new scar

Гельмут открывает шкафчик и достаёт аптечку. Шкафчик находится в ванной комнате, справа от зеркала. Он не смотрит в зеркало. Его сейчас не интересует собственное отражение. Он возвращается в гостиную и ещё раз внимательно оглядывает Джеймса. Тот лежит на диване, уставший и явно не готовый разговаривать. Впрочем, Джеймс всегда уставший и не готовый разговаривать. Но сейчас у него весьма глубокий порез прямо под ключицей, так что Гельмут, не обращая внимания на его угрюмый и не одобряющий всё происходящее взгляд, кладёт аптечку на кофейный столик, подхватывает лампу и ставит её ближе к дивану, затем приносит стул из кухни и садится рядом с Джеймсом. Затем тяжело вздыхает, возвращается в ванную, снова моет руки, возвращается к Джеймсу. Тот молчаливо наблюдает за этими перемещениями и хмурится. К этому Гельмут тоже уже привык. — Джеймс, сними футболку пожалуйста. — Зачем. Его голос полностью лишён вопросительной интонации, будто он не спрашивает, а приводит какой-то аргумент против. — Чтобы я мог зашить твою рану. — Это не рана, а просто порез. Само заживёт за пару дней. — Если зашью, заживёт быстрее, — Гельмут вздыхает, — Пожалуйста, позволь мне, Джеймс. Баки пристально смотрит на Гельмута. Он явно пытается что-то понять, но в их странном тандеме за чтение по лицам всегда отвечал барон. Вот и теперь Гельмут видит сомнение на лице Джеймса и знает, что тот в свою очередь не видит на его лице ничего, кроме вежливой учтивости. Его лицо сейчас выражает не больше, чем оно выражало в самолёте, когда он предлагал Джеймсу обед. Не больше, чем в Риге, когда он предлагал рахат лукум. И не больше, чем в Нью-Йорке, когда он предлагал купить Джеймсу квартиру получше и личный джет, чтобы не зависеть от МЕЧа. Баки тогда фыркнул и сказал, что всегда может просто воспользоваться его самолётом. Гельмут не стал спорить. Оэзник действительно по первому требованию предоставил бы самолёт Джеймсу. Таков был один из многих приказов, которые он получил по поводу сержанта Барнса. Баки не знал ни об одном из них. Лицо барона всегда выражало лишь вежливую учтивость, когда он беседовал с Джеймсом. Лишь однажды он позволил трещине пробежать по идеальному фасаду. Но тогда он сначала думал, что его жизнь окончится через несколько секунд, затем, что он проведёт остаток жизни в тюрьме. Более он не допускал подобной слабости. Вот и теперь Гельмут предоставляет Джеймсу возможность всматриваться сколько ему угодно, зная, что он ничего не найдёт. И барон, как всегда, прав. Джеймс издаёт невнятный звук, который, видимо, должен означать недовольство, садится и стягивает с себя футболку. Гельмут пододвигает стул ближе и поправляет лампу, чтобы она лучше освещала поле его будущих работ. Свет лампы тёплый и слишком слабый, и это его раздражает. Гельмут внимательно осматривает порез. Длинной сантиметров пятнадцать и для обычного человека достаточно глубокий. На самом бароне заживал бы не меньше нескольких недель. К тому же порез идёт поперёк линий Лангера, так что не будь Джеймс суперсолдатом, шрам бы точно остался. На бароне, например, остался бы. А может на бароне порез был бы ещё глубже, ведь скорость его реакций гораздо ниже, чем у Джеймса, и он не успел бы отклониться. Возможно, он был бы ниже и глубже, возможно он был бы последним для барона. Кто знает? Гельмут возвращается к действительности. Он достаёт антисептик, обрабатывает собственные руки, затем порез и кожу вокруг. Джеймс, кажется, хочет что-то сказать, наверное что-нибудь вроде “я и без антисептика ничем не заражусь”, но почему-то в этот раз решает сдержать своё ворчание. Неужели это благодарность? Гельмут мысленно усмехается и ставит на чувство неловкости от принятия чьей-то помощи. Его помощи. Он тянется за лидокаином. На этот раз Баки всё-таки решает высказаться. — Не надо. Не трать лишний раз. Всё равно на меня не подействует. Гельмут с сомнением осматривает глубину пореза, постукивает ногтем по ампуле, но всё же не спорит. — Как скажешь, Джеймс. Гельмут достаёт стерильную иглу, нить и начинает зашивать. Он наклоняется ещё ближе к Джеймсу, опирается локтем на подлокотник дивана. Ему было бы удобнее в другой позе, но он ничего не говорит Джеймсу. Его руки уже испачканы в крови. Он не обращает на это внимания. Их колени соприкасаются. Гельмут не думает об этом, лишь отмечает краем сознания. Его больше интересуют шрамы Баки. Порез находится под левой ключицей и пересекает несколько из расходящихся паутиной старых шрамов. Гельмут касается одной из этих светлых линий, когда в очередной раз пронзает иглой кожу. Джеймс никак не реагирует. Он вообще выглядит так, будто находится не здесь. Всякое выражение покинуло его лицо, как только барон взялся за иглу. Взгляд пустой, руки сложены на коленях и неестественно расслаблены для человека, которого штопают без анестетика. Даже привычная угрюмость ушла. Одна лишь пустота и тишина. Гельмуту любопытно, вспоминает ли Джеймс, как зашивали раны Зимнему Солдату? Или он ушёл ещё дальше и вспоминает войну, свою самую первую войну? Он не спрашивает Джеймса. Он знает, что не получит ответа. Он никогда не получает ответа. Гельмут чувствует запах пота и дешёвого одеколона и думает, что стоило отправить Джеймса в душ, прежде чем начинать урок кройки и шитья. Но они оба слишком устали и правильные алгоритмы некоторых действий выпали из их голов. Гельмут уверен, что после того, как он закончит свою работу, они просто свалятся каждый в свою кровать и уснут часов на пятнадцать. Он сам не спал уже сорок часов. Джеймс не делился подобной информацией, но Гельмут прикинул, что он бодрствует часов семьдесят, не меньше. Он уверен, что даже для суперсолдата полное отсутствие сна в течение трёх суток не лучшая идея. Конечно Джеймс может бодрствовать неделю и вполне эффективно драться. В определённых условиях даже больше недели. Барон читал его файлы, он знает все характеристики оружия. Гельмут не хочет применять их к человеку напротив. Закончив накладывать швы, он ещё раз обрабатывает порез антисептиком и накладывает повязку, закрепляя марлевую салфетку лейкопластырем. Джеймс всё ещё мысленно бродит где-то далеко и Гельмут позволяет себе маленькую слабость — он скользит пальцами по коже вокруг повязки, будто бы проверяя, что всё плотно закреплено. Он чувствует выпуклость шрамов кончиками пальцев. Когда он поднимает взгляд на лицо Джеймса, тот уже не смотрит в пустоту, он смотрит прямо на него и не отводит глаз. Гельмут не меняется в лице и заставляет себя спокойно убрать руку, слово ничего необычного не происходило, словно ему не хотелось отдёрнуть её, как смущённому мальчишке. Он собирает всё расставленное на кофейном столике обратно в аптечку, относит аптечку обратно в шкафчик в ванной, закрывает дверцу шкафчика. Моет руки. Раковина белая, кафель белый, свет белый. Вода розовая. Аптечка наверняка теперь красная. На дверце шкафчика отпечатки пальцев. Он снова забыл правильную последовательность действий. Он смывает следы крови с белой гладкой поверхности дверцы, выключает кран, вытирает руки и прислоняется лбом к холодному кафелю. Белому. Тихо вздыхает. Возвращается. — Тебе нужно что-нибудь ещё, Джеймс? Ужин, чай, вода? Могу предложить хороший коньяк. Баки качает головой. Если бы это были не сорок часов, а хотя бы тридцать, Гельмут бы настоял на совместном ужине или как минимум чашке бульона для каждого из них. Теперь же он лишь кивает, принимая ответ Баки. — Спокойной ночи, Джеймс. Он кивает в ответ. Гельмут на секунду задерживается, чуть сжимает пальцами ручку двери в гостиную, оборачивается. Он медлит с уходом, совсем тонкая морщинка между его бровей углубляется. Когда он наконец снова заговаривает, голос его звучит ровно, но пальцы крепко сжимают холодную металлическую ручку двери. Её острые углы врезаются в ладонь. — Спасибо за то, что закрыл меня от этого удара.