Провокации и последствия

Солнце палило так, будто хотело выжечь из них все нервы до последней капли. Совместный дружеский отдых казался идеей замечательной — просто потрясающей, — чтобы в итоге обернуться чем-то... Невообразимо скандальным. Даня стоял посреди номера, сжав кулаки. Его дыхание было неровным, а в глазах горел тот самый огонь, который Илья научился узнавать за последние дни. Гнев. Вызов. Жажда. — Мы не пойдем на пляж, — спокойно повторил Илья, даже не отрываясь от телефона. — Я забронировал экскурсию. — А еще че? — Даня резко дернул головой, черная челка хлестнула по лицу. — Хуй тебе отсосать, может? Он выпалил это так яростно, будто слова были раскаленными углями на языке. Губы дрожали, пальцы впились в край собственной футболки, готовые вот-вот рвануть ее в клочья. Илья медленно поднял взгляд. Даня в гневе был чертовски красив. Щеки пылали, глаза сверкали, кадык нервно дергался на тонкой шее. Илья чувствовал, как внизу живота закипает что-то тяжелое и горячее. — Отсоси, — сказал он нарочито медленно, растягивая слово. — Заебал мотать мне нервы, блять. Когда за слова отвечать планируешь? Данин взгляд на секунду дрогнул — будто он только сейчас осознал, во что вляпался. Но гордость не позволила отступить. — Пошел нахуй! Дверь захлопнулась с таким ужасающим грохотом, что стекла задрожали. Через секунду из коридора донеслось приглушенное, но все такое же яростное: — Урод! Илья усмехнулся. Номер-то все равно один на двоих. И он прекрасно знал, что Даня вернется. Может, позже. Может, после ужина, на который они всегда ходили вместе. А может — пьяным. И тогда Илья напомнит ему, что за слова надо отвечать. И Даня действительно возвращается пьяным. Дверь номера захлопывается за ним с такой силой, что по стене, кажется, все-таки ползут трещинки в штукатурке. Он стоит на пороге такой... Невообразимый. Дышит тяжело, неровно — не то от злости, не то от выпитого. Черные глаза, редкие бриллианты на бледной коже, сверкают дикой смесью ярости и чего-то еще... Чего-то голодного. Илья медленно откладывает телефон на тумбочку. Губы. Первое, что он замечает — губы. Искусанные, покрасневшие, с остатками чужой помады. Ядовитое удивление расползается по венам. "Вот сука", — проносится в голове, прежде чем он успевает это остановить. Илья почти бочком подбирается к Дане, который сейчас напоминает пороховую бочку. И не дай боже рванет. Но пьяный Даня существо непредсказуемое и на удивление настойчивое. Он прижимает Илью к двери с такой силой, что тот ощущает ручку двери, впивающуюся ему в поясницу. Его пальцы — дрожащие, горячие — нащупывают пряжку ремня, цепляются за нее, будто это единственное, что удерживает его в этом мире. Комната слегка плывет. Даня прикрывает глаза, а потом слепым котенком, ищущим тепла, тыкается куда-то Илье в шею. — Ты... — Осипов хрипло смеется, запрокидывая голову, когда Даня кусает пульс на его шее. Позволяет. Гладит любовно по темным волосам. — Долго собирался с духом? Ответом стал острый ноготь, царапающий кожу под рубашкой. Потом — рывок. Ремень со звоном расстегивается, молния шипит, сползая вниз. Илья застывает в восхищении. Вот сучонок. Так профессионально проигнорировать наличие ремня — это надо уметь. Такой прыти он не ожидает даже от трезвого Дани, а тут весь пропахший вином и ромом. А потом губы. Снова эти чертовы губы. Теперь они скользят по горячей коже его живота, вниз, оставляя мокрый след, опускаясь еще ниже, стремясь к упругой линии бедер, обтянутых черным хлопком. — Блять, — вырывается у Ильи, когда чужие зубы впиваются в резинку трусов. Даня смотрит снизу вверх — взгляд бешеный, наполненный греховным вызовом. И, не отрывая глаз, стягивает последнюю преграду, так и не задействовав руки. Отменная блядь. "Как в порно", — мелькает в голове у Ильи, прежде чем мысли полностью испаряются. Первое касание языком — осторожное, почти нерешительное. Даня чувствует, как под губами пульсирует жилка, как напрягается кожа, покрытая легкой солоноватой влагой. Вкус терпкий, отчетливо мужской — смесь морской соли, дорогого геля для душа и чего-то неуловимо, принадлежащего только Илье. Непроизвольный стон вырывается неожиданно, стоит языку скользнуть по чувствительной уздечке. Илья дергается, пальцами впивается в темные волосы — еще тяжелые и влажные от морской воды. "Таки сходил на пляж", — мелькает у Осипова в голове, прежде чем мысли окончательно расплываются в горячей волне возбуждения. — Не торопись, — шипит он, но голос уже предательски срывается. Даня качественно игнорирует просьбу. Зато берет глубже, чувствуя, как член увеличивается в размерах, как горло само раскрывается, принимая его. Слезы выступают на ресницах — то ли от нехватки воздуха, то ли от того, как чертовски правильно это ощущается. Руки Ильи путаются в его волосах — то ли отталкивая, то ли притягивая ближе. Даня закатывает глаза, наслаждаясь. Илья стонет — низко, по-звериному, когда язык скользит по вене. Вздрагивает всем телом, когда Даня специально расслабляет горло, позволяя войти еще глубже, а бедра непроизвольно двигаются, ища ритм. — Такой... едкий рот, — Илья напрягает пресс, голос срывается, — а работает... Охуенно... Даня причмокивает, нарочито громко, позволяя слюне стечь по стволу. Он смотрит снизу вверх, ловя потемневший взгляд Осипова, прежде чем обхватывает основание рукой, ритмично сжимая. Тут же находит применение и второй руке — играет с яичками, слегка сдавливая. И снова берет в рот — до самого основания, носом уткнувшись в лобок. Илья резко дергает его за волосы: — Я... Но Даня не отпускает. Вопреки лишь усиливает давление языком под головкой, глотает глубже, чувствуя, как дергается в горле. В отместку за утреннюю ссору стискивает пальцы у основания, но сразу отпускает. Илья кончает с подавленным рыком, пальцы судорожно сжимаются в его волосах. Даня принимает все, только в конце позволяя капле просочиться из уголка рта — демонстративно по-блядски облизывает губы. — Доволен? — хрипит он, вытирая подбородок. Горло першит. Илья, все еще дрожащий, резко тянет его вверх — в поцелуй, где смешаны вкусы соли, спермы и их общей ярости. Комната неожиданно закручивается, чтобы теперь дверь оказалась под спиной Дани. Но ему, кажется, вовсе не до этого — Илья прижимает его так, что между их телами не остается ни сантиметра свободного пространства. Горячее дыхание обжигает шею, влажные губы скользят по пульсирующему местечку под ухом, где кожа особенно тонкая. — Я и так весь пропах тобой, — ворчит Даня, но голос срывается, превращаясь в стон, когда зубы впиваются в нежную кожу под ключицей. — С-с-сука... Илья не отвечает. Вместо этого он прижимается бедром, заставляя почувствовать всю твердую длину своего возбуждения. Нежно проводит языком по только что оставленному укусу, чувствуя, как под кожей дрожит Данин пульс, а потом перемещается выше — к горлу, к тому самому месту, которое будет видно из-под любой футболки. Новый укус резкий, демонстративный. Даня крупно вздрагивает всем телом, ногти впиваются в чужие плечи, оставляя на них четкие красные полосы. — Ревнуешь? — пытается дразниться Даня, но голос уже предательски дрожит. Илья отвечает движением бедер, медленным, давящим, заставляя почувствовать каждую прожилку своего возбуждения через одну только тонкую ткань шорт. Самого-то его оставили без штанов. — Хочу, чтобы все знали, чей ты. Он оттягивает ворот Даниной футболки, обнажая чувствительный участок между шеей и плечом. Кожа там розовая, теплая, чуть влажная от пота. Илья вдыхает этот запах — море, солнце, его Даня, — а потом с отдушиной кусает. — Уже... И так знают... — стонет Даня, выгибаясь, прижимаясь крепче, даже не пытаясь вырваться. — Мало. Руки Ильи скользят под футболкой, сжимая талию, наверняка оставляют синяки. Даня запрокидывает голову, несильно ударяясь затылком о дверь. В глазах темнеет от смеси боли, нарастающего удовольствия и алкоголя. Илья чувствует, как под его губами учащается пульс. Фыркает. И тянет вглубь номера, к постели, не позволяя даже собрать все углы. Утром золотистые солнечные лучи, пробивающиеся сквозь полупрозрачные шторы, кажутся Дане настоящей пыткой. Он зажмуривается, но свет продолжает давить на веки, заставляя морщиться. Одеяло пахнет сексом и дорогим одеколоном Ильи — терпким, с нотками бергамота. Даня пытается сглотнуть, но во рту пересохло, будто он всю ночь жевал вату. Язык прилипает к небу, а в горле — солоноватый привкус, от которого по спине бегут мурашки. Память возвращается обрывками: пьяная ярость, глупый поцелуй с барменшей, отправившей его на подвиги с бутылкой чего-то явно крепкого. Илья, прижатый к двери, собственные дрожащие пальцы на чужом ремне. Горячий, живой вкус на языке. Он сам, прижатый все к той же двери. Даня стонет и переворачивается на бок, но это ошибка — простынь разочаровывающе холодная там, где лежал Илья. Даня сжимается под одеялом, чувствуя, как жжет кожа на шее и плечах. Он знает, что там, даже не надо в зеркало смотреть. Фиолетовые метки, отпечатки зубов, синяки от пальцев. "Как дикое животное пометил, блять... А я чем лучше..." Из ванной донеслись звуки душа и звонкий голос Ильи, который напевает что-то слишком радостное по мнению Дани, у которого отчаянно продолжала болеть голова. Юноша решает раскрыть глаза еще раз. На тумбочке стоит слегка запотевший стакан воды и таблетки от головной боли. Рядом — записка: "Завтрак в 10. Не кисни)" И подпись: "Твой" Даня накрывается подушкой, но в уголке рта уже дрожит улыбка. Хорошо все-таки получилось. А Илья в душе натирает ладонью следы от Даниных зубов на своем плече и ухмыляется. Да, определенно хорошо.