Сцены, которых не было

Екатерина вышла в прямой эфир из номера отеля в одном из гастрольных городов. К эфиру должен был подключиться Пётр, который десять минут назад уже пытался дать заднюю и лечь спать. Но Катя была бы не Катей. — Сейчас пойду к нему в номер, — приговаривала она, шагая по коридору отеля. — Застанем Петю в трусах! — рассмеялась. Пять секунд ходьбы. Три коротких стука. — Я голый! — раздалось с той стороны двери. — Голый он, слышали? Открывай давай! — наигранно сердито крикнула Катя. Через пару секунд дверь распахнулась. Перед ней и зрителями на том конце экрана стоял Пётр — в футболке и пижамных штанах. Какой домашний, — промелькнуло у Кати в голове. — Ну и чего у тебя там не получается? — Не знаю… Не могу подключиться, я же древний, — устало усмехнулся он. — Пойдём. — Куда? — удивлённо поднял бровь Пётр. — Ко мне в номер. Там и проведём прямой эфир, — сказала Катя и уже шагала в обратную сторону. — Только если обещаешь не приставать! — крикнул он ей в спину и послушно пошёл. — Не обещаю, — обернулась она, весело взглянув на мужчину. Зайдя в номер, они устроились на кровати, облокотившись на изголовье. Вопросы сыпались в чат, один за другим. Сотни приветов и два человека, слишком близко сидящих рядом на кровати. Сидели бы на диване — но судьба его не предусмотрела. Пётр честно пытался читать каждое сообщение, хотя бы про себя. — Екатерина Юрьевна, вы почему такая красивая? — прочёл он вслух, перебив Катю. Она замолчала, расплылась в улыбке, прищурилась, вглядываясь в экран. А он в это время смотрел не на телефон. На неё. Сначала на глаза. Потом на губы. Потом снова на глаза. Эфир был коротким. Катя отключила телефон и прикрыла глаза. Её голова сама собой опустилась на его плечо. Он, не раздумывая, прижался щекой к её лбу. Щека была немного небритой, но тёплой. Минуты три — тишина. Потом Пётр тихо пробормотал, не открывая глаз: — Кать… а действительно… ты чего такая красивая? — Видишь, какая у тебя киношная жена. Гордись. — Я вообще самый счастливый мужчина на свете. Обладаю самой прекрасной женщиной. — Он обнял её за плечи, повернув лицом к себе. — Жаль, что только на сцене, — шепнул и поцеловал в макушку. Катя открыла глаза минут через пятнадцать. Пётр спал. Дышал спокойно. Обнимал так нежно, будто знал, как это важно. "Почему 27 лет назад я не обратила на тебя внимания? Что бы было, если бы тогда я заметила тебя в толпе наших однокурсников?" — думала она, поглаживая его по груди. — Петь… Пе-еть, — прошептала. — М-м? — Ты уже спишь? Иди к себе, завтра рано вставать. — Не хочу никуда идти. Там Обласов через стенку храпит, — пробормотал он. — Ты же просил тебя не домогаться, — хихикнула Катя, вставая с кровати. Пётр приоткрыл глаз. Свет торшера освещал её силуэт — она развязывала пояс махрового халата. Под ним — полупрозрачная чёрная комбинация. Он, обычно остроумный и быстрый на язык, замер. Глотнул воздух. И тут же зажмурился. Вроде бы вовремя. Вроде бы «не заметила». Катя усмехнулась и подошла к торшеру. Щелчок и комната погрузилась во тьму. — Боже… Я что, ослеп от твоей красоты? — пробормотал он. Катя не ответила. Сама не до конца понимая, что происходит, но и не желая делать шаг назад. Они всегда были «просто друзья». Друзья, которые могут целоваться — по сценарию. Шутить — с романтическими нотками. Быть близкими — но не вместе. Для его жены. Для коллег. Для зрителей. Для всех, кроме… него самого. Его руки в сценах с каждым годом держали её все крепче. Его взгляды задерживались дольше. Его ревность к Гоше, к другим... не пряталась. Его «спонтанные» приезды на её концерты — давно стали привычкой. Для всех — просто друзья. Кроме них самих. Кроме этой комнаты. Катя смотрела на него. — Я правильно понимаю, что покидать мой номер ты не собираешься? — Ты сама меня позвала. — Провести эфир. — Господи, женщина, просто ляг спать, — фыркнул он, залезая под одеяло и подняв край. Она легла. Спиной к нему. Он укрыл её и обнял. Она взяла его руку и положила себе под голову. Как будто бы они всегда так засыпали. Под одеялом было тепло. Пётр зарывался в её волосы, чуть слышно мурлыкая. Их дыхание смешалось. Вскоре они уснули — наверное, самым крепким сном за долгое время. На прикроватной тумбочке часы показывали 04:37. Пётр открыл глаза, нахмурился. Рука онемела. Он приподнялся и увидел Катю, прижавшуюся к нему. Глаза скользнули по её телу, остановились на бёдрах. Он судорожно сглотнул. Очень не вовремя прилила кровь. Аккуратно освободив руку, он сел, потер лицо ладонями, встал и нащупал на столе бутылку воды. Треск пластика. — Разбудил? — прошептал он. Катя улыбнулась, взяла у него бутылку, сделала глоток. — Рановато ты встал. Нам только в девять выезжать. Пётр уставился на её губы. — Меня разбудило желание, — хрипло ответил. — Ну… жажда, если быть точнее, — расплылся в улыбке. — Жажда, значит… — Катя вскинула бровь. — Ну и как, утолил? — Честно? Нет. Он всё ещё смотрел на неё. И это был не тот мягкий, уютный взгляд, которым говорят «я рядом». Этот — прожигал. Будто в Петре оборвались тормоза, и разум остался где-то в коридоре вместе с «неприставаниями». Катя всё поняла ещё до того, как он шагнул к ней. Даже раньше — когда он не отрывал взгляда от её губ. — Тебе, наверное, стоит уйти, — сказала она. Голос дрожал, но не от страха. — Конечно. Немедленно. — Он подошёл ближе. — Только сначала… — Он резко замолчал. Пауза, короткая, электрическая. Катя стояла в черной комбинации, с мокрыми от воды губами, а волосы лежали в хаосе на плечах. Пётр не выдержал — подошёл вплотную, быстро, как будто боялся, что сам себя остановит, если замедлится. — Господи, — выдохнул он, обжигая ее лицо горячим воздухом. — Ну почему, Кать. Почему ты — это ты? — Потому что тебя Бог решил наказать, — прошептала она, и их губы встретились. Поцелуй был грубым. Без театра. Без финта. Он словно вырвался наружу после долгих лет репетиций. Их зубы почти столкнулись, когда он притянул её к себе, вжав всей грудью, как будто пытался растворить эту женщину в себе. Катя не оттолкнула — наоборот, вцепилась пальцами в его футболку, будто в спасательный круг. Они шатнулись, почти врезались в край кровати. Она засмеялась — нервно, сбито, ища его губы снова. — Это самый неподходящий момент для этого, — выдохнула она сквозь поцелуи. — Идеальный, — пробормотал он, целуя её шею. — Мы оба без сна, без сил и без мозгов. Идеально. Он прижал её к стене — не больно, но так, чтобы почувствовать: она не уйдёт. Катя тяжело дышала, прикусывая губу, и смотрела на него снизу вверх. — Мы завтра проснёмся и пожалеем, — сказала она. — Подумаем об этом завтра.  Она сняла с него футболку. Быстро. Как человек, у которого нет больше времени. Он стянул с нее комбинацию, отбросив ее куда-то на пол, даже не глядя. Каждое прикосновение — нервное, как будто кто-то должен был сейчас постучать в дверь и всё оборвать. Каждый вздох — срывался. Он целовал её ключицы, плечи, словно запоминая наощупь то, чего ему никогда не позволят. Катя отвечала с тем же отчаянным желанием, которое всегда прятала за иронией и крепким кофе. — Ты не мой, — прошептала она, уже лёжа на спине. — Но сейчас… просто не отпускай. Он накрыл её своим телом, не отвечая. Только взгляд. Горящий. Безумный. Её пальцы вцепились в его спину. Желание между ними было как сухой хворост в летнем лесу — стоило появиться одной искре, и всё вокруг вспыхнуло мгновенно, безжалостно, не оставив ни дороги назад, ни времени подумать.