Сцены, которых не было

Наше время. Шапка 8 сезона «Скорой помощи». Вечер медленно перетекал в ночь. Пётр сидел за столом на «Шапке» восьмого сезона. Ладонь лениво крутила в руках стакан, янтарная жидкость в нём покачивалась, цепляя свет ламп. Он лениво улыбался коллегам, иногда смеялся над шутками. Музыка медленно вливалась в уши, приглушая всё лишнее. После очередной шутки Стёпы он засмеялся, переводя взгляд на другой конец зала. И там зацепился. Голубые глаза. Аккуратный нос. Красные от помады губы. Оголённые плечи. Мозг собрал картинку в целое. Катя смеялась — звонко, искренне, как ребёнок. Сердце пропустило удар. Один. Второй. В голове Пети, как будто кто-то включил старый кинопроектор, вспыхнуло и заработало. Картинки из прошлого начали медленно поглощать его, затягивая в то, что он давно пытался спрятать. Зима. Гастроли спектакля «Неслучайная попутчица». Всё шло замечательно. Публика принимала их на ура. За кулисами вытирали пот со лба, смеялись до слёз. У них была невероятная команда. И всё шло прекрасно до той сцены, где Петя и Катя танцевали. Танец — аллегория к постельной сцене. Свет гас, оставляя только красный, как кровь, прожектор. Воздух был густой, тягучий. — А я просто Андрей Богданов… — сказал он. Красное полотенце вылетело из его рук, словно красная тряпка для быка. Он рванул Катю за талию. Она не ожидала. Его губы нашли её губы. Попадание. Мозг отключился, в теле поднялась волна, от кончиков пальцев до макушки. За кулисами, казалось, никто не дышал. Он притянул её к себе, уложил на пол. Если бы разум был рядом, он бы вспомнил, что нужно лечь сбоку, сделать перекат, прижаться спиной. Но разум был пленён. Он накрыл её телом. Вёл влажными губами по подбородку, по шее, спускаясь в ложбинку между ключиц. Ниже. Катя поддалась. Дыхание перехватило, в животе сжалось. Нога сама обвила его спину. Её взгляд метнулся в сторону кулис — там стояла Юля Максимова, руки крестом, как стоп-сигнал. Секунда. Катины пальцы нашли его голову, потянули за ворот олимпийки, притянули ближе. Шёпот, едва слышный даже для него: — Остановись… Слово ударило, как ледяная вода в крещенский день. Он перекатился, прижались спинами. Звуковик наконец запустил дорожку с их мысленным диалогом. А они просто пытались отдышаться. Наше время. Шапка. — Петь, освежить? — Саша держал в руках бутылку виски. — Давай, — кивнул он, и снова нырнул в воспоминания. Самолёт в Москву после гастролей. Они всегда сидели рядом. То Катя регистрировала места, то он в аэропорту говорил регистраторам, что боится летать, и ей придётся держать его за руку весь полёт. Город, из которого вылетали, был с маленьким аэропортом. Телетрапов не было — пассажиров подвозили на автобусах или вели пешком. Они стояли на бетонной площадке перед самолётом. Мороз смешивался с паром изо рта. Катя обнимала себя, дрожала. Петя, нарушая все правила, докуривал прямо там. Заметив её движения, затушил сигарету, подошёл: — Замёрзла? — в голосе было чистое беспокойство. — Вообще… дубак, — зуб на зуб не попадал. Он без слов притянул её к себе, одной рукой за голову, другой за плечо. Спустя какое то время понял, что так не согреет. Взял за руку и быстрым шагом повёл к трапу, обходя толпу. Громко, на весь холодный воздух: — Пропустите! Вперёд только женщины с детьми и красивые замерзающие артистки! Кто-то в толпе засмеялся, но никто не возразил. Подведя её к лестнице, он дождался, пока она сделает первый шаг. — Петь?.. — тихо. — Только женщины и дети, Катюш. Давай быстрее. — улыбнулся и рукой подгонял её. Он провожал взглядом её силуэт, пока она не скрылась в проёме. Зашёл последним, кивнул экипажу. — О, ты уже здесь. Я думал, придётся искать тебя в кабине пилотов, — рассмеялся он, усаживаясь рядом. — Зачем мне пилоты, когда у меня тут свой и пилот, и врач, и опер и все в одном мужчине — тихо ответила она, застёгивая ремень. Мягкая улыбка тронула его губы.  — Согрелась? — он повернулся к ней. — Да, спасибо. — она слегка прижалась виском к его плечу. Он кивнул, вставил наушник, уставился в никуда. На взлёте она сжала его руку — как всегда. Через полчаса в воздухе отстегнула ремень. Еще через пять минут он заметил, что она засыпает. Поднял подлокотник, обнял за плечи, потянул на себя: — Ложись. Отдохни. В ответ — тёплый выдох, её голова на его груди. Наше время. Шапка. Воспоминание о полёте было тёплым. Но за ним пришло другое, жгучее. Он сделал глоток виски, обжигая горло. После прилёта в Москву. Выйдя из аэропорта, все начали расходиться. — Всем пока! — Катя улыбнулась, направляясь к такси. Петя курил, не отрывая от неё взгляда. Она обернулась, поймала его глаза, подошла почти вплотную: — С тобой просто «пока» не получается… — обняла за шею. — Да, я такой, — он притянул её за талию. Десять секунд. Ни много для влюблённых, ни мало для друзей. Лёгкий поцелуй в щёку. — Пока. — Пока, Катюнь. Полночь. Дом. Чемодан стоит в прихожей, мокрый от снега, как чужак, не решившийся войти. Петя тихо захлопывает дверь — будто этим может приглушить гул в голове, накопившийся за дни гастролей. На кухне горит одинокий жёлтый свет. Жена стоит у чайника, ладонями обхватив кружку. Спина прямая. Силуэт знакомый до боли. Он подходит сзади, кладёт ладонь на её плечо. — Привет… — тихо, как будто боится потревожить. — Привет. — она оборачивает голову, целует его в щёку. Лёгкое касание, без веса. — Васька спит? — он говорит шёпотом. — Конечно. Время видел? Он кивает. — Голова не думает… устал. — Как прошло? — она чуть кивает на его кофту. — Всё хорошо, — отвечает он, стягивая молнию. Кофта мягко ложится в её руки. Пальцы жены машинально разглаживают ткань. И вдруг замирают. Лёгкое движение — и кофта подносится к лицу. Глубокий вдох. Ещё один. Её глаза медленно меняются. — Катины духи… — голос ровный, но холодный. — Впрочем, как и всегда. И в ту же секунду этот запах ударяет и Петра. Он уже не на кухне. Снег. Площадка перед самолётом. Катя дрожит, обнимая себя за плечи. — Замерзла? — его голос срывается от беспокойства. — Дубак… — зуб на зуб не попадает. Он берёт её за руку, уводит в обход толпы. — Пропустите! Только женщины с детьми и красивые замерзающие артистки! — смех вокруг, но он слышит только её дыхание. Ступени трапа. Её взгляд через плечо. — Петь?.. Он улыбается. — Только женщины и дети, Катюш. Иди. Салон самолёта. Её голова на его груди. Тёплый выдох. Он вдыхает её волосы — и теперь этот запах здесь, в кухне, в руках его жены. — Ты ошибаешься… — выдавливает он, возвращаясь в реальность. — Нет, — она улыбается устало. — Я чувствую этот запах годами. Он въелся в ткань… и в тебя. Он хочет коснуться её руки, но она отступает. — Давай так: мы остаёмся родителями Васьки. И только. Внутри у него всё падает вниз, как при турбулентности, когда отрывает от кресла. — Ты серьёзно?.. — Абсолютно, Петь. Я устала ждать тебя из этих поездок, куда я не могу попасть. Чайник щёлкает, отмеряя им новую жизнь. Она аккуратно кладёт его кофту на край стола, как чужую вещь. — Чай будешь? — голос ровный, но уже без тепла. Он молчит. Запах духов всё ещё стоит в воздухе. Но теперь он пахнет не Катиным теплом, а концом. Наше время. Шапка.  Пётр вскинул голову вверх, тяжело выдохнув. Впервые за несколько лет он вспомнил тот разговор. И тяжесть той ночи вернулась, будто камень опустился в грудь. Медленно поднявшись, он прошёл в туалет. Открыл кран, подставил ладони под ледяную струю и зачерпнул воду. Резко плеснул себе в лицо — словно нырнул в реку, надеясь смыть не усталость, а гул, что раздавался внутри, не давая покоя. Спустя месяц после разговора с женой. Он крепко выпил в тот день. Бракоразводный процесс был запущен, и он, кажется, уже даже смирился с этим. Но смирение оказалось фальшивым: душа болела, сердце ломало. Виски в баре хорошего друга не помог забыться — он помог решиться. Сделать тот шаг, который зрел внутри уже слишком долго. Полбутылки ушло, когда Петя вышел на улицу покурить. Дым густо клубился, растворяясь в холодном воздухе. В голове гудело, но именно в этот момент он услышал внутри себя щелчок. Не громкий, не явный — почти незаметный. Но точный. Как знак. Как приказ. Как будто кто-то на ухо шепнул: «Сейчас. Именно сейчас». Пальцы сами набрали сообщение. «Привет. Спишь?» Ответ пришёл почти мгновенно: «Привет. Нет.» Словно они каждый вечер так переписывались. Буднично, просто. «Как дети?» «Хорошо. На дачу с Машей уехали. У тебя что-то случилось?» «Случилось. Заеду?» «Конечно». Он зашёл обратно в бар, допил остаток в бокале, рассчитался. Через час стоял у её дома. Свет в окне первого этажа горел тускло. Он знал это окно — знал слишком хорошо. Домофон. Ни «Кто там?», ни паузы. Только щелчок. Она ждала. Он поднялся и замер в парадной. Десять секунд — и дверь открылась. Катя. В белой футболке и шортах. Босая. На лице беспокойство, в глазах — что-то, что он боялся назвать надеждой. Молчание. Только их взгляды, как два якоря, зацепились друг за друга. Он сделал шаг. Виски бил волнами, глаза были тёмные, почти чёрные. Он ухватился за дверную ручку, будто за опору. Катя, испугавшись, что он упадёт, схватила его за руку. — Ты пил, что ли? — нахмурилась она. — Не об этом сейчас речь, — хрипло выдохнул он, и голос его гулко ударился о стены парадной. Поняв, что дело пахнет керосином, Катя резко потянула его внутрь. Щёлкнул замок. Он уже осел по стене, тяжело дыша. Она присела рядом, ладонью провела по его лбу, заставляя поднять на неё взгляд. — Петь… ну что такое? Что случилось? Он смотрел прямо в её глаза. Секунда. Две. И вдруг резко: — Ты. Как будто это слово копилось в нём всю жизнь. Рвано. Острым ножом. Он схватил её за лицо и прижал к себе, находя её губы. Катя не ожидала. Они рухнули на пол. Она упиралась ладонями в его плечи, пытаясь остановить, но Петя был не просто пьян. Он был полон жажды, оголённой боли. Жадно впивался в её губы, и вкус виски обжигал её, как пламя. Она пыталась… Но это был не просто мужчина. Это был её Петя. Тот, о ком она думала в тишине ночей. Тот, кто появлялся в её мыслях в самые светлые минуты. Тот, о ком плакала её муза, рождая песни. Её Петя. Катя сдалась. Ответила. Стало душно. Его губы и горячее дыхание жгли её шею. Его ладонь с силой скользнула по её оголённой ноге. Она цеплялась за его плечи, будто за спасение. С улицы вдруг взвыла сигнализация машины. Этот звук выдернул её в реальность. Она резко оттолкнула его. Перекатилась. Оказалась сверху. Прижала его запястья к полу, склоняясь так низко, что он чувствовал на лице её волосы, её дыхание. — Я внимательно тебя слушаю… — её голос был хриплым, надломленным. Он сглотнул. Его руки были зажаты, но пальцы рвались коснуться её. — Моя жена подала на развод, — выдохнул он, глядя прямо ей в глаза. — Всё. Конец. Нас больше нет. Меня больше ничего не держит. Катя вскинула брови, но не отпустила. — И что, ты думаешь, это повод вот так врываться ко мне? — Нет, — он дёрнулся, но не вырвался. — Повод — это ты. Всегда была ты. Катя… я больше не могу это держать. Я не хочу. Я хочу тебя. Только тебя. Он резко поднял голову, дотянулся до её губ. Поцелуй вышел таким, что даже её сопротивление дрогнуло. Она оторвалась первой. Встала. — Хватит. — развернулась и быстрыми шагами ушла на кухню. Он остался лежать в коридоре. Несколько секунд — только его дыхание. Потом он поднялся и пошёл за ней. Шаги были тяжёлые, но целеустремлённые. В кухне горела приглушённая лампа над столом, её свет мягко ложился на Катю. Она стояла к нему спиной, обеими руками вцепившись в столешницу, как будто держала саму себя, лишь бы не сорваться. Плечи чуть дрожали, дыхание было сбивчивым. Петя подошёл вплотную. Его руки легли поверх её рук, сильные пальцы обхватили её запястья. — Ты слышишь меня, Кать? — выдыхал он в ее волосы. Голос был низким, хриплым, но уверенным. — Жена разводится со мной. Всё. Никаких «потом», никаких «нельзя». Меня больше ничего не держит. Она не обернулась. Только закрыла глаза, словно пытаясь сдержать рвущийся изнутри ответ. Он развернул её резким движением, будто сорвал последний замок. Катя оказалась прямо перед ним, почти прижатая к столешнице. — Петь… — выдохнула она, но договорить не смогла. Он спиной вёл её к столу, ладони жгли талию. Резко поднял, посадил на край — её ноги сами обвили его бёдра. — Вот чего я хочу, — прошептал он, наклоняясь к её губам. — Тебя. Всегда хотел. И сейчас не собираюсь останавливаться. Катя пыталась что-то возразить, но стоило его губам коснуться её губ — и она сдалась. Поцелуй был жадным, резким, полным накопленного за годы желания. Она вцепилась в его волосы, притягивая к себе ещё сильнее. Его руки скользнули по её бёдрам, вверх по линии ног, пальцы жадно сжимали её кожу, будто боялись, что она исчезнет. — Мы не можем… — хрипло прошептала она, но её руки уже дрожали, скользя по его спине. — Можем. Всё можем. — он целовал её шею, плечо, каждый сантиметр кожи, на который успевал дотянуться. Она запрокинула голову. Дыхание стало горячим, частым. Его ладонь сжала её бедро, подтягивая ближе к краю стола. Их движения становились всё более резкими, голодными. Весь мир сузился до этой кухни, до стука их сердец и приглушённых вздохов. Стол под ними слегка дрожал, но им было всё равно. Петя жадно срывал с неё остатки сопротивления, она отвечала тем же, будто впервые позволила себе переступить черту. Каждое прикосновение становилось глубже, каждое движение — откровеннее. И вот уже не было ни слов, ни мыслей. Только двое, которые слишком долго ждали этого момента, чтобы остановиться. Катя сидела на столешнице, его руки крепко держали её, будто боялись, что она снова попытается оттолкнуть. Но теперь она не отталкивала. Наоборот — сама притянула его ближе, впиваясь в его губы так, что дыхания не хватало обоим. Он провёл ладонью по её спине, скользнул ниже, и Катя выгнулась, вцепившись пальцами в его плечи. Горячее дыхание, торопливые поцелуи — они будто соревновались, кто жаднее, кто сильнее, кто больше готов потерять голову. — С ума сойду с тобой, — выдохнул он ей прямо в губы. — Уже., — едва слышно ответила она, и сама сорвала с него рубашку. Ткань шуршала, пуговицы отлетали куда-то в темноту кухни, но им было всё равно. Он целовал её шею, плечи, грудь, жадно, словно хотел восполнить все годы, когда держал это в себе. Катя зажмурила глаза, запрокинула голову назад, и тихий стон вырвался сам, без её воли. Петя жадно прижался к ней, его руки скользнули по коже, горячие и нетерпеливые. Она дрожала от каждого его прикосновения, но сама тянулась навстречу, словно боялась, что если сейчас остановится — больше никогда не решится. — Кать… — его голос был сдавленным, низким, почти рычанием. —  Не могу больше. Ее пальцы молчаливо скользнули по его груди, вниз, и он едва не потерял контроль. Он приподнял её, сдвинул ближе к краю столешницы, их тела сошлись в резком, отчаянном движении. Она всхлипнула — от боли, от облегчения, от того, что это наконец случилось. Он замер на секунду, прижимая лоб к её лбу, тяжело дыша. — Скажи, что ты хочешь этого… — прошептал он. — Хочу. Только тебя. — её голос дрожал, но в глазах было слишком много правды. И дальше не было больше никаких слов. Только движения, всё быстрее, всё сильнее. Его руки держали её за бёдра, её ногти оставляли царапины на его спине. Они тонули друг в друге, в этой страсти, которая слишком долго копилась. Кухня наполнилась их дыханием, её глухими стонами, его низким шёпотом. Мир сузился до одного этого момента — когда двое, наконец, перестали сопротивляться себе и сделали то, к чему жизнь вела их годами. Когда всё стихло, она всё ещё сидела на столешнице, прижавшись к нему. Он держал её за талию, не отпуская, будто боялся, что если отпустит — она растворится. Она уткнулась лицом ему в плечо, и он впервые за долгое время почувствовал, что живёт. Наше время. Шапка. Он поднял взгляд на зеркало. В отражении — красные глаза, сжатая челюсть, брызги на щеках. Но чем дольше он смотрел, тем отчётливее понимал: это уже не он. Тот мужчина из отражения был чужим, с отягощённым прошлым, с грузом решений, за которые он до сих пор не простил себя. И в какой-то миг Пётр поймал себя на том, что ждёт — будто отражение моргнёт первым. Утро после первой ночи вместе. Его вырвало из сна прикосновение — тёплая, мягкая ладонь лениво скользила по его голове. Он лежал на животе, руки утонули под подушкой. Не открывая глаз, он расплылся в улыбке. — Я что, в раю? — протянул он сонно, переворачиваясь на бок. Катя тихо засмеялась. Он медленно потянул её на себя, прижал ладонь к спине. Его нос жадно втягивал запах её волос. Катя провела рукой по его щеке и улыбнулась: — Всё лицо мне расцарапал своей щетиной. — Привыкай. Теперь так будет всегда, — шепнул он, открывая глаза и встречая её взгляд. Забирая его полностью. Они смотрели друг на друга молча, пока её голос не разорвал это безмятежное мгновение. — Поговорим? — её глаза из нежных стали тревожными. Петя откинулся на спину, прикрыл лицо рукой. Тяжёлый выдох рассёк тишину. — Можно я сначала в душ? — Можно, — мягко ответила Катя, вставая с кровати. Он стоял в душевой, опираясь рукой о стену. Тёплая вода из тропического душа обнимала его, забирая остатки тревоги. Капли быстро скатывались по волосам, по лицу, по шее, по спине. Он стоял так долго, даже не открывая глаз, пока не услышал, как открылась дверь ванной. Он повернул голову. Стекло душевой кабины запотело. Провёл ладонью, стирая пелену. И сердце ухнуло вниз. Катя стояла полностью обнажённая. Он замер. Дыхание остановилось. Она шагнула ближе, и дверца душевой со скрипом откатилась в сторону. — Пустишь? — её голос был почти шёпотом, но в нём не было сомнений. Он не ответил. Просто притянул её к себе. Её руки сомкнулись на его затылке, и поцелуй взорвался в ту же секунду. Жадный, обжигающий, без права на отступление. Она прикусила его губу, он глухо застонал, прижимая её к стене. Разомкнуть губы было равносильно смерти. Он не позволил. Подхватил её ногу, затем вторую. Её тело откликнулось мгновенно, ноги обвились вокруг его бёдер. Он подкинул её чуть выше, ловя идеальную высоту. Она чувствовала, как он скользит между её губ, разрезая каждую нервную клеточку предвкушением. Он опустил руку ниже, направил. Ни секунды на прелюдию больше не осталось. Рывок. Он вошёл. Катя вздрогнула всем телом. Его движения, сначала плавные, словно он хотел раствориться в ней, прочувствовать её целиком. Но стоило ей застонать и вцепиться пальцами в его волосы, как в нём сорвало все тормоза. Толчки становились жёстче. Вода стекала по их телам, смешиваясь с потом. Он жадно ловил её губы, прерываясь лишь на хриплое дыхание. — Моя… девочка… — прошептал он, целуя её шею, слизывая капли воды с кожи. Она не отвечала. Только дрожала, захлёбываясь в его ритме. Её ногти оставляли царапины на его спине, будто она боялась отпустить, боялась потерять. Он ускорился, прижимая её крепче, полностью захватывая её тело своим. Она вскинула голову назад, и его имя сорвалось с её губ в крик, сдержать который было невозможно. Его накрыла волна. Он замер, прижимаясь к ней, отдав ей всё, что в нём было. Их тела содрогались вместе, растворяясь друг в друге, пока не осталась только тишина и шум воды. Он держал её, не позволяя соскользнуть, и прижимал к себе так, словно мир мог исчезнуть в любую секунду. Наше время. Шапка. Он выключил воду. Развернулся, ухватившись руками за край раковины. Холодная плитка впивалась в ладони, но это не помогало. Воспоминания рвались в реальность, каждый обрывок — как удар в виски. Разговор после душа. Катя вышла первой. Завязала пояс халата, оглянулась. Петя стоял, вытираясь полотенцем. Его взгляд цеплялся за неё — настойчивый, с хитрой тенью улыбки, будто он что-то уже решил для себя. Полотенце скользило по плечам, собирая капли. Катя сняла турку с плиты, поймала поднимающуюся гущу. Налила кофе. Услышав шаги за спиной, обернулась и протянула ему чашку. Он взял осторожно, но не отводя глаз от её лица. Сделал глоток. Горечь обожгла язык — предвестник тяжёлого разговора. Он нахмурился. — Кать… — голос сел, будто от усталости, — я не могу дать тебе того, что ты заслуживаешь. Сейчас… ничего, кроме себя. — Вот оно что… — её губы тронула горькая усмешка. Она поставила чашку на стол и облокотилась, сцепив пальцы за краем. — Продолжай. Он перевёл взгляд в сторону, боясь утонуть в её глазах. — Васька ещё слишком маленькая…такой ранимый возраст — запнулся, словно оправдывался перед самим собой. — Я разведусь, Кать. Но для нее всё должно остаться по-прежнему. — Он сжал губы и почти выдохнул, как признание самому себе: — В принципе, это несложно… Просто не снимать кольцо и иногда появляться в доме, где меня и так почти нет. Он поднял на неё глаза. Она молчала. Смотрела так, будто искала опору, которую он не мог дать. Не выдержал. Подошёл вплотную. Лбом прижался к её лбу. Её руки легли на его щеки, его — сомкнулись на талии. Он сглотнул, закрыл глаза. — Скажи хоть что-нибудь… — почти сорвалось шёпотом. — Ты очень хороший отец, Петь, — её голос был мягким, но дрожал. Большой палец гладил его скулу. — Но… — Но?.. — он вздрогнул, как от удара. — Но тебе нужно уйти. Пётр резко сжал челюсти. Его взгляд врезался в её глаза, в которых уже стояла влага. Но он отступил. Пауза. Две минуты гробовой тишины. Ни одного движения. Они будто замерли в разных мирах, стоя в одном пространстве. Он провёл ладонями по лицу. — Прости меня, Кать… Дурак я. — Это да, — её голос был тихим, но дрожащим. И вдруг оба засмеялись — нервно, с надрывом, почти истерично. Смех заполнил пустоту между ними. Петя посмотрел вниз, потом снова на неё. Поджал губы. — Давай так. Если когда-нибудь ты решишься… придумаем тайный знак. Он сделал шаг ближе, пытаясь поймать её взгляд. Катя усмехнулась и театрально сложила руки, словно в танце. Указательный палец коснулся губ. — Нам что, снова пятнадцать? — С тобой… лично мне — всегда пятнадцать, — выдохнул он почти с отчаянием. Руки сами тянулись к ней. — Ладно, давай, — её пальцы скользнули по его плечам, смахивая невидимые пылинки. — Давай, — он на секунду замялся. — В спектакле. В диалоге перед танцем. Не говори: «Я просто Маша Иванова». Скажи другую фамилию. Любую. Он задержал взгляд на её губах. — Договорились. Мгновение. Он не выдержал. Поцелуй ворвался в её губы — терпкий, как вино. Она ответила, но почти сразу же отпрянула. — Уходи, Петь… И он ушёл. Исчез. На полтора месяца. Работал, снимался, встречался с друзьями. Старался быть как можно больше с дочерью. Но в каждой паузе, в каждом взгляде на кольцо, в каждом её напоминании — горела та кухня, тот разговор. Наше время. Шапка. Он вышел из туалета и вернулся в зал. Катя всё ещё сидела за столом, оживлённо разговаривала. Он замер в проёме, и весь шум вокруг будто исчез. Гастроли. Начало весны. Напряжение между ними чувствовала вся труппа. Чувствовала — и делала вид, что не замечает. Они выходили на сцену, как клубок оголённых нервов. Малейшее прикосновение — и ток бил обоих. Диалог: — Маш, вы правда не имеете отношения к этому? — Конечно нет, я же не какая-то там спецслужба. Я просто Маша… — пауза, блеск в глазах. — Куликова. В этот миг Петя клялся — он заново родился. С трудом выдавив из себя: — А я просто Андрей Богданов. — он потянул ее на себя. В глазах почернело.  Поцелуй и он потерял контроль. Они целовались так, будто задыхались без этого воздуха. Падали друг в друга, не в силах оторваться. Они прокрутились в объятиях, не отрываясь друг от друга. Попытка оторваться — провал. Ещё один поворот, ещё один поцелуй. Времени для танца почти не оставалось. С трудом справившись с собой, он всё же развернул её спиной к себе. Спектакль закончился. Автографы, фанаты, цветы, подарки — всё осталось позади. Отель. Люди расходились по номерам. Петя шёл за Катей, почти касаясь её тени. Она вставила ключ в замок — и его дыхание коснулось её шеи. — Петь… увидит кто-нибудь… — дрожью прошептала она. — Пусть, — выдохнул он, пальцы уже скользнули по её талии, ниже. Щелчок замка совпал с тем, как у него внутри сломался тумблер самообладания. Он ввалился в номер вместе с ней, захлопнув дверь ногой так, что с потолка посыпалась побелка. Куртка, сумка, пальто — всё летело на пол. Его рот впился в её губы, с жадностью, граничащей с отчаянием. Катя пыталась что-то сказать, но он не дал. — Чш-ш… не сейчас, — резко шепнул он и снова утонул в её губах. Они пятясь добрались до кровати, срывая одежду друг с друга. Он повалил её на матрас, слишком мягкий, и жадно накрыл собой. Его руки завели её ладони вверх, прижимая к подушке, губы скользили по шее, ключицам, груди. Она выгибалась навстречу, ловя каждый его жадный поцелуй. Пальцы скользнули в неё, и её тело отозвалось мгновенно. Резкий вдох вырвался и Петя едва не потерял голову. Он смотрел, как она закидывает голову, как кусает губы, пытаясь сдержать стон, и от этого срывался ещё сильнее. — Не сдерживайся… — хрипло прошептал он ей в ухо. Её пальцы впивались в его плечи, ногти царапали кожу. Он чувствовал её дрожь, её жар, её нетерпение. И не выдержал. Сорвал последние преграды и вошёл в неё одним резким движением. Катя выгнулась, всхлип сорвался с её губ. Он двигался резко, жадно, будто хотел заполнить её всю. Она тянулась навстречу, бедра сами искали его ритм. Их поцелуи были рваными, дыхание сбивчивым, стоны сливались с ударами сердца. — Моя… — рычал он ей в ухо. — Твоя… — захлебнулась она в ответ, сжимая его сильнее. Она дрожала в его руках, тело сжималось, накрывая волной и он отдался полностью, не в силах больше держаться. Их захлестнуло вместе. Тишина. Только прерывистое дыхание и стук сердца. Он уткнулся лицом в её шею, ещё дрожа. Катя, обессиленная, всё равно прижала его ближе, словно боялась, что он исчезнет. — Петь… — прошептала она тихо, почти беззвучно. — Я здесь, — ответил он, закрыв глаза. Он скользнул губами по её виску. Она чуть улыбнулась, и в её взгляде впервые за вечер не было боли — только усталое, счастливое тепло. Наше время. «Шапка». Пока Пётр стоял в проёме и пытался не утонуть в воспоминаниях, кто-то задел его плечом, проходя мимо. Он резко повернулся, извинился и шагнул в зал. С тяжестью рухнул на стул. Лето. С трудом состыковав графики, они вымолили у самого Господа Бога четыре выходных вместе. Решили уехать подальше — километров на триста от Москвы, чтобы никто и ничто не мешало. Сняли деревянный домик на турбазе, спрятавшейся среди леса и озёр. Можно было бы просто лежать там, на веранде, слушая тишину и наслаждаясь друг другом, но Петина неусидчивость всегда брала верх. — Поехали в лес, — предложил он, когда Катя нарезала авокадо для салата. — Там есть тропа, озеро. Грибов соберём… ну и друг друга в тишине тоже пособираем, — усмехнулся он, обнимая её сзади и разворачивая к себе. Его губы коснулись её шеи. — Петь, давай хотя бы покушаем, — тихо возразила она, но её тело уже отзывалось на каждое прикосновение. — Угу, обязательно… — пробормотал он, не останавливаясь. Она взяла его лицо в ладони, заставила посмотреть прямо в глаза. И в эту секунду в ее голове мысль о том, что она любит его так, что сердце не выдержит. Такой домашний, растрёпанный, в обычной футболке, он был для неё самым родным. А он думал лишь о том, что готов утонуть в её взгляде, что ему хочется зацеловать её до изнеможения. — Так что насчёт леса? — с хитрой улыбкой спросил он, взяв миску с салатом. — Поехали, конечно, — ответила Катя, и её улыбка была уже не сдержанной, а по-настоящему счастливой. Они отправились вглубь леса. Шли по узкой тропе, слушали, как под ногами трещат ветки. Воздух был густым от запаха хвои и смолы. Солнечные лучи пробивались сквозь ветви и играли в её волосах, и Пётр не мог отвести взгляда. — Красиво, правда? — сказала она, остановившись и поднимая глаза к небу. Он ничего не ответил. Подошёл, обнял её сзади, прижался губами к виску, скользнул ниже к шее. Катя чуть вздрогнула, но не отстранилась. — Петь… — её голос дрогнул, но руки сами нашли его плечи. Он поцеловал её, и в поцелуе не было ни спешки, ни осторожности. Только голод, накопленный неделями разлуки. Она отвечала так же жадно, будто эти несколько секунд должны были вместить всё, что они когда-то упустили. Тропа закончилась у маленького озера. Они долго сидели на его берегу, молчали, держась за руки. Потом вернулись в домик. И вот там, в деревянной тишине, где стены хранили запах свежего дерева, где не было ни звонков, ни чужих глаз, всё вырвалось наружу. Он затворил дверь и в одно мгновение оказался рядом, сжимая её в объятиях. Их поцелуй был безудержным, как жажда. Катя пятясь дошла до спальни, споткнулась о край ковра, и он подхватил её, поднял на руки. Она тихо смеялась сквозь дыхание, но смех быстро сменился стоном, когда его губы нашли её шею. Он уложил её на постель, сам лёг рядом, нависая, вплетаясь пальцами в её волосы. Его руки жадно, но нежно скользили по её телу, будто он боялся что-то пропустить, забыть. Она выгибалась навстречу, шептала его имя — то с просьбой, то с требованием. Он любил каждое её движение, каждый её горячий выдох, и сам терял контроль. Когда он вошёл в неё, весь мир исчез. Осталась только эта близость — до боли, до трепета, до слияния душ. Они двигались в едином ритме, будто боялись отпустить хоть на миг. И когда всё закончилось, они лежали рядом, прижавшись друг к другу, слушая, как их сердца постепенно успокаиваются. Катя провела рукой по щеке, убирая слипшуюся прядь. — Нашли друг друга, — шепнула она. Он усмехнулся, поцеловал её ладонь и прижал ещё сильнее. — Я бы искал тебя снова и снова. Всю жизнь. Они провели там всего два дня. Так просто — и так важно. Тысячи фотографий леса остались в телефоне Кати. И одно-единственное фото в телефоне Пети — она с бутербродом в руках, на заднем плане огромный циферблат часов, стрелки показывают 03:45 ночи. Ехали обратно не торопясь. На заправке, пока бензин наполнял бак, Петя склонился над навигатором, то отдаляя, то приближая карту, словно выискивая что-то особенное. Катя подошла к нему, протянула мороженое. Чуть нахмурив брови, склонилась ближе, заглядывая в его экран. Увидела, как он «танцует» пальцами по карте, и, облизнув пломбир, спросила: — Чего ищешь? Он поднял взгляд. Хотел ответить, но запнулся — язык Кати скользнул по белому краю мороженого, и в глазах его тут же вспыхнула искра. Катя заметила этот взгляд, усмехнулась и пару раз щёлкнула пальцами перед его носом. Он проморгался, вернулся в реальность. — Тут недалеко курган есть. Может, заедем? Крюк совсем небольшой, правда дорога — грунтовка, — он не успел договорить. — Ну и что? Время ещё есть. Заедем, — перебила она, и её улыбка в этот момент была такой тёплой, что он невольно сам расплылся в ответ. Она пошла обходить машину. — Заедем? — переспросил он, будто ему было важно услышать это ещё раз. — Заедем, — Катя обернулась, встречая его взгляд. В её глазах мелькнула та самая мягкая нежность, из-за которой ему хотелось обнимать её всегда. — Бензин, Петь… пистолет щёлкнул, — она махнула в сторону колонки и открыла дверь машины. Он убрал телефон в карман, медленно вынул заправочный пистолет из бака, а потом, улыбнувшись, нарисовал пальцем на слегка пыльном водительском окне маленькое сердечко. Её сердечко. И, не скрывая радости, быстрым шагом направился к кассе. Катя заметила сердечко, едва села в машину. Провела пальцем по контуру, и на её лице появилась та самая улыбка, от которой у Пети всегда перехватывало дыхание. Она тихо хмыкнула, будто хотела сказать: «Дурачок, но мой». Когда он вернулся с чеком и бутылкой воды в руке, она сделала вид, что не заметила рисунок. Но стоило ему устроиться за рулём, как Катя наклонилась ближе, коснулась его щеки губами и шепнула: — Красиво рисуешь, художник. Петя замер, улыбка сама прорезалась на лице, и он поймал её за затылок, не давая отстраниться. Поцелуй получился чуть дольше, чем «должен был быть на заправке». Она отстранилась первой, снова облизнула мороженое и, хитро посмотрев на него, добавила: — Сегодня у тебя будет шанс дорисовать продолжение. Он не удержался — рассмеялся и завёл мотор, сжимая руль чуть крепче, чем нужно. Катя смотрела в окно, но знала: его счастливая улыбка никуда не денется ещё километров двести. Добравшись до кургана, они простояли около него минут двадцать, молча всматриваясь в крест на самой вершине. Ветер трепал волосы, а тишина давила на сердце сильнее любых слов. Тихая слеза скатилась по щеке Кати. Петя заметил это, мягко притянул её к себе, обнял так, будто хотел защитить от всего мира. — Представь только, сколько их здесь… — тихо прошептала она, вытирая глаза. Он ничего не ответил — просто прижался губами к её лбу. Его тепло оказалось важнее любых слов. Дорога обратно до трассы показалась Пете чужой. Будто ехали они не по тем же колдобинам, а куда-то в другое измерение. Навигатор подтормаживал от плохой связи, и в тот самый миг, когда Петя отвёл взгляд на экран, машину резко подбросило. Он среагировал мгновенно: ударил по тормозам и машинально прижал Катю к сиденью. Машина замерла, а в салоне воцарилась тишина, нарушаемая только их дыханием. Катя вцепилась в подлокотник и его руку. — Всё в порядке? — в голосе Пети звенело беспокойство. — Да… Что это было? — она перевела взгляд на него. Он сжал губы, отстегнул ремень. — Сейчас посмотрим. — тихо выдохнул и вышел. Кроссовки тут же утонули в вязкой грязи. С трудом перебирая ногами, он обошёл машину и, взглянув на переднее колесо, поморщился. До половины в грязи, да ещё и прокол. «Замечательно». Катя, чуть приоткрыв дверь, смотрела на него. Её глаза ловили каждое его движение. — Дай телефон, пожалуйста, — он протянул руку, не поднимая взгляда. Она протянула. Петя отошёл метров на десять, пытаясь поймать связь, набрал пару номеров. Вернулся, помрачневший, но собранный. — Ну что там? — спросила Катя, сидя боком, будто готовясь выйти, но не зная, куда ступить. Он подошёл ближе. — Иди сюда. Катя только собралась возразить, но не успела — его руки скользнули под её колени и спину. Он легко вынес её из машины и аккуратно поставил на сухой участок дороги. Катя, прижавшись к нему, ловила сердцем то простое и настоящее мужское, что исходило от него. Мужчина, который не говорит — делает. — Колесо прокололи, застряли, эвакуатор — только завтра, — спокойно объяснил он, заглядывая ей в глаза. Увидев её тревогу, сразу добавил: — Не переживай. Сейчас прогуляемся. Он достал из машины документы, рюкзак и её сумочку. Машина коротко пискнула сигнализацией, словно заверяя: «Не волнуйтесь, я вас дождусь». — Дорога вся разворочена крупным протектором, значит, где-то рядом деревня. — Петя обернулся, кивая в сторону. — Там, откуда мы приехали, деревень не было, значит, пойдём в другую сторону. Он взял Катю за руку, и они медленно двинулись по дороге. Глина хлюпала под ногами, воздух пах сыростью и травами. Катя шла рядом, слушала его уверенный голос и тонула в простоте и мужественности этого человека. Он держал её за руку и вёл — не зная точно куда, но она знала: пошла бы за ним хоть на край света. Заметив её взгляд, Петя вскинул брови. — Что? — Ничего, — протянула она, отпуская его руку, но глаза её блестели. Он ещё раз всмотрелся в её лицо и тихо сказал: — Пошли. Она замерла на мгновение, глядя на его уверенную походку. — Петь… — позвала в спину. — А? — обернулся он. — Я люблю тебя. У него внутри всё перевернулось. Сердце дрогнуло так, будто это признание он слышал впервые. Подошёл вплотную, взял её лицо в ладони, всмотрелся в глаза, где отражалась вся её душа. — А я тебя… ещё сильнее, чем ты можешь представить, — выдохнул он и поцеловал её. Поцелуй был резким, но тёплым, сладким, в котором смешались страх, облегчение и любовь. Через полчаса блужданий они вышли к небольшой, но на удивление живой деревне: дома вполне себе хорошие, конечно были и совсем покосившиеся избы. Лай собак, гаганье гусей, и гулкий стук топора где-то неподалёку. Петя крепче сжал её ладонь и улыбнулся:  — Ну вот. Я же говорил. Найдём тракториста. Катя прижалась к его плечу. Ей было всё равно, найдут они тракториста или нет. Главное — что рядом он. Они шли, держась за руки, ориентируясь на глухой, размеренный звук. Каждые несколько шагов — глухой удар, словно сердце самой земли билось рядом. Петя поднял голову, улыбнулся: — Слышишь? Колет дрова. Значит, не зря мы топали. Катя кивнула. Её сердце било чуть быстрее, чем обычно. Она ловила этот момент — когда они вдвоём, где-то посреди лесной глуши, идут к звуку, словно к спасению. Вскоре они вышли к слегка покосившемуся дому с облупленной краской на ставнях. Во дворе, по пояс в щепках, стоял мужчина лет семидясити с сединой на висках и мощными руками. Он колол дрова так уверенно, будто делал это всю жизнь. Петя отпустил руку Кати, быстро обернулся к ней: — Постой здесь. Я поговорю. Она осталась у калитки, наблюдая, как он уверенно идёт к этому мужику. Несколько минут они переговаривались. Мужчина то смеялся, то качал головой, то хлопал Петю по плечу так, что у того футболка ходила ходуном. Наконец Петя вернулся. В его глазах плясали искры — смесь усталости, облегчения и озорства. — Ну что? — Катя вопросительно смотрела на него. — Новости такие, — он положил ладонь ей на плечо, чуть сжал. — Тракторист у них тут есть. Но… он уже в дрова пьян. — Петя усмехнулся. — Так что сегодня машину вытаскивать бесполезно. Катя нахмурилась, но он тут же добавил: — Зато мужик хороший, слово даю. Сказал, утром поможет. А ещё… — он посмотрел ей прямо в глаза, — ночлег у нас сегодня будет здесь. Я договорился. Катя моргнула, всматриваясь в его лицо, а потом тихо рассмеялась: — В деревенском доме? Серьёзно? — Серьёзнее некуда, — ответил он с довольной улыбкой, кивая в сторону двора. — Печь топится, постель застелят, даже ужином обещали накормить. Он обнял её за талию и подтянул ближе. — Согласись, звучит даже романтичнее, чем база. Она прижалась к нему, почувствовав его запах, его тепло. И правда — романтика. Настоящая. Сырая земля под ногами, чужой двор, пахнущий дымом и свежесрубленной древесиной, и он — рядом. — Ну что, идём знакомиться с нашими новыми друзьями? — он кивнул в сторону дома. Катя улыбнулась, кивнула и чуть тише добавила: — Главное, что я сегодня с тобой. Остальное неважно. Петя не удержался и чмокнул её в висок, прежде чем повести за собой во двор. После ужина, когда солнце уже спряталось за верхушки деревьев, Катя с Петей вышли из дома — пройтись, переварить день. Воздух был прохладным, густым от запаха дымки и свежескошенной травы. Тишину нарушала только где-то вдали лягушачья перекличка. Шли они недолго — впереди, возле заброшенного сарая, заметили двоих подростков. Парень лет семнадцати держал в руках гитару, перебирая струны, а рядом на бревне сидела худенькая темноволосая девушка. Парень первым заметил их и улыбнулся: — Вечер добрый! Потерялись, что ли? — Да нет, — ответил Петя, слегка прижимая Катю к себе, — просто гуляем. А вы чего тут, концертом решили порадовать деревню? Парень засмеялся и кивнул в сторону девушки: — Вот, знакомьтесь. Это моя будущая жена. Девушка фыркнула и поджала губы: — Слышали? Сам себе уже всё решил. Катя хмыкнула и тихо улыбнулась, переглянувшись с Петей. В этой перепалке было столько юности и наивности, что сердце потеплело. — Молодой человек, — вмешался Петя, играя голосом серьёзность, — а вы уверены, что девушка в курсе вашего решения? — Будет в курсе, — не растерялся парень, — у меня аргументы железные. — Ага, — поддела его девушка, — гитара и три аккорда. — Три, да золотых, — гордо отозвался он и уверенно ударил по струнам. Гитара зазвучала цыганским мотивом. Катя не успела и слова сказать, как девушка рядом запела. Голос был чистым, сильным, будто звенел в самой ночи: Ты лети, лети кибитка, Разорвалась золотая нитка… Катя невольно замерла, вслушиваясь, а Петя в этот момент коснулся её ладони, скользнул рукой по талии и мягко притянул к себе. — Потанцуем? — спросил он тихо, почти в губы. Она хотела возразить — неловко, чужие смотрят. Но звук струн и голос девушки, тянущийся в небо, словно растворил всё лишнее. Петя обнял её, повёл в медленный танец прямо посреди деревенской улицы. Их шаги были мягкими, почти неслышными. Катя закрыла глаза, позволив себе раствориться в моменте — только музыка, его дыхание у виска и тепло рук, уверенно ведущих её. Ты забери меня с собой, Мне не надо доли кочевой… Парень на гитаре и поющая девушка, казались частью этой сцены — как будто всё было специально для них. Катя чуть прижалась к Пете, шепнув: — Скажи, что это сон. — Не скажу, — он крепче обнял её. — Это жизнь. Наша. И они кружились в танце, пока песня не стихла, оставив в воздухе длинное эхо, похожее на обещание. Прощаясь с ребятами, Петя крепко пожал руку парню, тихо шепнув: — Удачи тебе. Они двинулись дальше, и тёмная ночь вскоре украла их силуэты. Катя подняла голову к небу и замерла: — Смотри, какие звёзды… — её голос дрожал от восхищения. Петя последовал её примеру, вскинув взгляд вверх. — В Москве и одну звезду найти сложно, а тут кажется, будто виден весь Млечный Путь… — он на секунду умолк, потом крепче прижал Катю к себе. — Хотя моя главная звёздочка всё же здесь, рядом. Она расплылась в улыбке, собираясь что-то ответить, но он вдруг нахмурился и посмотрел поверх её плеча. — Озеро там, что ли?.. — пробормотал он. Катя обернулась, прищурив глаза в темноте. — Пошли посмотрим, — сказала она, и он сразу потянул её за руку. Они пробирались сквозь высокую траву, цепляясь за неровности земли, и наконец вышли к берегу. — Действительно озеро… — тихо выдохнула Катя. Оно было небольшим, словно спрятанным от всего мира. Зеркальная гладь воды мерцала в лунном свете, а по краям, будто охраняя этот кусочек рая, склонялись плакучие ивы. — Искупаемся, — почти шёпотом сказал Петя, не отрывая взгляда от её глаз. Она удивлённо приподняла брови. — Ты серьёзно?.. — Ага. — Он уже стягивал кроссовки и снимал футболку. — Не хочешь — я один пойду. Не дождавшись её ответа, Петя шагнул в воду и быстро поплыл, мышцы на его спине и руках играли в каждом движении. Он нырнул, снова вынырнул, руками прошелся по голове, смахивая воду с волос, обернулся к берегу и замер. Катя стояла обнажённая. Лунный свет обвивал её тело тонким сиянием, каждая линия была слишком совершенной, чтобы принадлежать реальности. Она медленно вошла в воду, и казалось, сама гладь замирала под её шагами. Петя вдруг с отчётливой ясностью понял — вот оно, то самое, о чём говорят: красота может убить. Он резко втянул воздух и поплыл к ней. Каждый её шаг разрывал его изнутри, сердце колотилось так, будто вода вот-вот закипит вокруг. Когда он достиг её, она уже стояла по пояс в воде. Он выпрямился, подошёл ближе. Их глаза встретились. В его взгляде было жгучее желание, в её — вызов и нежность. Он потянул её к себе и их тела соприкоснулись, заражая желанием друг друга.  Вода обнимала их тела прохладой, но внутри пылал жар, от которого воздух казался густым, вязким. Она обвила его бёдрами, притянув к себе сильнее, и он почувствовал, как её дрожь передалась ему. Их поцелуй стал жадным, влажным, с каждым мгновением требовательнее. Петя провёл ладонями по её спине, скользя вниз к округлостям бёдер, и притянул её так, что между ними не осталось даже воды. Катя задохнулась от первого толчка, её пальцы вцепились в его плечи, будто боялась утонуть не в воде — в нём. Он ритмично двигал руками ее бедра, чувствуя, как её тело отзывалось на каждый его порыв. Вода вокруг вздрогнула от их движений, тихо хлюпая, как будто подпевая. — Петь… — её голос был похож на всхлип, на молитву, на крик желания. Он закрыл её рот поцелуем, глотая каждый её выдох, каждый стон. Его руки блуждали по её телу, то крепко прижимая, то лаская, и он не мог насытиться её кожей, её теплом, её влажностью, которая сливалась с водой и сводила его с ума. Катя выгнулась, её волосы прилипли к плечам, и лунный свет делал её похожей на неземное существо. Она обняла его за шею, прижимаясь ещё ближе, и позволила волнам желания подхватить себя целиком. Он чувствовал, как её дрожь нарастает, как волной накрывает их обоих. В какой-то момент они уже не двигались — их просто качала вода, а они держались друг за друга, будто от этого зависела жизнь. И когда её тело содрогнулось в сладкой агонии, Петя прижал её к себе так, что мир перестал существовать. Они растворились друг в друге, в этой тёплой ночи, в лунной воде, где не было никого и ничего, кроме их страсти. Они ещё какое-то время держались друг за друга, тяжело дыша, пока вода ласково колыхала их тела. Катя первой разжала руки, скользнув пальцами по его груди. Она улыбалась — уставшая, но счастливая. Петя поцеловал её в висок и, не выпуская из объятий, двинулся к берегу. Выходя из воды, они смеялись, будто дети, которых поймали за шалостью. Капли скатывались по их телам, сливаясь с лунным светом и превращая кожу в серебро. Петя опустил Катю на свою футболку и сам рухнул следом, прижимая её к себе. — Ты сумасшедший, — шепнула она, касаясь его щеки кончиками пальцев. — Тебе ведь нравится, — ответил он, ловя её руку и целуя каждый палец. Они снова встретились губами. На этот раз поцелуй был другим — мягким, но ещё более жадным, потому что теперь их не скрывала вода. Катя прижалась всем телом, и её соски скользнули по его груди, вызывая у Пети стон. Он скользнул ладонями по её талии, по изгибу спины, ниже, и она выгнулась навстречу его рукам. — Петь… — прошептала она, но не смогла договорить. Его поцелуи спустились к её шее, к ключицам, к груди. Она зажмурилась, пальцы вцепились в его волосы. Он жадно ласкал её, будто хотел запомнить вкус и тепло каждого её сантиметра. Катя смеялась и стонала одновременно, запрокидывая голову к небу, где звёзды горели так ярко, словно только для них двоих. Когда он снова вошёл в неё, она охнула, обхватила его бёдрами и прижалась так, что их тела стали единым целым. Трава под ними была прохладной, но это только сильнее разжигало жар внутри. Петя двигался не спеша, наслаждаясь каждым её движением, каждым стоном. Катя отвечала с той же страстью, с той же нежностью, будто всё вокруг перестало существовать. Их дыхание смешивалось, их руки блуждали по телам, и ночь стала их свидетелем — страстной, настоящей, живой любви. Когда наконец накрыла волна, они почти закричали в унисон, задыхаясь от силы этого чувства. Он упал рядом, притянув её к себе. Она положила голову ему на грудь, слушая, как бешено колотится его сердце. Они молчали, лишь звёзды и шорох травы сопровождали их тишину. — Это было… — начала Катя, но он приложил палец к её губам. — Сам в шоке. Скажу сразу, такое я вряд ли когда либо повторю. Наше время. «Шапка».  От этих воспоминаний в животе что-то скрутило. Он хотел вспомнить, как они тогда добрались обратно до домика, где ночевали, но память ускользнула. Вместо этого всплыло другое. Лето. Катя проснулась среди ночи. Тяжёлое пуховое одеяло тихо зашуршало. Она, не открывая глаз, провела рукой по простыне рядом, где должен был лежать Петя, но там было пусто. Мгновенно проснувшись, она села на кровати, нахмурила брови и огляделась. Никого. Петя стоял на крыльце, курил, облокотившись локтями на перила, когда тёплые женские руки обняли его со спины. Её щека прижалась к его лопатке. — Чего не спишь? — тихий голос скользнул прямо в уши. Он не ответил. Развернулся, притянул Катю к себе. — Тот же вопрос, — улыбнулся он уголками губ. — Не знаю… — выдохнула она. — Проснулась, тебя не нашла. Думала, ты убежал от меня. Он засмеялся — негромко, мягко, глядя ей прямо в глаза. — Откуда в твоей прекрасной голове такие глупости, Кать? Она слегка пожала плечами, снова прижимаясь к нему. — Наверное… плачевный опыт. Он затушил сигарету, сцепил руки у неё на спине, прижимая ещё крепче. — Ох, Екатерина Юрьевна… Я так долго шёл к тебе, что теперь буду мучить тебя своим присутствием до самой гробовой доски. Она вдруг отпрянула и шутливо ударила его кулачком в грудь. Он рассмеялся. — Дурак. Пошли спать. — Катя быстрым шагом направилась обратно в дом. Петя, едва сдерживая заливистый смех, глянул ей вслед и шепнул в ночную тишину: — Пошли… — направился за ней. Наше время. «Шапка».  Виски уже давно тек вместо крови по его венам. Он прожигал взглядом её профиль. Нога сама нервно подрагивала. Решение вспыхнуло внезапно — единственно верное, без шанса остановить порыв. Петя быстрым шагом направился к человеку в углу, к аппаратуре. — Привет. — Привет. Короткое рукопожатие. — Включи вот эту песню. Прямо сейчас, — он развернул телефон экраном к мужчине, снова и снова бросая взгляд в сторону Кати. Тот посмотрел сначала на экран, потом на Петю, потом на Катю. Про них всегда говорили одно: «Все всё знают и одновременно не знают ничего». И именно поэтому вопросов не последовало. — Понял, — коротко кивнул он. Петя убрал телефон в карман и, не отрывая взгляда от Кати, двинулся к столу. Она заметила его уверенную походку задолго до того, как он подошёл. — Пошли, — тихо, хрипло сказал он, протягивая ладонь. За столом повисла тишина. Катя откинулась на спинку стула, бровь изогнулась в немом вопросе. — Куда? — уголки её губ дрогнули в ухмылке. Всего на секунду. Он не дал ей времени. Схватил за руку, потянул за собой в центр зала. — Вспоминать, — резко бросил, уже прижимая её к себе. В колонках раздались тикающие часы и клавишные. Эту песню знали все. Казалось, её знал весь мир. Катя приготовилась сопротивляться, но оно рассыпалось в пыль, как только она встретила его взгляд — полный боли, до предела. И вдруг они уже не здесь, не в зале, где все затаили дыхание, глядя на двух людей, израненных друг другом. Воспоминания забрали их прочь. Он помнил, как, совершенно не ревнивый по природе, сходил с ума, когда она снималась в «Рикошете» и «Арабских ночах». Как бил кулаком по стене — прямо рядом с её головой. Она помнила, как орала на него из-за его любовных мелодрам. Как кричала, чтобы убирался из её дома. Он помнил, как дежурил в машине под её окнами, когда она не брала трубку, и засыпал там, в темноте. Она помнила, как влепила ему пощёчину, когда он, сорвавшись, кричал, что свернёт Гоше нос за сторис с поцелуем. Он помнил, как сходил с ума на её спектакле «Женщины Есенина». Сжимал кулаки до боли. Она помнила, как теряла дыхание на его спектакле «Моя жена лгунья». Как пыталась украсть воздух у каждого его сценического поцелуя. Они помнили, как ревность сжигала их дотла. Как слова ломали сильнее ударов. Она помнила, как оседала по двери, захлёбываясь слезами, когда он в ярости хлопал дверью. Он помнил, как вылетал за город и кричал в пустоту, пока голос не срывался. Она помнила, как в последний раз закрывала лицо руками, чтобы он не видел слёз. Он — как стоял у окна, сжимая подоконник так, что белели костяшки. Как рухнул на колени к её ногам, уткнулся головой, целуя руки, шепча: «Нет. Нет. Нет…» — Это конец, — сказала она. — Либо мы разрушимся вместе, либо отпустим друг друга? — выдохнул он. Её кивок был смертным приговором. Он встал. Отошёл. Захлебнулся болью. Она резко шагнула к нему, прижалась. Их губы нашли друг друга в последнем поцелуе — яростном, голодном, отчаянном. Они ели друг друга заживо. Он прижал её к стене. Её тело дрожало. Её рука в последний раз коснулась его щеки. Его взгляд — последний. Её глаза — последние. И дверь — не в дом, а навсегда прочь. И снова — они здесь. В полуосвещённом зале. Лоб к лбу. Её слеза скатилась по щеке. Петя закрыл глаза и вспомнил, как сидел в Армении на камнях у Севана. Как озеро своей глубиной напоминало её глаза. Как ветер шептал её имя. Катя вспомнила, как однажды он спросил: «Что после спектакля?» — сам находясь на съёмках на другом конце города. Она ответила: «Поеду в холодный дом. Топить печь». А потом увидела его машину у дачи. Дом уже был тёплый. Он растопил печь для неё. Чтобы она не замёрзла. И уехал почти сразу — потому что через несколько часов нужно было вылетать.  В колонках звучало: «Зачем мне теперь красота… …Я без тебя сирота». А они стояли. Двое. Сломанные. И всё ещё, спустя несколько лет, держались друг за друга, хотя знали — конец.