Сцены, которых не было

Корпоратив шёл полным ходом. Музыка то взлетала в ритме танго, то срывалась в смех и хлопки ладоней. Зал ресторана, обвешанный золотыми гирляндами и крошечными мерцающими лампочками, напоминал декорацию к новогоднему фильму, где каждый гость уже на пике веселья. Катя появилась внезапно — как порыв свежего воздуха в душной комнате. В белом платье с высоким разрезом, с лёгким блеском на плечах, с волосами, уложенными так, будто их трогал только ветер. Входя, она уже смеялась кому-то через стол, легко касаясь плеч коллег и словно оставляя за собой шлейф тепла. Пётр заметил её сразу. Он сидел в углу с бокалом минеральной воды, изредка кивая на тосты, и вдруг понял, что перестал дышать. Катя двигалась сквозь толпу, здоровалась, шутила… а он смотрел, как зачарованный. — Петя! — кто-то из коллег хлопнул его по плечу. — Ты как дед, посиди так ещё часик — и мы тебя в санаторий отправим. — Я наблюдаю, — коротко ответил он с улыбкой, даже не сводя глаз с Кати. — Наблюдатель, значит? Ну-ну… — коллега усмехнулся и снова скрылся в толпе. Катя смеялась всё громче, чуть перебрала вина и кружилась в танце с коллегами. Щёки раскраснелись, глаза блестели. В какой-то момент она заметила Петра и, не раздумывая, двинулась к нему — в такт музыке, слегка покачивая бёдрами, с тем самым взглядом, в котором было «ну давай же». — Ты что тут один скучаешь? — в полушёпот, но с озорной улыбкой. — Я не скучаю, я… — Катя не дала ему договорить. — Да-да, пошли! — Она взяла его за руку и потянула в центр зала. — Кать, я не танцую, — попытался он отговориться, но уже стоял среди танцующих, и её ладонь не отпускала его. В уши полились слова песни: «Позабудь об этом дне, спор не нужен никому…» — Не танцуешь? Так я тебя научу. Главное — не сопротивляйся. Он подчинился. Музыка гремела, смех вокруг сливался в фон, но он видел только её: как она закрывает глаза, двигаясь в такт; как её волосы слегка касаются его лица, когда она поворачивается. Эта её лёгкость будто подцепила его, выдернула из сдержанности. — Вот, уже лучше, — улыбнулась она, чувствуя, как он перестал быть деревянным. — Зараза ты, Катя. — Опасная зараза, — поправила она. Весь вечер он держался на дистанции, но теперь это стало невозможным. Когда праздник стал стихать, и первые гости начали расходиться, он подошёл к ней: — Подвезти? — сказал просто, но в его голосе было явно больше, чем предложение поездки. Она посмотрела на него, как будто взвешивала что-то, и тихо произнесла: — Готов ехать до самой моей дачи? — уголки её губ дрогнули. — Я бы уехал гораздо дальше. Они вышли на улицу. Ночной воздух был колючим, пахнул то ли снегом, то ли влажным асфальтом. Москва переливалась огнями, как новогодняя открытка. — Ты уверена, что хочешь на дачу? — уточнил Пётр, открывая перед ней дверцу машины. — Абсолютно. Мне нужен воздух и… — она задержала взгляд на нём, — …тишина. Он включил подогрев сидений, вырулил на проспект. Музыка в машине играла негромко, но Катя почти сразу убавила её ещё сильнее. Смотрела в окно, разглядывая цепочку фонарей, и время от времени ловила своё отражение в стекле. Пётр одной рукой держал руль, вторая лежала на подлокотнике. Он бросал на неё короткие взгляды, будто боялся, что, если смотреть дольше, машина сорвётся в кювет. Катя заметила его руку. Неспешно, почти лениво, положила свою поверх. Пальцы скользнули к запястью, потом выше — к локтю. — Кать… что ты делаешь? — он попытался улыбнуться, но голос его стал чуть ниже. — Просто помолчи. Её ладонь легко скользнула по внутренней стороне его бедра. Потом — чуть выше. Пётр сглотнул, взгляд выстрелил на дорогу. Она наклонилась ближе, её волосы задели его шею. — Ты отвлекаешь водителя, — прохрипел он. — Вот именно, — шепнула она. Он не успел придумать ответ — её пальцы уже расстегивали его ремень. Мышцы на его шее натянулись, дыхание стало рваным. — Кать… — но слова упали в пустоту. Она медленно проводит пальцами по нему, наблюдая, как он борется с самим собой. — Если мы разобьёмся… — выдохнул он. — Значит, разобьёмся красиво, — её губы почти коснулись его уха. Ему пришлось резко свернуть с трассы на обочину. Фары выхватили кусок обледеневшей дороги и старый дорожный знак. Машина замерла. Он выдохнул, как будто держал воздух последние несколько километров. — Иди сюда, — не голос - рычание. Рывком отбросив ремень, откинул сиденье назад. Она мгновенно оказывается на нём, колени по обе стороны от его бёдер, губы жадно находят его губы. Дальше — сплошной жар, спутанные движения, дыхание, смешанное с поцелуями. Запотевшие окна и глухие удары сердца в унисон. Он входит в неё резко, глубоко. Она хватается за подголовник, его руки держат её талию так, будто он боится потерять её навсегда. Движения становятся всё быстрее, мир сжимается до крошечной капсулы их тел. Она выгибается, нечаянно задевает клаксон. Гудок разрывает ночь, но они не слышат — слишком поздно останавливаться. Он кончает в неё, прижимая к себе, как к последнему острову в океане. Они остаются сидеть так, сплетённые, в полной тишине. Потом она, не глядя, перелезает на своё место. Он молча заводит мотор. Дорога к даче была тёмной, за окном мелькали лишь редкие огни. Они ехали еще около сорока минут. Катя сидела молча. Он сжимал ее руку, держа на своей ноге. Катя слегка поглаживала большим пальцем его колено, будто играясь с его самообладанием. Пётр ловил себя на том, что каждый её лёгкий каскающий жест отдавался внизу живота. Колёса зашуршали по гравию, и дом показался впереди — чёрный силуэт на фоне снежного леса. Он остановил машину. Мгновение — и она уже вышла, каблуки мягко тонули в снегу, плечи прикрыты меховой накидкой, платье развевалось за её спиной. Он вышел следом, закрывая дверь. Катя отперла дом, включила свет. Внутри было тихо, пахло деревом и морозом, чуть пахнуло чем-то её личным — тёплым, женственным. Она сбросила накидку на кресло и повернулась к нему. Её глаза были темнее обычного, зрачки расширены. — Ты даже не представляешь, как я хотела, чтобы ты заехал, — сказала она тихо. Он не ответил. Просто подошёл. Его ладони легли ей на талию, притянули ближе. Губы нашли её шею, прошли по ней горячими, влажными поцелуями. Она запрокинула голову, открываясь, и вздохнула так, что он сжал её сильнее. Её руки уже расстёгивали его рубашку, пуговица за пуговицей. Он помогал, нетерпеливо, рвал ткань, когда пальцы не успевали. Провел ладонями по ее спине, медленно, с нажимом. — Раздевайся, — выдохнул он, и это был не приказ, а просьба на грани отчаяния. Она сбросила платье, и он увидел её полностью — только тонкое кружево белья, которое едва прикрывало самое важное. Он коснулся её груди через ткань, сжал, и её дыхание стало рваным. Пальцы легко нашли застёжку, и лифчик упал на пол. Её грудь оказалась в его ладонях, тёплая, живая. Он склонился и взял сосок в рот, мягко, но настойчиво, чувствуя, как она дрожит. Её руки уже скользили вниз, к его ремню, расстёгивали, стягивали брюки. Через мгновение они оба были почти обнажены. Она пятясь отошла к дивану и села, слегка раздвинув ноги. Взгляд её был прямым, вызывающим. Он подошёл, опустился на колени, провёл ладонями по внутренней стороне её бёдер — от колена до самого верха, чувствуя, как кожа под пальцами теплеет и напрягается. Прошелся большим пальцем там, через кружево трусиков, и она чуть подалась вперёд, прося большего. Он спустил ткань вниз и скользнул пальцами в её тепло. Она тихо застонала и прижала его руку бедром, словно боялась, что он уберёт её. — Петь… — её голос сорвался, когда он начал чуть подгибая пальцы, наращивать темп.  Она выгнулась, рукой вцепилась в его волосы, и он чувствовал, как её тело отзывается на каждое его движение, на каждый нажим. Её дыхание стало прерывистым, ноги дрожали, и он знал, что ещё мгновение — и она сорвётся. Но он отстранился. Поднялся, и пока она тяжело дышала, накрыл ее собой, нетерпеливо подминая под себя. Вошел, медленно, до конца. Она вскрикнула от этого движения, а он замер, ощущая, как она плотно обхватывает его. Дальше темп рванул. Движения стали быстрыми, мощными. Они сбивались в дыхании, хватали друг друга за кожу, оставляя следы. Каждый толчок отзывался глухим стуком в их телах. Её стоны сливались с его тяжёлым дыханием. Он держал её за бёдра, направляя ритм, а она встречала его каждым движением, словно боялась, что он остановится. Когда она застонала в последний раз, выгнувшись дугой, запрокидывая голову, он почувствовал, как внутри неё всё сжалось, и сам сорвался, заполняя её до конца. Спустя время он перекатился на бок, прижимая ее к себе, кожа к коже. Снег за окном тихо падал, а внутри всё ещё было жарко от их тел и этого безумного, запрещённого желания. Он уехал под утро. Не оставив ни записки, ни единого слова, даже взгляд его был каким-то… окончательным. Все, что он позволил себе — замереть в дверях, боясь подойти ближе. Смотрел на неё спящую, беззащитную… минуты две, может, чуть больше. И вдруг, словно сдавшись, тихо наклонился и коснулся её губ. Поцелуй был таким осторожным, будто он боялся разбудить её и вместе с тем — боялся уйти. Но она так и не узнала об этом. Спала. И утро украло всё. Потом пришли три месяца абсолютной тишины. Ни совместных съёмок, ни спектаклей. Ни звонка, ни смс. Ничего. Сначала это было похоже на предательство. Горечь смешивалась с болью и жгла изнутри. Она ловила себя на мысли, что злится на него до дрожи в руках. Потом злость ушла, оставив после себя только пустоту. Актёрская жизнь — безжалостная, шумная — спасала. Она бросала её в объятия репетиций, сцен, случайных разговоров в кулуарах, утаскивала в чужие истории и лица. Днём становилось легче. А ночью… в тишине комнаты мысли пытались прорваться. Она глушила их — бокалом вина и музыкой на максимум в наушниках. До тех пор, пока сон не накрывал, оставляя ее без единого сновидения.  В начале марта Пётр уехал на гастроли со спектаклем «Мальчишник». Они возили его даже за пределы страны, и Армения забрала его сердце своей красотой и теплом. Шумный, мужской коллектив помогал забываться. Смех до изнеможения, бесконечные разговоры. Но каждый вечер заканчивался одинаково: дверь гостиничного номера, одинокий вздох в темноту и тишина, в которой появлялась его новая спутница — тоска. Она садилась напротив, молча смотрела в глаза и медленно, но уверенно вытягивала из него силы. Гастроли длились несколько недель. Потом в расписании значился Сочи. И — та самая «Неслучайная попутчица». Катя сидела в гримёрке. Мягкий свет ламп отражался в зеркале, приглушая усталость в её лице. Ассистент по гриму аккуратно поправлял волосы, когда в тишину вмешался звонок. Она посмотрела на экран. Агент. — Кать, привет, — голос Маши был деловым, но с оттенком торопливости. — Привет, Маш. Я на гриме, что-то срочное? — Да, я быстро. Через два дня вылет в Сочи. Помнишь? Катя не ответила сразу. Горло будто сжалось. Рука сама отодвинула пальцы ассистента от волос. Она медленно поднялась. — Какие Сочи, Маш? — в голосе зазвенел металл. — Я просила заменить меня! — Не получилось. У Казючиц съёмки. Новых не утвердили, а график подписан ещё в прошлом году. Катя зажмурилась, сжимая переносицу. Глубокий выдох. — Поняла. — Билеты пришлю в WhatsApp. — Давай. Положив трубку, она пару раз ударила телефоном о ладонь, глуша злость, и вернулась в кресло. — Продолжаем? — осторожно спросил гримёр, почувствовав перемену в её настроении. — Да… конечно, — Катя выпрямилась, нацепив на лицо безупречную маску. Но внутри уже пульсировала мысль: «Сочи, говоришь? Хорошо». Пётр вернулся в Москву после гастролей всего на пару дней — побыть с дочерью. Эти два дня пролетели как миг, и вот уже снова аэропорт. Перелёт средней продолжительности, и тёплый, влажный воздух Сочи ударил в лицо, вытесняя московскую серость. В отель он заселился быстро. Чемодан в номер, а сам — вниз, в лобби. Не хотелось сидеть в четырёх стенах. Он шёл к выходу, и вдруг замер. Она. Чёрный брючный костюм, тонкое пальто, высокие каблуки — и каждый шаг отзывался в его груди, будто отстукивая чечётку прямо по рёбрам. Чёрные очки скрывали глаза, но он знал этот изгиб губ, эту плавность движений. Она подошла к стойке регистрации. Он — тихо сзади. — Привет, — низко, в спину. Катя не повернулась сразу. Сначала — вдох, натянуть на лицо холодную маску. И лишь потом — медленно, в пол-оборота. — Здравствуй. Короткая подпись в бланке, ключ в руке. — Разреши помогу? — он кивнул на чемодан. Голос был ровным, но в нём пряталось что-то тревожное. Она сняла очки, сложила дужки. — Не разрешаю. Её ладонь легла на ручку чемодана, и она пошла к лифту. Он смотрел ей в спину, пальцы нервно дёрнулись. Но не пошёл. Не оправдывался. Не догонял. Вечером был спектакль. Смех зрителей, аплодисменты — они отрабатывали роли безупречно. Но в момент сценического поцелуя сценарий дал трещину. Его взгляд прожигал её, он ждал, считал секунды. Хлопок по руке — и вместо мягкого касания, предусмотренного постановкой, он впился в её губы. Не как партнёр по сцене. Как мужчина, сорванный с цепи. Она ответила — горько, с болью, вкладывая туда всё, что копилось эти три месяца. Ее руки сжали его плечи, его пальцы жадно скользнули по ткани. Он дрожащей рукой стянул с неё накидку, забыв, что они на сцене. Катя первой пришла в себя. Вырвалась, отскочила. Грудь ходила ходуном, но зрители думали, что это часть роли. Остальные сцены с поцелуями она ловко превращала в щёку к щеке. После поклона они разъехались на разных машинах. Пётр рухнул на кровать в номере. Закрыл глаза. Молчание. Мгновение — и решение. Он спустился в лобби. — Девочки, у Волковой какой номер? Запамятовал. — 742. Седьмой этаж. Стучать он начал, не дав себе времени подумать. Дверь открылась быстро. Катя — в лёгком халате, волосы распущены. Её взгляд скользнул от его ботинок до глаз, подбородок чуть выше. — Что ты тут забыл? — холодно. Он молчал. Приблизился. — Ты мне поцелуй задолжала, — резко, почти шёпотом. Его губы накрыли её, спина вжалась в стену. Секунда сопротивления — и пощёчина, звонкая, как выстрел. Она смотрела в его глаза, полные вины. Он чуть облизнул губы, чувствуя вкус метала на языке. Её щёки горели, дыхание рвалось. — Ненавижу… — её голос дрожал. Он потянулся к ней, она била его кулаками в грудь. Он держал крепче. Обнимал. Шептал «прости» снова и снова. Минуты тянулись, пока её тело не обмякло в его руках. — Уходи, — резко отпрянула она. Он смотрел на неё, боясь дышать. — Такая красивая… — выдохнул он. Отошел к двери, замер. Повернулся. В её глазах — буря, в его — безысходность. Секунда, и он снова шагнул вперёд. — Не надо… — Катя попыталась отступить, но стена за спиной не оставляла пути. Пётр взял её руку, приложил к своей щеке. Вел ее ладонь там, где ещё теплился след от пощёчины. Он наклонился так близко, что её дыхание стало его дыханием. — Тогда ненавидь меня вот так, — сказал он, и губы сомкнулись с её губами. Сначала — остро, жёстко, как схватка. Но стоило её ладоням коснуться его груди, как поцелуй потёк мягче, глубже, теплее. Катя почувствовала, как его руки медленно скользят вниз, перехватывают талию, прижимают. Ткань халата чуть расходится. Его пальцы, горячие и уверенные, находят её кожу. Он медлит лишь секунду, будто спрашивая молчаливого разрешения. Катя закрывает глаза и делает шаг вперёд сама. Халат соскальзывает с её плеч, словно вода, и остаётся лежать у стены. Под ним — тонкая комбинация, почти невесомая. Пётр проводит ладонью по её спине, чувствуя каждую линию. — Ты с ума меня сведёшь… — выдыхает он, прижимая её к себе. Её пальцы находят ремень, медленно расстёгивают. Молния. Лёгкий металлический звук в тишине номера кажется оглушительным. Она скользит рукой внутрь, и он глухо стонет прямо в её губы. Дыхание становится рваным. Он подхватывает её на руки, уносит к кровати и опускает на белоснежное бельё. Пальцы легко раздвигают ткань. Его ладонь на её бедре — и всё внутри неё откликается дрожью. Катя тянет его за шею, встречая губами, но уже не мягко — жадно. Он отвечает, языком исследует её рот, а руки уверенно скользят к центру её жара. Один медленный круг — и она выгибается. — Петь… — вырывается у неё, почти шёпотом. Он входит в неё медленно, будто запоминая каждую миллисекунду этого соединения. Внутри — тепло, тесно, и от этого он едва не теряет контроль. Сначала движения плавные, выверенные, но чем громче её дыхание, чем выше поднимаются её бёдра навстречу, тем быстрее темп. Запах её кожи, глухие стоны, ритм тел — всё сливается в одну неостановимую волну. Её ногти впиваются ему в плечи, он сжимает её бёдра, поднимает выше, входя глубже. Горячий воздух, влажный лоб к её шее, шёпот, что он не продержится еще долго. Она закрывает глаза, встречает его движение за движением, и вдруг — тело сотрясает спазм. Он чувствует это всем своим существом, и, не вынимая, прижимает её к себе, отдаваясь полностью. Тишина. Лишь их дыхание. Он перекатывается на спину, тянет Катю к себе, обнимает, проводит ладонью по её волосам. Её голова на его плече, его сердце стучит так, будто выбивает по коже ритм признания, которое он не решается произнести. Они уснули, так и не оторвавшись друг от друга. Один-единственный раз за ночь Пётр проснулся от того, что Катя плотнее прижалась к нему. Он приоткрыл глаза и увидел, как её плечи едва заметно дрожат. «Замёрзла…» — пронеслось в голове. Он аккуратно подтянул её к себе, укутал одеялом и, уловив её тихий выдох, снова провалился в сон. Утро ворвалось нагло и бесцеремонно — луч солнца пробился сквозь щель в занавесках и ударил Пете прямо в глаз. Он приоткрыл один, тут же поморщился и снова закрыл. Позади раздался тихий шорох, и он, нехотя, обернулся. Катя стояла в дверях ванной, в отельном халате, облокотившись на косяк. Она медленно втирала крем в руки, так сосредоточенно, будто решала уравнение. Пётр расплылся в улыбке. — Доброе у... — начал он, но она перебила: — Тебе пора. Он тут же выпрямился, как будто кто-то щёлкнул рубильником в его голове. Перекатился на спину, прикрыл лицо ладонями и шумно выдохнул. Ещё секунда — и он уже сел. — Кать... — снова попытался он, но её голос был твёрд: — Я сказала, тебе пора. Не глядя на него, она обошла кровать, взяла с тумбочки кольцо, надела его на палец и подошла к окну, распахивая шторы так, будто пыталась прогнать остатки ночи. Пётр больше не спорил. Молча встал и подошёл к стулу, где аккуратно висела его одежда. Усмехнулся: «Какая заботливая…» — эта мысль отметилась где-то глубоко внутри. Он одевался медленно, прожигая её спину взглядом. Её наигранная холодность только забавляла его. Натянув кофту, он подошёл вплотную. Руки легли на её талию, она чуть дёрнулась, но он только крепче прижал. Его губы замерли в миллиметре от её уха. — А я надеялся на совместный завтрак, — прошептал он. Мурашки побежали по её коже, и она, хоть и молчала, но голова чуть запрокинулась сама собой. Он оставил поцелуй на её плече и, задержавшись на секунду, отошёл. — Мы не закончили, если что, — бросил он уже у двери. Ушел, оставляя за собой горечь, запах парфюма и воспоминания ночи, которые будут вспыхивать в их головах до самого июня. Весна сменилась долгожданным летом. Они так и не виделись. Петя писал, она молчала. Жизнь шла по своим маршрутам: проекты, репетиции, спектакли. Июнь стал точкой разворота. Для Пети этот месяц был насыщенным: гастроли с «Моя жена лгунья» не оставляли ни сил, ни времени. Очередной тяжелый маршрут до Севастополя. Два спектакля с днём перерыва. После первого — вечер на побережье, небольшой ресторанчик. Южная ночь накрыла город, на набережной шумел прибой. За столом — труппа, вино, смех, шутки. Мимо прошла компания загорелых девушек, и Ваня, партнёр по сцене, провожал их взглядом, как кот, увидевший миску сливок. — Ох, я бы сейчас... — хрипло протянул он. — Что — «ты бы сейчас»? — голос Жени Лютой был с оттенком грозы. — Да ничего, Жень, — Ваня сделал вид, что увлёкся бокалом. — Женатый человек, — продолжала отчитывать она. — Ой, моралистка… Вот на Петю смотри — даже бровью не повёл, — буркнул он. Пётр тихо усмехнулся, но не комментировал. За него ответил Тютин: — Ты бы видел его… женщину. От такой — не то что налево не ходят, от такой даже вон… — он кивнул в сторону, куда ушли девушки, — не смотрят. Петя сделал большой глоток вина, стараясь не выдать реакции. — Это у тебя такая верность к жене? — внезапно выстрелил Ваня. В голове Пети что-то хрустнуло, как старый корабельный болт. Он медленно поднялся, залпом допил бокал. — Я разведен, — сухо сказал он и ушёл к выходу. Женя догнала его у двери. — Петь, ну ты же знаешь, он не со зла… — Знаю, Жень. Просто… — он закурил. Сделал глубокую затяжку. — Волкова? — тихо спросила она. Фамилия пронзила его, как игла. Он лишь кивнул. — Мы с ней друзья, — произнёс он, как будто убеждал самого себя. — Ну, во-первых, друзья — это мы с тобой, — Женя притянула его к себе, — а во-вторых, из-за друзей не разводятся. Он горько усмехнулся. Женя уже сделала пару шагов к столику, но обернулась: — Ты же в курсе, что она тоже в Севастополе? — Что? Здесь?! — Здесь. Инстаграм хоть иногда смотри. С подругой… ну, вроде Инга. — Инга… — Пётр быстро затушил сигарету, обнял Женю и шепнул: — Спасибо, родная. Спасибо, за то, что сидишь в инсте 24/7. Она рассмеялась и шутливо ударила его по плечу. Петр начал листать телефонную книгу. Через третью руку, выйдя на кого-то из общих знакомых, нашел номер агента. Кое как объяснив ситуацию, выяснил в каком отеле они остановились.  Добравшись до места, он быстрым шагом вошел в холл. — Добрый вечер. — он улыбнулся так, будто только что выиграл «Оскар» за лучшую мужскую роль в фильме про самый счастливый день в жизни. — Вы не подскажете, где у нас проживает Волкова? Девушка за стойкой приподняла бровь, будто проверяла его на «уровень сталкерства». — Ее сейчас нет в номере. — Вот как? — Пётр чуть подался вперёд. — А где же она? — Ушла с девушкой, с которой они заселялись вместе.  — Благодарю вас, вы просто чудо — выдохнул он и добавил тише: — Никому, особенно ей, что я спрашивал, — и многозначительно ткнул пальцем в стойку. — Моё второе имя — Конфиденциальность, — подмигнула администраторша. Петр вышел на улицу, сначала в мыслях было просто подождать рядом с отелем. «Должна же она когда нибудь вернутся..», но мысль пролетела мимо и он тихо зашагал по улице вдоль набережной. Проходя мимо достаточно приметного заведения, голова сама повернулась в сторону. Взгляд проскользнул по посетителям, которые находились внутри. Прелесть лета и южных городов в этих открытых террасах.  Среди всех находящихся внутри его взгляд зацепился за женский профиль. Он замер, расплываясь в улыбке, но она тут же сползла с его лица: возле их столика стояли двое мужчин. Катя сидела, скрестив руки на груди, и глядела на них тем взглядом, с которым обычно убивают. Инга же, видимо, уже успела сказать всё, что думала, потому что смотрела куда-то в сторону, явно готовясь встать. — Так-так… вот где мой горем — сказал он громко. Все четверо обернулись. Катя закатила глаза: — Ты еще кто такой? — Я? — Пётр подошёл ближе, положив руку на плечо одного из мужчин. — Я — их безопасность и контроль по употреблению горячительных напитков. Один из парней фыркнул: — Мы просто поговорить хотели. — А я просто спросить хотел, — Пётр присел на край стола, прямо между ними и девушками, — вы, ребята, фанаты актрисы или просто любите мешать людям отдыхать? Мужчины переглянулись, что-то буркнули и, похоже, решили отступить. Катя уже подняла бровь в немом «откуда ты тут вообще взялся?» и собиралась что-то сказать, но Пётр поднялся: — Всё, девочки, допивайте свой секс на пляже и пошли. Тут воздух слишком насыщен тестостероном низкого качества. Они почти дошли до выхода, когда за спиной раздалось: — Эй, безопасность и контроль … может поделишься гаремом? Всё произошло очень быстро. Пётр развернулся, в его лице мелькнул тот самый взгляд, которым он сыграл все свои лучшие сцены ревности. — У меня предложение по лучше… — сказал он, подходя вплотную, и с хлёстким ударом в челюсть отправил того на пол. Второй кинулся на него, но тут в дело вмешался пьяный мужик в фуражке капитана: — О, драка? Я с вами! — и повалил противника стулом. Деревянные столы хрустели, посуда звенела, крики перемешивались со смехом. Пётр и «капитан» бесспорно вышли победителями, но рассечённая бровь щипала. Он пожал руку помогавшему ему мужику, достал из кармана несколько пятитысячных. Бросил их на стойку бариста: — Это вам за ремонт мебели, посуду и настроение… а видео, пожалуйста, на YouTube не выкладывайте. Затем взял Катю и Ингу за руки, и они быстро вышли. — Ты ненормальный, — сказала Катя, глядя на его бровь. — Это диагноз, который в твоем присутствии почему то обостряется, — ответил он с кривой усмешкой. Она хотела что-то возразить, но он крепче сжал её пальцы и повёл женщин прочь, пока адреналин не сошёл на нет. Они шли быстрым шагом около трёх минут. Наконец Катя резко остановилась, дернула его за руку. — Петь… стой, подожди. Он обернулся. Она пристально смотрела на него, медленно провела пальцем по его рассечённой брови. Петр даже не шелохнулся — только запомнил это её тёплое, чуть дрожащее прикосновение. — Надо обработать, — тихо сказала она, оглядываясь по сторонам. Её взгляд зацепился за усталую мигающую вывеску «Аптека», и Катя сразу направилась туда, оставив Петю с Ингой на мокром от ночной влаги тротуаре. Он провожал её взглядом, пока фигура не скрылась за дверью. Потом медленно сел на поребрик. — Я пойду в отель, — нарушил тишину тонкий голос Инги. Петр поднял на неё глаза. — Подожди, я вас провожу. — Не надо, мы совсем рядом. — Она на секунду замялась, но продолжила, глядя прямо в него. — Вам нужно поговорить. Если ты тот, из-за кого с ней уже полгода творится какая-то дичь… — её голос стал строгим, почти угрожающим. — А я уверена, что ты именно тот. Ещё вчера я бы тебя сама убила. Но ты вроде… ничего. Если она тебя такого отпустит, завтра я буду убивать уже её. Петя тихо засмеялся, опустив голову между колен. Потом поднял взгляд и нервно кивнул. — Ладно. Удачи тебе. Она… не простая. — Спасибо, знаю. Иди аккуратнее. Если что, звони Кате, я рядом. Минуты две он ещё сидел в тишине, пока не почувствовал лёгкое прикосновение к плечу. Катя вернулась, держа в руках маленький аптечный пакет. Села рядом, распечатывая стерильные салфетки. — Инга где? — она огляделась по сторонам. — Ушла в отель, — тихо ответил он, наблюдая, как она откручивает крышку флакона с хлоргексидином. Катя аккуратно прижала салфетку к его брови. Петр не чувствовал ни боли, ни холода — он просто тонул в ощущении её близости. — Она сказала, что если ты меня такого отпустишь, то завтра будет тебя убивать, — прохрипел он и тут же зашипел, когда Катя намеренно прижала салфетку сильнее. — Вот как… — протянула она, в глазах блеснула насмешка. — Слово в слово. Катя ничего не ответила. Приклеив пластырь, убрала салфетки и флакон в пакет. Медленно поднялась, и Петр поднялся следом. — Держи, завтра ещё раз обработаешь, — она резко прижала пакет к его груди. Его руки машинально прижали её руки к себе, но она быстро их отдёрнула. — Я пойду в отель. Тяжёлый вечер… совсем не про отпуск. — Она выдохнула и направилась вперёд. — Кать, подожди, — он догнал её. Она остановилась, сама не понимая, зачем. Петр обошёл её, встретился с глазами, потом перевёл взгляд на губы и обратно. — Давай я тебя хотя бы провожу. Не делай так. Не заставляй меня беспокоиться. Я и так беспокойный. Она ничего не сказала — просто пошла дальше. Для него это было равносильно согласию. Через пару минут они вышли на небольшую площадь, залитую тёплым светом фонарей. Уличные музыканты играли знакомую мелодию, а слова «Белая, загорелая…» словно прорезали тишину его памяти. Катя замерла. Эта песня — он ставил её в гримёрке, в гостиницах на гастролях, когда им обоим казалось, что весь мир — это сцена, а они на ней главные герои. Она медленно повернулась к нему. Петр уже смотрел на неё, и в его взгляде было то самое немое «потанцуем?». — Здесь? — чуть улыбнулась она, кивая на прохожих. — Здесь, — просто ответил он, беря её за руку. Они танцевали прямо на улице, под мягкий свет фонарей, под эту тёплую песню, не замечая ни людей вокруг, ни гул города. Лишь его руки на её талии, её пальцы, чуть вцепившиеся в его плечо, и ритм, который звучал теперь внутри них обоих. — Как жена? — спросила она тихо, почти в такт музыке, когда он прокрутил её и снова притянул к себе. — Развелся, — сказал он просто. — Что? — Катя чуть отпрянула, глядя прямо в глаза. — Что? — он повторил с лёгкой, почти мальчишеской улыбкой, будто проверяя, действительно ли её удивление настоящее. — Давно? — Сразу после новогодних начали, — его голос стал тише. — Затянулось. У нас же, при наличии детей, только через суд. Ты же знаешь. Катя молчала, будто пытаясь прочитать между строк, что он не сказал. Музыка обволакивала их, и Петя, чуть наклонив голову, провёл губами почти рядом с её ухом: — Я думал, ты это почувствуешь. — Почувствую? — её взгляд стал острее, но в нём была и тень растерянности. — Когда человек для тебя не просто воспоминание, а… необходимость. — Он сделал ещё один поворот, и она снова оказалась в его руках. Катя хотела что-то ответить, но музыканты перешли на припев, и слова будто растворились в ритме. Она лишь позволила себе чуть дольше, чем нужно, остаться в его объятиях. — Петь… — наконец тихо сказала она. — Мне жаль, правда. — Жаль — это когда тебя нет, — он сказал это так, будто это был не комплимент, а констатация факта. Она чуть усмехнулась, но глаза оставались серьёзными. — И что теперь? — Танцуем, пока песня не закончится, — ответил он, и в этот момент ей стало страшно, что она может привыкнуть к этой его прямоте. Песня стихла, но Пётр не спешил отпускать её. И Катя не спешила вырываться. Их руки и взгляды держали крепче любых объятий. Музыканты перешли на более резкий ритм, как будто кто-то нарочно вмешался в их замкнутый, почти болезненный кокон. Катя первой шагнула прочь — неуверенно, будто ступала по тонкому льду. Пётр остался стоять, провожая её взглядом, в котором было больше слов, чем он когда-либо говорил вслух. Сделав всего пару шагов, Катя вдруг застыла. Её накрыло — смесь гнева, боли и той самой безысходности, от которой внутри что-то хрустит. Она резко развернулась и подошла вплотную. — Почему ты не сказал сразу? — её голос был тихим, но прожигающим, как раскалённый металл. — Зачем? Ты тут ни при чём, — ответил он так же тихо, будто боялся, что громкий звук разобьёт их обоих на осколки. — Ни при чём? — в её голосе дрогнул нерв. — То есть это просто совпадение, да? Что мы с тобой переспали — и ты сразу же решил развестись? Её жестикуляция могла бы украсить любого темпераментного итальянца. Пётр лишь вздохнул, переводя взгляд на музыкантов. Казалось, те начали играть тише, чтобы не мешать. Он достал сигареты, закурил. Катя продолжала сверлить его глазами. Он молчал. Курил. Изредка встречал её взгляд, и в каждом этом касании был немой вызов. Не выдержав, она вскинула руки: — Боже… надо же было влюбиться в такого… Она осеклась, словно осознала, что сказала лишнее. — Что ты сейчас сказала? — его голос стал низким, а взгляд — хищным. Уголки губ дрогнули в хитрой ухмылке. — Ничего, — резко отрезала она, отворачиваясь. Он подошёл ближе, обхватил её со спины, прижал к себе. — В такого — это в какого? — тихо, почти издевательски. Катя обернулась едва-едва. — В правильного. Он выдохнул, отпустил, затушил сигарету в ближайшей урне. — Правильный… — тихо повторил он, словно пробуя это слово на вкус. — Кать… Я прожил с ней почти четверть века. Она родила мне дочь. Я обязан ей многим и… я всегда буду любить её, как человека. Но потом появилась ты. И я… просто растворился. Год за годом растворялся в тебе. Он поймал её взгляд и не отпускал. — Это плохая привычка — врать себе, тем более тем, кого любишь. Я не имел права делать ей больно. Но вышло… как вышло. Жалею ли я? Да. — Он шагнул ближе. — Но жалею только о том, что не сделал всё честно с самого начала. Что не развёлся, а уже потом… не сделал того, что сделал. Его голос стал почти шёпотом: — Я не могу. — пауза. — Не хочу. — пауза. — И уже, кажется, не умею без тебя жить. Она не ответила. Они пошли молча. Он довёл её до дверей отеля и не сделал ни малейшей попытки остаться. Просто кивнул, задержав её руку чуть дольше, чем следовало, и ушёл в ночь. Катя стояла у дверей, слушая, как уходит его шаг. Внутри разрывалось всё. Она ненавидела себя за то, что отпустила, и его — за то, что он смог уйти. Через несколько минут она уже набирала номер Тютина. — В каком вы отеле? — спросила, не давая времени на лишние вопросы. Дверь в его номер открылась почти сразу. Пётр стоял босиком, в чёрной футболке, с влажными от душа волосами. Увидев её, он ничего не сказал — просто отступил, впуская. Катя шагнула внутрь, и между ними снова не осталось воздуха. Она провела рукой по его груди, и в этом движении было всё — злость, жажда, тоска. — Я не могла… — начала она, но слова застряли. Он подошёл вплотную, пальцами легко коснулся её щеки, как будто боялся, что она исчезнет, если надавить сильнее. — Я ждал, — сказал он, и в этих двух словах было всё. Она вглядывалась в его глаза.  — Ты сводишь меня с ума, — прошептала, но голос сорвался. — Это взаимно, — его губы коснулись её виска, медленно скользнули к щеке, к уголку рта. Поцелуй начался медленно, осторожно, как будто они оба боялись сломать что-то хрупкое. Но уже через несколько секунд он стал другим — жадным, с надрывом, будто за это мгновение нужно прожить всё, что они потеряли. Он отступил на шаг, глядя на неё снизу вверх, и тихо сказал: — Я ненавижу себя за то, что ушел от тебя тогда. Её пальцы сжали его футболку на груди, и она притянула его обратно. Он поднял её на руки — легко, как когда то уже делал это. Она вспомнила и сцепила руки на его шеи. Он отнёс её к кровати, опустил, но не отпустил. Его ладони медленно скользили по её спине, плечам, запоминали каждый изгиб, каждую дрожь. Катя закрыла глаза, вдыхая его запах — пряный, тёплый, до боли знакомый. Одежда спадала с них так, будто мешала дышать. Он проводил пальцами по её коже медленно, с какой-то почти мучительной осторожностью, будто боялся, что она рассыплется в руках. — Я всегда буду выбирать тебя, — сказал он в её губы, когда она выгнулась навстречу его поцелуям. — Всегда. Она прижала ладонь к его лицу. — Тебе не придется выбирать. Просто не отпускай.  И он не отпускал. Ни руками, ни взглядом, ни дыханием. Каждое их движение было признанием. Каждый вдох — обещанием. И боль, и нежность, и гнев, и та самая любовь, которую они так долго держали взаперти, теперь вырывались наружу, захлёстывая их обоих, стирая границы между «вчера» и «завтра». Когда они лежали рядом, он убрал с её лица прядь волос и прошептал: — Знаешь, если бы мне тогда, в декабре сказали, что в конечном итоге, все закончится вот так, я бы соглашался проживать эти пол года снова и снова.  Она не ответила, просто взяла его руку, оставляя легкий поцелуй на ладони.  ____________________________ Если людям суждено быть вместе — никакие годы и расстояния не смогут этого изменить. Пусть каждый пойдет своей дорогой, пусть жизнь разнесет их в разные стороны, но она обязательно сведет их обратно. Даже если они будут сопротивляться, даже если будут бежать и прятаться от этой правды, жизнь все равно найдет их. Потому что что-то внутри, что-то очень важное, связывает их сильнее всего на свете. И даже когда кажется, что они уже на середине пути, что все давно решено, что нет сил и времени что-то менять — жизнь делает свой ход. Она тихо меняет всё вокруг, подставляет встречные ветры, возвращает к началу, чтобы они могли увидеть друг друга заново. И тогда становится понятно: не поздно. Никогда не поздно. Если им суждено быть вместе, это случится. Не потому что они этого захотят или попросят, а потому что так устроено где-то глубже — там, где не достучаться словами. Там, где живет их общая правда, которая ждет, пока они перестанут прятаться и позволят ей стать их общей реальностью. Потому что настоящая связь — не в обещаниях или планах, а в том тихом, неизбежном притяжении, которое возвращает их друг к другу, даже если весь мир говорит — уже поздно. Но для них, если они действительно нужны друг другу, нет ни поздно, ни случайностей. Есть только жизнь — и она сама расставит всё по своим местам.