Пока не погаснет свет

— Репетиция через полчаса, — заглянув в комнату, сообщил Нил.       Ребята сидели в комнате отдыха — кто-то листал ленту, кто-то дремал, кто-то спорил о чём-то неважном. Сам рыжик только что приехал из больницы. Он быстро обвёл всех взглядом — и тут же поморщился. На носу не было очков, и лица расплывались в цветные пятна. Он не видел ни выражения их глаз, ни привычных жестов. Только смутные силуэты на фоне стен.       Не дождавшись ответа, Нил выскользнул из дверного проёма и спустился на этаж со студиями. Шаги глухо отдавались в пустом коридоре. Зайдя в ту, где они с Эндрю чаще всего работали, он рухнул в кресло — пружины жалобно скрипнули — и наконец достал документы.       «Ещё 15% зрения потеряны. Оставшееся — 35%», — гласил документ.       Строчки перед глазами с трудом складывались в слова. Они дрожали, расплывались, сливались в неразборчивые серые волны. Нил моргнул раз, другой — бесполезно. В этом и была вся сложность. За четыре месяца — огромные потери. Хотя и медленнее, чем предполагали врачи. Но дымка перед глазами становилась плотнее с каждым днём, мир тускнел, терял контраст, мешая адекватно жить и радоваться тому, что он ещё видел.       Нил прикрыл глаза. Темнота за веками казалась почти успокаивающей — там не нужно было всматриваться, не нужно было напрягать мышцы, чтобы разобрать чужое лицо. Он горько и тихо рассмеялся — звук вышел сухим, сломанным. Откинул бумаги на стол и уставился на аппаратуру. Мигающие огоньки на пульте превратились в размытые звёзды.       У него осталось в лучшем случае полгода. До того момента, когда его глаза станут почти бесполезными.       Парень поднял руку, глядя на узоры татуировок, что оголились из-за съехавшего рукава. Чёрные линии вились по бледной коже, уходя к локтю, к плечу, к сердцу. Где-то был ещё один человек с такими же. Кто-то, кто не искал его. А Нил просто не знал, как того зовут, как он выглядит, дышит ли вообще. Не знал ничего.       А ещё — боялся.       Боялся, что не сможет увидеть его своими глазами. Что тот подойдёт близко, а Нил уже не разглядит черт лица — только размытый силуэт и татуировки, которые станут единственным доказательством того, что это действительно он.       Сердце сжалось до боли — острой, ноющей, где-то под рёбрами. Он быстро моргнул, прогоняя влажность, и достал новые очки.       Стёкла были толще прежних. Он надел их, и мир на секунду стал чётче. Не идеально — это уже недоступно ему, — но лучше, чем без. Гораздо лучше. Он пододвинулся к компьютеру, читая знакомые строки песни, пальцы нервно постукивали по столу — дробь, которую он сам не замечал. Тоже работал над треком, который они потом разделят между собой. — Нил, тут поступило предложение — ввести вам хореографию и уйти от выступлений в клубах, — раздался знакомый голос за спиной.       Он обернулся. Элисон — его лучшая подруга и по совместительству пиар-менеджер — стояла в дверях, придерживая планшет обеими руками. Девушка была одета в безупречный деловой костюм, на голове — высокий хвост, каждая волосинка на своём месте. От неё пахло дорогими духами и свежевыглаженной тканью. Она излучала энергию богатства и успеха. Того самого, которого Нилу, возможно, уже не придётся увидеть.       Рыжик задумчиво прикусил кончик карандаша, который крутил в пальцах. Дерево горчило на языке. Хореография... Интересно, но довольно запарно. И эта четвёрка может не оценить. Кевин взбесится, Аарон закатит глаза, Ники, возможно, согласится только ради прикола. А Эндрю... — Я предложу им, но не обещаю ничего, — отозвался младший, откладывая карандаш. — Что там у нас с попыткой заставить нас шиперить?       Следить за соцсетями он поручил девушке. И она с восторгом и энтузиазмом приняла это — ведь так она могла и сама создавать слухи, и подливать масло в огонь. — Прекрасно. Я бы сказала — идеально. Всем очень зашло, как ты называл Эндрю «Дрю», — Элисон улыбнулась, сверкнув безупречными зубами. — Но нужно создать ещё контента. Например, с репетиции. А если начнёте танцевать — то ещё больше контента будет. Подумай сам.       Нил откинулся на спинку стула и поднял очки на лоб. Стекло коснулось волос, мир снова поплыл — но теперь это было даже привычно. Он задумался. Больше контента. Если бы у них ещё было на это время. Они с Эндрю проводили по двадцать часов в студии ежедневно, выжатые до предела, с красными от недосыпа глазами и онемевшими пальцами. Какой тут контент. — Когда концерт совместный? — поинтересовался он, глядя на подругу. Её лицо в его глазах уже начинало расплываться, и он ненавидел этот момент — когда приходилось всматриваться, щуриться, сильнее, ещё сильнее, чтобы удержать картинку. — Через месяц. В Нью-Йорке, — Элисон посмотрела в планшет, пальцем скользнула по экрану. — Там программа из старых песен ваших и анонс новых. Альбом выйдет за сутки до концерта.       Нил кивнул. Месяц. Тридцать дней.       Может, последний концерт, который он увидит своими глазами. Пальцы сжались в кулак под столом — так сильно, что ногти впились в ладони. Он не позволит себе думать об этом сейчас. Не здесь. Не перед ней. — Хорошо, — сказал он ровно. — Я поговорю с ними о хореографии.       Элисон кивнула, развернулась на каблуках и вышла, оставив за собой шлейф духов и тихое цоканье. Нил остался один.       Он медленно опустил очки обратно на нос, проводил взглядом её размытый силуэт, а потом повернулся к компьютеру. Открыл рабочий файл. Замер. Пальцы зависли над клавиатурой.       «Полгода», — стучало в висках в такт сердцу. «Полгода, полгода, полгода».       Он закрыл глаза на секунду. Потом открыл. И продолжил работать.       Нил уже и не заметил, как в студию ввалились остальные ребята. Помещение мгновенно погрузилось в хаос — голоса накладывались друг на друга, кто-то спорил о тональности, кто-то стучал по клавишам, проверяя звук. Воздух наполнился движением, жизнью, той особой энергией, когда пятеро человек пытаются услышать друг друга сквозь собственное творчество. У кресла Нила появился Эндрю — заглянул в его записи, пробежался глазами по строчкам и лишь хмыкнул. Ничего не сказал. Просто встал рядом, молчаливый и тёплый, как печь, которую не видно, но чувствуешь спиной.       Сейчас было принято решение записать несколько песен для совместного альбома. Они пели — иногда спотыкаясь, сбиваясь с ритма, — смеялись и дурачились. Кто-то сорвал голос на высокой ноте, и Ники тут же начал утробно хохотать, утирая выступившие слёзы. Даже противные, липкие мысли Нила покинули его, оставляя после себя пустоту и спокойствие — то редкое состояние, которого ему так отчаянно не хватало. Он всё же сделал несколько фотографий ребят, которые Элисон тут же выложила, пока они были в студии.       Все пели. Все это умели. У всех оказалось музыкальное образование. Эти четверо учились в музыкальной школе, когда у них ещё были деньги, семьи и планы на будущее. Нила это удивляло. И… восхищало. Он слушал их, вписываясь в общий хор, и чувствовал себя… уютно. Комфортно. Как бывает редко — когда не нужно притворяться, когда можно просто быть частью чего-то большего, чем твоя собственная боль.       Где-то к середине Нилу позвонил дядя. Он поднялся на ноги, оставив Эндрю за главного, и покинул студию, оказавшись в спасительной тишине коридора. Прохладный воздух облизал разгорячённое лицо. Он вышел на балкон, закуривая и отвечая на звонок. — Привет, дядя, как дела? — на опережение сказал рыжик, выпуская струю дыма в вечернее небо. — Здравствуй, Нил. Всё прекрасно. У тебя, я так понимаю, тоже? — Не дождавшись ответа, Стюарт продолжил, голос был ровным, спокойным, без намёка на давление, но от этого — ещё более обязательным. — Завтра суббота, мы идём в церковь, не забудь. А потом у нас совместный ужин. — Да, помню, — глухо отозвался Нил, вздыхая. Грудная клетка сжалась — то ли от дыма, то ли от этих слов.       Он ходит в церковь только ради дяди. Сам уже давно не помнил, во что верил, если верил вообще. Но расстраивать Стюарта не хотел. А вот об ужине они договаривались заранее. Дядя хотел его с кем-то познакомить. — Отлично. Позвонишь, как освободишься, — произнёс старший и скинул звонок.       Короткие гудки ударили по уху. Нил сунул телефон в карман джинсов и прикрыл глаза. Этот день уже его добивал. Одной больницы должно было хватить, а теперь ещё и напоминание о том, что будет завтра. Придётся дать всем выходной. Объяснять, отменять, переносить — очередная головная боль, которой могло и не быть. — Ощущение, что ты решаешь в голове квадратное уравнение и не можешь найти второй корень.       Нил вздрогнул. От неожиданности — и от голоса. Хрипловатого, низкого, разрезающего тишину, как лезвие.       Открывая глаза, рыжик проследил, как сигарета перекочевала из его пальцев к Эндрю. Тот уже делал затяжку, не спрашивая разрешения — спокойно, будто всегда здесь стоял. Как всегда красив и спокоен. Профиль на фоне тёмного неба казался вырезанным из камня. Его карие глаза изучали человека напротив — медленно, внимательно, будто Нил был самым интересным объектом во вселенной. Или самым загадочным уравнением.       Нил долго рассматривал его в ответ, а после тихо хохотнул и покачал головой. — Ты их там бросил, чтобы они разнесли студию? — опершись о перила, поинтересовался он. Металл холодил ладони даже через ткань лонгслива.       Эндрю скептически приподнял бровь и подошёл ближе. Не давая — если что — доступа к побегу. Зажал Нила между своим телом и перилами. Расстояние исчезло. Стало слышно чужое дыхание — ровное, спокойное, будто у этого человека вообще не было сердца. Он долго смотрел в чужие глаза — так долго, что рыжик уже начал неловко улыбаться, не в силах выдержать этот прожигающий, немигающий взгляд. — Не разнесут, — наконец коротко сказал парень. Сделал ещё одну затяжку, дым собрался в лёгких, а потом вышел наружу — прямо в лицо Нилу, горячий, горький, терпкий. — Ладно, тебе лучше знать... — пробормотал Нил, прогоняя рукой дымную пелену. И, вспомнив, щёлкнул пальцами. — Пиар-кампания предлагает нам добавить хореографию. Как смотришь на это?       Эндрю задумался. Перевёл взгляд на тлеющую сигарету — огонёк медленно пожирал бумагу, приближаясь к фильтру. Нилу показалось, что он видит шестерёнки в чужой голове: медленный, тяжёлый просчёт, взвешивание всех «за» и «против». — Можно попробовать, — наконец сказал он. — Но что-то несложное. Мы не умеем танцевать.       Нил тут же начал довольно кивать, смотря на Эндрю с таким энтузиазмом, что блондин, кажется, даже пожалел о своём согласии. Самого непонятного — и при этом самого интересного человека из всех, кого он знал.       Неожиданно его лицо аккуратно оттолкнули. Ладонь — сухая, тёплая, уверенная — легла на щёку и мягко сдвинула голову в сторону. Окурок полетел вниз, в темноту, описав последнюю искрящуюся дугу. Эндрю развернулся, бросил через плечо: — Не пялься так. Во мне нет ответов на твои вопросы. И я уж точно не являюсь решением твоего квадратного уравнения.       Произнося это, блондин ушёл. Шагнул в дверной проём и растворился в полумраке коридора, оставив после себя запах дыма и молчания.       А Нил рассмеялся. Тихо, одними губами. Вздохнул полной грудью. — А жаль...       Он пошёл за старшим, возвращаясь к работе. Пальцы нащупали в кармане край пачки, но доставать не стал. Ещё успеется. Внутри, где-то под рёбрами, вдруг стало теплее — совсем чуть-чуть, на градус, но достаточно, чтобы заметить. Чтобы запомнить.       Студия встретила его шумом, спором и гитарным перебором. Кевин орал, что партия не его, Ники пытался перекричать всех предложением переписать припев с нуля, Аарон просто сидел в углу с убитым видом. А Эндрю уже стоял у микрофона, как ни в чём не бывало, и ждал, когда остальные соизволят собраться.       Нил занял своё место, надел наушники и позволил музыке заткнуть все остальные мысли. Хотя бы на пару часов.       А в интернете уже красовались фотографии этих двоих с балкона...