Пока не погаснет свет

      Утро началось с громкой музыки, что стояла на рингтоне будильника. Резкие гитарные аккорды врезались в тишину спальни, и Нил, глубоко вздохнув, многострадальчески промычал, прежде чем перевернуться на спину. Белоснежные простыни холодно скользнули по коже. Он полежал с полминуты, уставившись в темноту потолка, пытаясь осознать саму суть бытия. Зачем он вообще встаёт? Ах да, суббота.       Пальцы нащупали телефон на тумбочке, отключили будильник. Время только-только перевалило за четыре часа утра. За окном — ни проблеска света, только чёрное бархатное небо с редкими звёздами. Сегодня он впервые за долгое время ночевал не в офисе, а в доме, который купил ещё год назад. Здесь было тихо. Пусто. Слишком просторно для одного человека.       Всего четыре комнаты, и в каждой — эхо. Но в такие дни он чувствовал умиротворение. Никакой суеты, никаких чужих голосов, спорящих о партиях и тональностях. Только он, тишина и собственное дыхание.       Хотелось ещё поваляться, уткнуться носом в подушку и провалиться обратно в сон. Но обещания, данные дяде, не могли ждать. И суббота, и церковь, и этот ужин, о котором Стюарт говорил с таким значительным видом.       Нил подошёл к зеркалу — высокому, в пол, — и остановился, рассматривая своё обнажённое тело. Всё как всегда: шрамы от аварии, оставшиеся на боках и рёбрах, бледные, но ощутимые. Цветок гербера расцветал на груди, его ветви, покрытые тонкими, почти невесомыми линиями, тянулись к плечам и предплечьям, переплетались с кожей так, будто всегда там были. Едва заметные веснушки на переносице, растрёпанные рыжие волосы, спутанные после сна. Домашне и спокойно. Без очков мир казался мягким, размытым — он видел своё отражение как сквозь лёгкую дымку. И это почему-то успокаивало.       Потянувшись, парень направился в ванную, плеснул в лицо ледяной водой. Резкий холод обжёг кожу, разгоняя остатки сна. А потом — на улицу. Переодевшись в шорты и объёмную толстовку с капюшоном, натянув его на голову, он вышел из дома и сделал первый глубокий вдох утреннего, прохладного, ещё не проснувшегося воздуха.       Пробежка в выходные была неким ритуалом последние годы. Она приносила ощущение, что от всего можно сбежать, забыться, отключить голову. Ветер в лицо, стук собственного сердца, мерный ритм шагов — простое и такое понятное действие. Ноги уносили его вдоль пустых утренних улиц, где фонари ещё горели тусклым жёлтым светом, а город только начинал просыпаться. Мысли становились тихими, незаметными, исчезали, уступая место только дыханию и движению. Намного лучше, чем когда они боролись за место в его голове.       Вернулся домой он только через два часа. Ноги приятно ныли от напряжения, по спине стекали капли пота. Он принял душ, потом долго стоял перед открытым шкафом, выбирая костюм. Чёрный сел идеально — как всегда. Ткань легла по плечам, обтекла талию, нигде не топорщась. Нил поправил воротник, провёл ладонью по отутюженной ткани и улыбнулся своему отражению. Кивнул.       Сейчас он как никогда был похож на своего отца и мать. По крайней мере, на тех фотографиях, что показывал дядя, на него смотрели именно такие же люди: те же резкие скулы, та же посадка глаз. Всё, что у него осталось от них, — это несколько снимков и смутное ощущение, что когда-то он их любил. Очень сильно. — Я на встречу с дядей, — произнёс он в пустоту. Голос эхом отразился от стен, и он покинул дом, направляясь к машине, припаркованной на дорожке рядом.       Тёмный седан блестел в утреннем свете, ещё влажный от росы. Нил сел за руль, завёл двигатель. Права он получил лишь на время, пока со зрением не стало слишком плохо. И наслаждался этим временем — каждым днём, каждой поездкой. Пока оно было. Он вёл машину осторожно и тихо, почти не превышая скорость, иногда посматривая в окно — на деревья, дома, редкие машины. До церкви было недалеко; через десять минут он уже парковался на почти пустой стоянке перед белокаменным зданием.       Сделал глубокий вдох. Пахло влажной листвой и ладаном, что просачивался сквозь приоткрытые двери. Нил вышел и направился внутрь.       Стюарт ждал его у одной из лавочек в полумраке центрального нефа. Рядом с ним сидела девушка с каре — светлые волосы аккуратно лежали, придерживаемые чёрным ободком. Нежно-голубое платье ниже колена сидело на ней идеально, подчёркивая изящную фигуру. Она что-то говорила дяде, когда Нил подошёл и остановился рядом. — Здравствуйте. Простите, если опоздал, — пробормотал он, опуская глаза. Взгляд упёрся в полированный пол.       Девушка замолчала. Тишина затянулась на несколько ударов сердца. Нил поднял глаза и встретился с ней взглядом — она смотрела на него так, будто видела призрака. Что-то в её лице показалось ему смутно знакомым, но в памяти не всплыл ни один образ. Только ощущение — тёплое, тревожное, от которого кольнуло где-то под рёбрами. — Натаниэль... — наконец выдохнула она, и имя ударило по ушам холодом. — Натаниэль, это же ты!       Она вскочила на ноги и кинулась к нему в объятия, сжала плечи, прижалась щекой к его груди. Нил замер, руки повисли вдоль тела. Он непонимающе перевёл взгляд на дядю. Стюарт лишь пожал плечами — растерянно, но с лёгкой улыбкой. — Я думала, что больше не увижу тебя никогда... — пробормотала девушка. Голос её дрожал. — Столько лет... — Я... я вас не знаю, — выдавил Нил, смотря на блондинку. Она мягко отстранилась, и он заметил, что её глаза блестят. — Твой дядя говорил, что ты потерял память... — сказала она, заглядывая ему в лицо, вглядываясь в черты, будто проверяя, тот ли это человек. — Меня Рене зовут. Мы учились с тобой вместе — в школе и в музыкалке. Я сидела с тобой за одной партой почти все годы.       С улыбкой она вытерла уголок глаза, всё ещё не отрывая от него взгляда. — Сейчас ещё мои братья придут, они тоже будут рады тебя увидеть. Прости, если напугала. Я просто очень рада! Правда!       Она отпрянула, доставая телефон, и принялась набирать кому-то сообщение — быстро, взволнованно. А потом открыла галерею и протянула ему экран. Нил взял телефон и замер.       На фотографии стояли он и Рене в обнимку на фоне школьного двора. Они смеялись, улыбались в камеру, а тот, кто снимал, показывал два пальца в кадре — знак победы или просто дурачество. На Ниле была другая одежда. Другая причёска. Другое выражение лица. Свободное, счастливое, беззаботное. И он не помнил этого момента. — Когда это было? — тихо спросил он, чувствуя, как пальцы слегка дрожат. — За две недели до выпускного, — ответила Рене, мягко заглядывая ему в лицо.       Он аккуратно пролистал фотографию. На следующей их было трое: он, Рене и ещё один парень с чёрными кудрявыми волосами. Тот стоял чуть позади, положив руки им на плечи, и улыбался в объектив — широко, открыто. — Это наш общий друг, Жан Ив Моро, — указав на фото, произнесла девушка.       Имя Нилу показалось отдалённо знакомым. Где-то на границе сознания, в той серой зоне, где память превращалась в туман. Он попытался схватить это ощущение, но оно ускользнуло. Покачав головой, парень вернул телефон, чувствуя, как где-то в груди появляется огромная дыра. От грусти. От боли. От осознания, что он забыл не просто людей. Он забыл целую жизнь — ту, в которой был счастлив. — Натаниэль... То есть, Нил — тихо произнесла Рене, исправившись в последний момент, — ты не обязан вспоминать всё сразу. Но я могу рассказать. Если хочешь.       Нил поднял на неё глаза. Она смотрела на него с той терпеливой теплотой, которую не купить и не подделать. — Я хочу, — сказал он и удивился собственному голосу — хриплому, почти сломанному. — Расскажи. — Она всё расскажет тебе, но не сейчас, — прервал их Стюарт. Голос дяди прозвучал мягко, но с той ноткой, которая не терпела возражений. — А вот и братья Рене.       Нил обернулся, чтобы посмотреть, кто эти братья, — и замер, потеряв дар речи.       Миньярды стояли перед ним в костюмах. Спокойные, почти одинаковые — те же линии скул, тот же разрез глаз, те же тени под ними от вечного недосыпа. Но Эндрю выделялся: в брови сверкал маленький серебряный пирсинг, и это был единственный штрих, который нарушал идеальную симметрию их внешности. Оба смотрели на рыжика, а потом перевели взгляд на сестру, не понимая, почему она стоит с ним в обнимку. — Эндрю! Ты помнишь Ната? Я с ним и Жаном училась в школе, а потом в музыкалке! Ну, на год позже вас! — восторженно тараторила девушка, подходя к близнецам. Её голос звенел, как колокольчик, разносясь по ещё пустому залу.       Теперь Нил видел, как эта троица похожа. Рене была чуть ниже этих двоих, но такая же во всём остальном: те же светлые волосы, та же тонкая, почти хрупкая грация. Теперь близнецы смотрели только на Нила — и от этого взгляда по позвоночнику пробежал холодок. — Не помню я его, а вот то, что мы работаем вместе уже долго — знаю. А ты не смотрела и не знаешь ничего, — бросил Аарон, отворачиваясь и садясь на следующий ряд за Стюартом. Его голос был ровным, но в нём сквозила та особая колючесть, которую Нил уже успел изучить за месяцы работы.       Эндрю же остался стоять. Его карие глаза впились в лицо Нила — изучающе, холодно, с каким-то новым, незнакомым выражением. Он молчал почти минуту, а потом коротко хмыкнул — и пошёл к близнецу, опускаясь на скамью рядом.       Рене обиженно надула щёки и пошла за ними, начиная ругаться на немецком. Гортанные, резкие звуки ударяли по ушам, даже не пытаясь смягчиться. — Вы как всегда! Могли быть поприветливее с моими друзьями! — возмущалась она, сверкая глазами. — Сейчас уже начало. Сядь, потом поговорим обо всём, — выдал Эндрю, указывая на место рядом с собой. Его голос был ледяным, но в нём скользнуло что-то похожее на усталость.       Стюарт, наблюдавший за этой сценой с лёгкой усмешкой, кивнул Нилу на свободное место. Парень послушно опустился на скамью. Спина выпрямилась сама собой, руки легли на колени — жест, отточенный годами дисциплины. Ног он совсем не чувствовал. Словно их и не было.       Когда началась утренняя служба, он её не слышал. Слова священника пролетали мимо, как ветер, оставляя лишь смутный гул. В голове крутились тысячи вопросов, нанизанных друг на друга. Почему Рене их сестра? Почему они не рассказали, что раньше были знакомы? Сколько ещё тайн у этих людей, с которыми он работает бок о бок?       Возможно, он бы и дальше плавал в своих мыслях, если бы не пальцы в его волосах.       Нил вздрогнул и инстинктивно дёрнулся — настолько неожиданным было прикосновение. Чужие пальцы легко, почти невесомо перебирали рыжие пряди у виска, поглаживали, успокаивали. — Не думай так много, голова уже дымится, — пробормотал Эндрю, сидящий за спиной рыжика. Голос его был тихим, почти шёпотом, но от этого звук проникал ещё глубже, застревая где-то в основании позвоночника.       Нил просто молчал. Слова застряли в горле. Он не понимал, что происходит, почему этот человек — обычно такой холодный, такой далёкий — вдруг позволяет себе такую близость. Но теперь он прислушивался к словам священника — или хотя бы пытался. Но не мог сосредоточиться из-за чужих пальцев, от которых всё тело наливалось тяжестью, а веки становились свинцовыми. Тёплая, сонная истома разливалась по плечам, опускалась ниже, укутывала, как одеяло.       Кажется, он на самом деле задремал.       Очнулся только когда захлопнулась библия. Тяжёлый звук ударил по ушам, вырывая из полусна. Парень вздрогнул и резко выпрямился. Сонная пелена спала, но где-то в висках ещё пульсировала та самая странная, обволакивающая теплота.       Близнецы и Рене уже стояли в стороне, негромко переговариваясь. Она что-то говорила, жестикулируя, Аарон отмахивался, Эндрю просто стоял, сложив руки на груди, и слушал — или делал вид, что слушает. Стюарт поднимался на ноги, поправлял пиджак, кивая племяннику. — Они поедут к нам в гости. Я договорился об этом ещё до этой встречи, — проговорил он. В его голосе не было и тени сомнения. — У тебя нет выбора отказаться.       Тяжело вздохнув, Нил кивнул. Он знал этот тон. Спорить было бесполезно. Он поплёлся за дядей на улицу, чувствуя, как солнечный свет после полумрака церкви режет глаза даже сквозь очки. А потом — к своей машине.       Он уже взялся за ручку двери, когда услышал шаги за спиной. Обернулся.       Эндрю стоял в двух шагах, глядя на него с тем же нечитаемым выражением. Сунул руки в карманы брюк, чуть склонил голову набок — так, что пирсинг в брови блеснул на солнце. — Не усни за рулём, — сказал он тихо. И, не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл к своей машине.       Нил смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри что-то ёкает. Имя, которое произнесла Рене — Натаниэль, — всё ещё звучало в ушах, смешиваясь с чужим прикосновением к волосам. Он сел в машину, завёл двигатель и выдохнул. Дорога до дома была короткой, но он знал — этот день только начинается. И впереди ещё ужин. И вопросы. И, возможно, ответы, которых он так боялся.