Бунтарка Робин | Rebel Robin

12 сентября, 1983

      Класс разбегается при первом же намёке на звонок. Даже Дэш оставляет меня одну, лицом к лицу с этой музыкой. Я просто не знаю, что именно это будет за музыка.       Классический рок (ака мистер Хаузер притворяется хардкорщиком, но на самом деле ведёт себя как любой другой обычный учитель, которого прервали во время урока)? Слащавый поп (ака мистер Хаузер пытается наладить со мной контакт)? Новая волна (ака мистер Хаузер говорит вещи, которые по факту не имеют особого смысла, но звучат довольно глубоко)?       После того, как все ушли, я стою, упирая тетрадки в бедро, ожидая, когда мистер Хаузер наконец заговорит.       — У меня какие-то проблемы? — всё же спрашиваю я.       — Возможно, — отвечает он, стирая с доски имена персонажей из «Повелителя мух», оставляя лишь белые призрачные отпечатки. — Но не со мной.       Сколько он слышал из того, что я сказала Дэшу?       Собирается ли он рассказать моим родителям?       Я не готова, чтобы они узнали о Европе, пока я не приведу план в порядок. Прямо сейчас это просто куча отчаянных решений, принятых мной за последние тридцать шесть часов, подпитываемых бессонницей и моим тайным запасом Cheetos.       Я нуждаюсь в (большем количестве) времени. И (хоть каких–нибудь) деньгах.       Мистера Хаузера, похоже, не волнует, что перемена всего пара минут. Я опоздаю на следующее занятие. Не то чтобы я очень хотела идти на него. Просто не хочу, чтобы кто-то заметил моё отсутствие.       Не хочу, чтобы кто-то вообще замечал меня, пока я не уйду.       Мистер Хаузер медленно садится и хмурится, глядя на меня. Ему, наверное, лет тридцать, но хмурится он как восьмидесятилетний. Глаза за тёмными, почти квадратными очками щурятся. Он выглядит старым и мудрым, и недовольным ни тем, ни другим. Не добавляет ему красоты и коричневый твидовый пиджак, и блестящие коричневые туфли – и то, и другое прибавляет, как минимум, лет десять. Возможно, он делает это нарочно, ведь у него немного детсковатое лицо.       Вау, прозвенел второй звонок, а он всё ещё хмурится.       Начинает казаться, что время остановилось. Или мистер Хаузер и я впали в какой-то странный временной паралич. Я машу рукой в воздухе, просто чтобы убедиться в том, что мы действительно не застыли.       — Что ты делаешь? — спрашивает он.       — Проверяю наличие сбоя в пространственно-временном континууме, — мистер Хаузер качает головой.       — Ты очень странная, Робин.       Не знаю, разрешено ли учителям говорить нам такое, но то, как говорит это мистер Хаузер, не звучит как что-то плохое, не так, будто он высмеивает меня, потому что знает, что ему это сойдет с рук. (Некоторые люди так и не перерастают подобное поведение, и я начинаю задумываться, сколько из них становятся учителями старших классов. Должно быть, это становится какой-то ужасной зоной комфорта.) Но когда мистер Хаузер говорит мне, что я странная, это звучит почти как комплимент.       — На самом деле, ты, возможно, самая Странная Девушка в Хокинсе, штат Индиана.       По тому, как он это говорит, я понимаю, что это было бы написано с заглавных букв.       Но я не могу сказать, хорошо ли это. Мистер Хаузер явно так считает, но он также должен понимать, что быть настолько странной непросто. Небольшая щепотка странности — как вишенка на верхушке чьей-то личности. Но когда ты действительно странная, монументально странная, странная, как Шина Роллинз, у тебя есть только два выбора: скрывать это от всех остальных каждый день или жить с последствиями.       Мистер Хаузер достаёт из стола листок. Он почти пустой, на нём написано несколько имён по строчкам. И сверху слова «Наш городок».       — Робин, ты не думала записаться на спектакль?       — Вы хотели, чтобы я осталась после урока, потому что я слишком много говорила, чтобы сказать, что мне следует говорить на сцене?       — Может быть, это лучший выход, — говорит он.       — Я уже в оркестре, — говорю я. — Я играю на валторне, ну, на самом деле, это меллофон для маршевого оркестра, что, по сути, одно и то же, но я одна играю на нём, а значит, я не могу пропускать. К тому же, мой квартет… ну, не знаю, будет ли им меня не хватать, но их будет всего трое, и им определённо придётся перестраивать все построения, и они никогда не устанут мне об этом напоминать. Так что, какое бы славное будущее у меня ни было как у драматической актрисы, оно, похоже, закончилось, не начавшись. Извините.       Вот чего я не добавляю: у меня нет времени на что-то ещё, если я хочу найти работу и заработать на билет туда и обратно, хостелы в Европе, поездки на поезде и аренду велосипеда. Ах да, ещё круассаны.       Каждый день я буду съедать по одному на завтрак. В итоге получается куча денег на круассаны.       Мне понадобится время, чтобы накопить такое небольшое состояние. Некоторые дети в Хокинсе (например, Дэш) получают карманные деньги просто за то, что они есть и, может быть, убирают немного мусора в доме. Кейт получает деньги каждый день рождения, Пасху и Рождество в качестве вознаграждения за хорошее поведение. Её родители никогда не называют это так, но в прошлом году она пропустила собрание молодёжной группы, чтобы проколоть уши, и, хотя ей подарили крестики вместо серёжек-гвоздиков, в её рождественском чулке не оказалось толстых конвертов. Некоторые подростки в нашем городе были бы уже на пол пути к покупке билетов на самолёт, даже пальцем не пошевелив. Но мои родители сказали мне, что не собираются "коммерциализировать моё детство".       Даже если бы они это делали, я бы, наверное, уже потратила всё на пластинки и книги.       Мистер Хаузер передвигает лист регистрации на прослушивание на другую сторону стола.       — Я могу убедиться, что ни одна из твоих репетиций не будет пересекаться с оркестром. Просто думаю, что вам стоит дать спектаклю шанс, прежде чем мчаться в Европу.       — Вы слышали эту часть? — спрашиваю я, съеживаясь.       Лицо мистера Хаузера каменеет. Хотя оно совсем не похоже на родительское. Старческий облик исчезает, и вдруг кажется, что он всего на несколько лет старше меня. Как будто тридцать — это уже слишком. Как будто он только-только пережил свою собственную паршивую юность.       — Робин, если ты когда-нибудь почувствуешь, что хочешь сбежать, найди меня.       И что он сделает?       Как мистер Хаузер может помочь мне не сбежать?       К тому же.       — Я не сбегаю. — Почему никто этого не понимает? — Я путешествую .       — Ладно, — говорит он, и его старая ворчливая манера снова возвращается. Он снимает очки. Протирает их о рубашку. — Ну, если ты когда-нибудь соберёшься спонтанно путешествовать, потому что больше не можешь здесь находиться, дай мне знать. Хорошо?       — Хорошо, хорошо, — обещаю я.       — И, Робин? Ты должна взять кого-нибудь с собой.       — Кого? — спрашиваю я рефлекторно.       Кейт теоретически была бы замечательным сопутешествинником, учитывая её интерес к искусству, истории, архитектуре и еде. Но сможет ли она сосредоточиться на этом, когда вокруг неё столько горячих иностранцев? Что, если она всю поездку будет подталкивать меня к тому, чтобы я схватила ближайшего француза, чтобы попрактиковаться?        Нет. Просто нет.       Дэш уже доказал, что он неподходящий кандидат для этого конкретного мероприятия. Мы с Милтоном не очень близки, и, кроме того, с его уровнем тревожности было бы сложновато справиться, пытаясь ориентироваться на (печально известных) улицах Венеции.       Кроме Странного Квартета больше никто на ум не приходит.       — Серьёзно, никаких идей, список пуст, — говорю я.       — Не могу же я сказать тебе, кого взять с собой в это незабываемое путешествие, — говорит мистер Хаузер. — Это станет попыткой контролировать твою жизнь, а не просто назойливо подталкивать тебя в нужном направлении.       Я смеюсь в голос. Что, конечно, странно. Учителям не положено быть смешными.       — Я просто знаю, что если есть с кем поделиться своей историей, она живёт.       Я наклоняюсь и притворно шепчу:       — Мне неприятно это говорить, но вы не учитель истории.       — Нет, я учитель английского. А это значит, что я знаю, что множество книг получше «Повелителя мух» канули в Лету, потому что их никто не помнит. А вот эта, — говорит он, швыряя книгу в мягкой обложке на стол, — похоже, живёт вечно, потому что школьный совет просто не хочет её отпускать.       — Хм, — говорю я. — Может, в этом есть смысл.       Мои родители определённо хранят воспоминания друг друга. Иногда все их разговоры за ужином — это просто долгие фестивали воспоминаний на двоих. И если этого мало, они собираются со старыми друзьями каждый декабрь (они называют это Рождеством хиппи), чтобы вновь пережить лучшие истории и распустить свои волосы. (Хотя сейчас они могут делать это только метафорически. Мне жаль лысеющих хиппи, которые проводят время, рассуждая о былой славе своих длинных, сияющих грив. Неужели Стив Харрингтон будет чувствовать себя так же, когда ему стукнет сорок?) Я возвращаюсь к тем фотографиям на полу. К тому, что мои родители, казалось, никогда не были одни, куда бы они ни пошли. Приключение с другими людьми — правильными людьми — возможно заставляло их почувствовать себя немного смелее, продвинуться немного дальше, показать миру ещё больше себя. (И я говорю не о фотографиях моей мамы на нудистском пляже.) К тому же, когда я думаю о поездке в Европу, мне не так уж и весело представлять, как я сажусь в кофейню, катаюсь на велосипеде или хандрю в поезде, когда рядом нет никого. Никого из тех, с кем можно всем этим поделиться.       (Не круассанами — они мои.)       Так что мне нужны не просто деньги, чтобы добраться до Европы. Мне нужны деньги и кто-то, кто поедет со мной.       Моя нагрузка только что удвоилась, а это значит, что мне нужно чем-то заняться.       Я возвращаю запись на прослушивание мистеру Хаузеру.       — Извините, — говорю я. — У меня просто нет времени.       Мистер Хаузер вздыхает.       — Ну, если передумаешь, это будет висеть в главном коридоре школы на следующей неделе. Прослушивание в следующую пятницу.       — Поняла, — говорю я.       — Вот, — говорит он. — Позволь мне дать тебе записку об опоздании.       Он быстро заполняет её каракулями, и я наконец ухожу. Коридоры сверкают, тишина и пустота, если не считать дежурной Барб Холланд.       На ней джинсы, почти такие же старомодные, как и мои, хотя её джинсы выцветшего кантри-синего цвета, а мои – цвета индиго. Рубашка у неё клетчатая и с оборками. Волосы одновременно короткие и уложены "пёрышками". Она существует на грани статуса ботана; она определённо такая же нервная, как Милтон, и так же увлечена учёбой, как Кейт, но при этом она лучшая подруга Нэнси Уилер. Которая, должно быть, набирает популярность, раз Стив Харрингтон действительно хочет с ней встречаться.       Барб выглядит скучающей, стоя спиной к шкафчику. У неё остекленевшее лицо. Но, возможно, она погружена в какие-то прекрасные грезы, потому что на её губах мелькает намёк на тайную улыбку.       Это напоминает мне о том времени, когда мы были друзьями, миллион лет назад. Мы не были неразлучны, как они с Нэнси сейчас, но нас определённо тянуло друг к другу. Всегда на одной и той же площадке. Смеёмся над одними и теми же шутками. Делимся пакетами виноградного сока, потому что сходимся во мнении, что он вкуснее. Мы отдалились друг от друга с возрастом, что, наверное, нормально.       К тому же, в какой-то момент они с Нэнси официально стали дуэтом. Но я помню этот взгляд, словно она ухмылялась всей реальности, создавая в голове альтернативную версию жизни, и если повезёт, она тебе о ней расскажет.       Ей удалось сбежать с целого урока, вызвавшись дежурить в коридоре. Если подумать, это действительно очень хитрый способ пропустить.        Молодец, Барб.       — Эй, можно твой пропуск? — спрашивает она примерно через две секунды после того, как я прохожу мимо неё в коридоре.       — Конечно, — отвечаю я.       Она смотрит на пропуск и фыркает.       — Ладно, можешь идти.       Мне интересно, что означало это фырканье. Я смотрю на пропуск, который мистер Хаузер выписал для меня. Он добросовестно заполнил его, указав своё имя, моё имя, дату и урок. В графе «Причина опоздания» он написал: «Устранение сбоя в пространственно-временном континууме».       Вау. Хорошо придумал, мистер Хаузер.