Часть 1. Глава 11
10 октября 2025 г., 17:00
22 сентября, 1983
Я всё надеялась, что до этого не дойдёт, но неделю спустя я стою перед листом регистрации на школьную пьесу. Не то чтобы я была против театра. В прошлом году я делала костюмы для весенней постановки — «Что бы ни случилось». Песни были безвкуснее, чем весь штат Висконсин, и никто толком не умел танцевать чечётку, из-за чего все эти два часа звучали как металлическая панихида. Но я на удивление хорошо провела время, собирая все эти матросские костюмы. Просто, когда вы решаете, каким ботаном стать в старшей школе, есть всего несколько вариантов. Кейт, Дэш и Милтон всецело посвятили себя (иногда даже слишком) оркестру и учёбе. Работа в команде за кулисами на спектакле подходит ботанам любого типа, но на самом деле попасть на сцену дано исключительно опеределённому виду ботанов, который порой имеет потенциал скрещивания с популярными детьми из нижних слоёв, но это всегда означает петь на публике, много флиртовать и смеяться так громко, что видны задние зубы. Не совсем моя тема. Я подхожу ближе и вижу, что список заполнен гораздо больше, чем когда он был у мистера Хаузера. Первые несколько имён, должно быть, принадлежали тем, кто знал, как его найти и занять свои места, прежде чем список был опубликован на столь публичном "форуме". Я оглядываюсь раз, другой, убеждаясь, что никто не смотрит. Кажется, монстр, которым является старшая школа Хокинса, дремлет — или, может быть, он просто занят пожиранием кого-то другого в каком-то далёком классе, который я не вижу. Я подхожу ближе, и имена в списке обретают четкость. Взяв карандаш, висящий рядом со списком на веревочке, я просматриваю слоты списка на завтрашний день в поисках того, который еще свободен. И тут я вижу это. Прямо там, в виде петелек и завитков. Тэмми Томпсон. Она будет на прослушивании. Я возвращаюсь в цикл наших действий на занятиях: я пялюсь на нее, она пялится на Стива, я пялюсь на Стива. Я думаю о том, как она вздыхает и смотрит на него с той мечтательной, расфокусированной тоской, от которой весь мир словно смягчается по краям. Мне это не свойственно, но когда я вижу, как она это делает, я чувствую себя как-то мечтательно–по–инерции. Тэм — романтик. Это наполняет её пение. Наверное, это делает её ещё и хорошей актрисой. Я записала своё имя, втиснув его в самый низ листа, потому что свободных мест уже не осталось. Кто знает. Возможно, это мой шанс поговорить с Тэм без Стива Харрингтона поблизости. Это мой выход из тупика. Это мой шанс. — Эй, Робин, ты на это подписываешься? — спрашивает кто-то позади меня. Я так резко разворачиваюсь, что карандаш, который всё ещё у меня в руке, отрывается от стены, а верёвка хлещет Милтона прямо по глазам. — Ау. Окей. Ауч. — Зачем так подкрадываться? — спрашиваю я. — Подкрадываться? Не уверен, что ты знаешь значение этого слова. Я прямо посреди коридора. — Он нервно смеётся над собой. Потом несколько раз моргает. — Не могла бы ты, э-э, посмотреть на мои роговицы и убедиться, что они не поцарапаны? Я подношу лицо к его лицу как-то странно близко и разглядываю его тёмно-карие глаза, в которые падает чёрная чёлка. Мне приходится отвести его чёлку в сторону, а затем снова приблизить своё лицо к нему, а затем повернуть его, чтобы рассмотреть его роговицы при самом разном освещении. Моё лицо постоянно меняет ракурс, и его лицо то размыто, то резко, то снова размыто. Интересно, так ли ощущаются поцелуи? Не считая губ. Это… не так уж и захватывающе. — Эм, а почему ты так взбушевалась, когда я к тебе подошёл? — тихо спрашивает Милтон. Наверное, переживает, что я не хочу видеть его. Милтон всегда немного боится, что он не нравится людям. Не хочу, чтобы он об этом переживал. Но я точно не хочу упоминать, почему я так резко обернулась и чуть не пронзила его левый глаз. (Кстати, он не поцарапан. У меня нет денег на оптометрию для него, если я собираюсь поехать в Европу.) По правде говоря, я просто касалась имени Тэм. Мои пальцы просто легли на него, легко. Я так быстро обернулась, потому что не хотела, чтобы кто-то увидел это и подумал, что это что-то значит, потому что это ничего не значило. — Я просто… тебе бы пошло иметь повязку на глазу, — Я становлюсь невозмутимой. Как когда люди начинают сомневаться сарказм ли твои слова. — Как Курт Рассел в «Побеге из Нью-Йорка». — Ты думаешь, я похож на Курта Рассела? — спрашивает Милтон, оживляясь с каким-то восторгом, которого я совсем не ожидала. — Наполовину японец Курт Рассел, конечно же. Мама Милтона — японка. Он не так уж много об этом говорит, и, честно говоря, в школе Хокинса не так уж много детей, которые не белых и не чёрные. Должно быть, для него это странно, в том плане, который я не смогу понять. — Конечно, — отвечаю я. Это наш с Милтоном самый длинный тет-а-тет разговор с начала года. В прошлом году мы с Милтоном общались гораздо больше. Мы делали заметки на полях нот — в основном о музыке, которая нравилась нам, а не о каких-либо скучных старых маршах, которые заставляла нас играть мисс Дженовезе. Но по какой-то причине Милтон был странно молчалив рядом со мной с тех пор, как мы вернулись с летних каникул. Возможно, потому что Кейт и Дэш занимали всё пространство своим флиртом. Или, может быть, он чувствует, что во мне что-то не так, что-то отличающееся. Мой камуфляж гика из оркестра, похоже, сходит на нет. Кажется, что мои отличия от друзей только множатся. Сердцебиение учащается, пока я прикрепляю этот дурацкий висящий карандаш обратно к стене. — Ты пробуешься в спектакль? — снова пытается Милтон, указывая на мою корявую подпись на листе. Она уже там, так что я не могу сказать «нет». — Думаю, да. Возможно, я не смогу, потому что придётся остаться дома, чтобы вымыть собаку, или… — У тебя нет собаки, Робин. — Вот почему я собираюсь научиться мыть собак, чтобы убедить родителей, что нам стоит её завести. Почему я вру? Почему я вру про собак? Неужели я действительно боюсь, что Милтон расскажет всем, что я пробуюсь в спектакль и вообще веду себя странно? Сообщит ли он остальным из Странного Квартета? Неужели Дэш уже всем рассказал об операции «Круассан»? Внезапно я чувствую, что становлюсь очень обороняющейся со всем своим планом. Всем своим существованием. Может, потому, что какая-то маленькая часть меня уже хочет уйти из оркестра и провести остаток сезона на репетициях спектаклей с Тэм? Потому что, хотя мы ещё толком не разговаривали, я уже вижу, как мы становимся неразлучны? — Я просто делаю это, чтобы порадовать мистера Хаузера, — лгу я, потому что правда слишком жестока, чтобы признаться. — Он очень–очень хочет, чтобы я попробовала.
