Бунтарка Робин | Rebel Robin

16 сентября, 1983

      Я провела остаток недели, прочесывая свои классы в поисках кого-то, кто мог бы подойти под моё описание. Но чем пристальнее я присматриваюсь, тем больше все кажутся запертыми в своей школьной жизни. Всё настолько банально, что я даже заснула на уроке истории, где-то посреди падения Римской империи.       Мисс Клик щёлкает пальцами прямо перед моим лицом.       — Крутой френч, — говорю я, зевая.       — Останешься после уроков, — отвечает мисс Клик.       Вау. Наказание. Никогда такого не получала. Чаще всего просто прослыть занудой достаточно, чтобы избежать серьёзных дисциплинарных взысканий от большинства учителей. Но не от мисс Клик. Похоже, она серьёзно относится к делу. (По крайней мере, когда дело касается сна на уроке. На прошлой неделе, когда компания ребят начала хохотать над тем, какими гейскими были греки, она сделала вид, что не заметила.)       Я украдкой бросаю взгляд на Тэм. Заметила ли она, что я заработала неприятности, или она действительно увлеклась своими записями о нашествиях готов? Её вообще когда-нибудь оставляли после уроков?       Мы учились вместе в школе с самого детства, но я мало что знаю о Тэм. Я знаю, что она не аутсайдер, не зануда, не одиночка и не выгоревшая. Возможно, она не пользуется огромной популярностью, но существует в том же мире, что и популярные дети. Это довольно легко объяснить: Тэм красивая. Но и не красотка с картинки. У неё немного острый нос, а глаза такие нежные, карие. У неё нет тех изгибов, которые вышибают мальчикам мозги; она маленькая и подтянутая, с плавными линиями во всём. У неё такая красота, о которой нужно размышлять, та, которую не охватить полностью сразу, поэтому приходится постоянно возвращаться, чтобы рассмотреть её с нового ракурса. А это значит, что она из тех красавиц, которых невозможно перестать замечать, заметив однажды.       Тэм, может быть, и пользуется некоторой популярностью, но я могу с уверенностью сказать, что она не ведёт себя как стерва. На самом деле, в её характере есть что-то мягкое, милое и глуповатое, что обычно не вписывается в суровый лексикон популярности. В четвёртом классе она проводила каждую перемену, "спасая дождевых червей" с асфальта, бросая их обратно в грязь. Она мягко подзывает друзей, когда они злятся, и предлагает им темы для разговора поинтереснее. Я даже видела, как она подбадривала Шину Роллинз после того, как над ней издевались за то, что она слишком долго выбирала десерт в очереди за обедом. Тэм дала Шине её маленькую миску рисового пудинга и хорошенько пихнула в плечо придурка, который к ней приставал. Что, по-моему, было невероятно круто.       Под этими короткими рыжими волосами скрывается доброе сердце.       Но есть ли в ней намёк на бунтарство?       Она поет перед началом занятий почти каждый день, и, возможно, это не бунтарство, как в учебниках, но кажется, что большинство людей посмеют сделать это из трусости. (И, возможно, не типичное бунтарство, но поиск собственного пути, идущего вразрез со всеми известными устоями, на самом деле является еще более бунтарским поступком.)       Хотя мне всё ещё приходится исключить её в качестве партнёра для побега в рамках операции «Круассан». Чтобы когда-нибудь пригласить её поехать со мной в Европу, мне нужно провести с ней много времени, а для того, чтобы сделать это, мне нужно сначала поговорить с ней. А мне не кажется, что у меня получится. Я становлюсь стеснительной рядом с ней, что… ну, это на меня не похоже. Может быть, это потому, что мне не с чего начать – когда формально знаешь кого-то десять лет, но почти не общаешься, сложно начать разговор. Или, может быть, потому, что вокруг неё постоянно вертятся её друзья, и когда я представляю, как разговариваю с Тэм, я никак не могу отделаться от их требовательных взглядов.       Или, может быть, это просто вина Стива Харрингтона. Как минимум пять раз с начала учебного года мы с Тэм были на грани разговора. Разок или парочку нам даже удавалось зайти дальше обмена любезностями.       Тэм: У тебя есть лишний карандаш?       Я: Да.       Или…       Я: У тебя есть заметки об Османской империи? Я оставила свои дома.       Тэм: Конечно.       Но тут в комнату входит Стив, и всё кончено. Взгляд Тэм скользит по нему и больше не отрывается. (Если только мисс Клик не привлекает внимание класса своими историческими анекдотами, которые суше, чем индейка моей мамы на День благодарения. Она была вегетарианкой десять лет и до сих пор не разобралась в мясе. Я всё время говорю ей: если оно на вкус как древесная масса, ты где-то свернула не туда.)       А потом, поскольку Тэм пялится на Стива, я вдруг тоже пялюсь на Стива. И это не то, что мои глаза бы делали при естественных обстоятельствах, но в бытие пятнадцати–с–половиной–летки нет ничего естественного.       Он, должно быть, настолько привык к тому, что на него смотрят, что даже не замечает этого. Он того типа популярности, что имеет собственную гравитацию и неумолимо притягивает всех к себе. (Кейт называет это эффектом чёрной дыры.)       Даже сейчас он, кажется, не чувствует смертоносного луча моего взгляда. Поэтому я продолжаю смотреть, хотя, должно быть, выгляжу жутко одержимой, потому что мне нужно кое в чём разобраться. Мне нужно понять, почему Тэм не может отвести от него взгляд. Он как загадка, спрятанная внутри спортсмена и погребённая под океаном идеальных волн.       Что в нём такого, что девушки не могут от него оторваться?       Дело не может быть только в волосах. Я отказываюсь верить, что какая-то часть чьей-то физиономии может быть всемогущей. Она оказывает потустороннее воздействие, порой кажется, на половину девочек в школе. У меня иммунитет, но у многих его нет.       Ладно, теперь я смотрю не просто на Стива Харрингтона, я с ненавистью пялюсь конкретно на его волосы.       Я знаю, что для меня это пробитие дна, но вот мы здесь.       Я смотрю на достаточно долго, чтобы не иметь возможности отделаться от ощущения, что волосы посылают Тэм подсознательные сообщения.       Шевелюра Стива: Я — всё, чего ты когда-либо хотела.       Тэм: (краснеет)       Шевелюра Стива: Блестящая. Нарушающая правила. Гравитация говорит "нет", а я говорю "ага, конечно". Я — волосы, которые большинство парней — и, давайте посмотрим правде в глаза, некоторые девушки — хотели бы иметь. А это значит, что тот, кому я принадлежу, должен быть важен. И кто бы ни был, кто будет замечен со мной. Выходящим на люди, стоя рядом. Вы поняли. Вам, вероятно, также стоит подумать о том, какая я шелковистая и пышная, специально для того, чтобы провести по мне руками во время поцелуев — О Боже, он что, кривится? Это должно было быть кокетливым? Пожалуйста, кто-нибудь, скажите ему, чтобы он перестал так делать. Пока вы этим заняты, не могли бы вы заодно напомнить ему, что я годами делаю тяжелую работу.       Тэм: (хихикает)       Шевелюра Стива: Я так рада, что мы согласны в этом.       Тэм пишет записку, складывает её и передаёт одной из своих подруг. (Извините, но я никогда не путаю эти два слова. По мне так странно, когда люди говорят «подружки», когда они явно имеют в виду девушек, которые являются подругами. У сложных слов есть свои собственные значения; мы ведь все это знаем, да?) В любом случае, её подруга разворачивает сложное оригами из записки и смотрит на Тэм, возмущённая и восхищённая.       Что там написано?       Что она о нём думает?       Почему он вообще заслуживает того, чтобы о нем думали?       Это загадка, которую я, вероятно, никогда не разгадаю, поэтому, хотя Тэм, несомненно, особенная, мне приходится продолжать искать партнёра для путешествия. Потому что каждый раз, когда я смотрю на неё, я словно застреваю в тупике лабиринта.       И я не могу найти выход.