Прорасти во мне

Амарил болтает ногами под скамейкой, уходящей в землю с каждым годом все глубже — а она, поразительно, все ещё не достает до нее даже сбитыми носками балеток. Над головой у нее закручивается причудливо раскрашенный купол храма, то ли увитый настоящими лианами, то ли расписанный ими мастерской рукой. Тонкие витражные стекла пропускают недостаточно света, но при полуденном солнце становятся магическими порталами для его лучей, преломляющихся и ложащихся на лепнину — явно творение совершенно другого человека. Амарил, будучи едва ли не единственной, кто приходит сюда, так и не смогла выспросить, кто сделал храм местом, где сплетаются религия и фантазия. Человеческая вера в лучшее обретает удивительные формы, и пристально рассматривать ее плоды и никому не мешать этим — бесценно. В храме тихо, хотя весенний пикник в самом разгаре. Амарил напевает про себя какую-то песенку, и отдельные звуки иногда врываются в границы слышимости, поэтому она, погруженная в это занятие, не сразу замечает, что у нее появилась компания. — Извини, ты не против, если я тут посижу? — отрывисто и с трудом интересуется Таша. Амарил отмечает это, но пока решает не спрашивать. Её совсем не смутило то, что её застали за пением — Энрика недавно предлагала поучаствовать в постановке в качестве вокального сопровождения. Пением она настраивает связь с чем-то внутри, возможно, её васильку это нравится: последнюю неделю, как она слышала, у многих начались проблемы с дыханием, поговаривали даже о новом проявлении Гнили или изменениях в симптомах васильковой простуды — да только предпосылок не было. Амарил чувствует себя прекрасно. — В храмах всегда есть место любому. — Э-э, да, но я спрашивала, не против ли ты? Амарил улыбается Таше и хлопает ладонью по скамейке рядом с собой. — Спой ещё, — просит она, усаживаясь. — Успокаивает. Амарил позволяет звукам литься свободно, но негромко, отражаясь от цветных, но обветшавших стен, затянутых сеткой полусухих растений. Она закрывает глаза, но вскоре распахивает их, когда Таша начинает захлебываться кашлем. — Ты не обращалась к врачам? Таш, я серьезно, с такими симптомами сейчас лежат под витаминными капельницами. — Потому что ничего не помогает. Но если ты переживаешь, что это заразно, я пойду. Она спрыгивает на землю, но Амарил успевает схватить ее за рукав. Даже если так, она может подхватить кашель от кого-то угодно. — А откуда ты знаешь, что не помогает? Таша мнется, подавляет приступ, всё-таки отсаживаясь на небольшое расстояние. — От Брианны. Она же как губка, впитывает всё, что слышит. Я и про Гвин только от нее узнавала… Так Амарил узнает, что Таша прячется в храме, избегая подругу, которую выписали буквально накануне — Сильвестр отказался пичкать ее ещё чем-то и отдал ее палату Маттео. — А что случилось с ним? — Носовые кровотечения. Амарил чувствует беспокойство — как любой другой человек, которому становится известно, что кто-то из знакомых пострадал. В Цветополисе привыкаешь к такому, но человеческое сочувствие от этого не испаряется. Но Таша глотает вместе с кашлем нарастающую панику, собравшуюся в тугой ком из переживаний разного рода. Они замолкают, и Амарил вскоре пробует снова начать напевать, плавно переходя на воспроизведение мелодии скорее мягким урчанием под нос. Сомкнутые губы подрагивают у обеих — Таша плачет. Когда Амарил устает, она не сразу понимает, что виноваты не отвыкшие от света глаза, что стены храма преобразились. Сеть из растений заметно зеленее и гуще, а лианы под куполом оплетают витражное окошко на самом верху. Таша, удивлённая внезапной тишиной, снова паникует, когда, обратив внимание на недоумение на лице Амарил, осознает, что происходит что-то не совсем обычное. Она вскакивает с места и порывается к выходу, но через пару шагов, спотыкаясь, разворачивается. — Не смейся, я чувствую, что случится что-то нехорошее. Я долго стыдила себя за проявления слабости, но сейчас хочу позволить себе лишь одно. И признаться… — она задыхается, то ли от волнения, то ли как раньше, от мучительного кашля. — Я не могла спать последние несколько дней, совсем. Это не только из-за кашля, его можно подавлять таблетками. Я вообще ничего не могла делать последнюю неделю, потому что я сама ни на что не способна. Моя мотивация держалась полностью на другом человеке, на Гвин, на том факте, что она всегда была рядом, когда мы занимались. Это не было соревнованием, даже не мотивацией в привычном смысле слова. Я будто настраивалась на ее энергию. И когда осталась без этого источника энергии, мне стало так стыдно. Что я сама ни на что не способна, что, по-видимому, нуждаюсь в присутствии Гвин только потому, что без нее ничего не могу. Уже даже не учиться, а просто функционировать. И даже имею наглость чувствовать обиду на неё. Закончив на рваном выдохе, она нетвердым шагом двигается к выходу. Амарил не может сообразить, что сделать, что сказать, поэтому, перепрыгивая через растущие на глазах стебли, бежит следом, подхватывает Ташу, подставляет плечо. На поляне перед ними, на довольно большом расстоянии — так что не разглядеть в деталях — тоже происходит что-то. Ближе всего стоит Брианна — и в упор смотрит на затянутое дымкой солнце. Амарил опускает ослабевшую Ташу на землю и направляется к девочке. — Бри, что случилось? Брианна поворачивается к ней, не меняя позы, и эта картина — ребенок с неестественно запрокинутой головой на фоне необъяснимо копошащихся на пледах для пикника студентов — как ударом по голове возвращает Амарил давно забытый страх. Тот самый, родом из далёкого детства, когда им с мамой приходилось переезжать из города в город, передвигаясь на попутках и по ночам, и потом, когда маме пришлось оставить свою дочь с васильком в груди, чтобы спастись самой. — Солнце чёрное. И я не могу смотреть вниз, шея не двигается. Амарил бежит через поле к ближайшему корпусу, навстречу уже всполошенным людям, высыпавшим из здания — они тоже заметили. Студенты на поляне, кажется, разделились на тех, кто извивается на земле, не в силах встать, и тех, кто пытается им помочь и только делает хуже. Амарил останавливается, зная, что не поможет — она не имеет медицинского образования, знающие люди уже здесь, они что-нибудь придумают. Бежит обратно, к Брианне и Таше. Помогает Брианне лечь на бок — тяжело, страшно пережать позвонки напряженной шеи. — Помоги мне… Внутрь… — шепотом просит Таша, и Амарил понимает, что она хочет вернуться к храм. Туда, где змеятся лианы, туда, где могут забыть проверить, потому что большинство все же находились на открытой местности, а стены храма — необычно постаревшего для такого молодого города — скрадывают звуки и изнутри, и снаружи. Но она слушается, и вот они сидят, прислонившись спинами к участку открытой кирпичной кладки. Таша сипло дышит. — Не помню, как там было… Кажется, «где соберутся только двое, спаситель третьим среди них»… Лианы выпускают свежие побеги, Амарил неохотно поджимает ногу, когда один такой побег пытается обвиться вокруг ее лодыжки. — Это… спасение. Амарил разбирает только эти два слова и сдаётся. Ей кажется, что её васильку спокойно — она позволяет ему вернуться к истокам.