I
16 июля 2025 г., 22:23
Дикий, неприветливый тропический лес оглушает буйством звуков. Попугаи и туканы переговариваются в густых, залитых раскалённым бразильским солнцем кронах увитых лианами деревьев, должно быть, бурно обсуждая чужестранных нарушителей тысячелетнего покоя. Внизу, следуя за рассекающим тропу среди высоких древних папоротников мачете в руках аборигена со звенящим монетами кошелем на бедре, продвигается экспедиция из пятёрки отважных джентльменов во главе с Ким Тэхёном, американцем корейского происхождения, что с нескрываемой неприязнью поглядывает на смуглую потную шею бразильца.
— Долго ещё? — недовольно спрашивает он по-португальски, стричкой сбивая с плеча кузнечика.
Проводник не отвечает вслух, лишь качает головой в отрицании – «нет, уже близко». Тэхёну хотелось бы в это верить. Он отсыпал щедрую сумму этому жадному до денег человеку, единственному, кто согласился продать иноземцам тайну нахождения пещеры Оуро, которая, как надеялся Тэхён, является проходом в легендарный золотой город индейцев.
Семь лет назад в руки Кима, тогда ещё только кандидата в доктора наук, попал прелюбопытнейший артефакт – осколок писания бразильских аборигенов, датируемый девятым веком. Текст на глиняной табличке был обрывистым, и Тэхён ночами ломал голову над расшифровкой, просиживая до утра в библиотеке Йеля. С помощью профессора Стивенсона, который сейчас шёл позади него, пыхтя трубкой, он смог разобраться в морфемах, но истинный смысл послания оставался загадкой, пока второй осколок утерян. Без него можно было лишь догадываться, что за слова крылись в сочетании букв неизвестного алфавита. Но Ким Тэхён, удачливый сукин сын, по счастливому стечению обстоятельств, оказался приглашён в салон губернатора Кингстона, славившегося своими… необычными увлечениями. Кингстон покровительствовал исследовательским центрам и учёным-археологам, но не из исключительной доброты душевной – часть уникальных находок он получал в свою приватную коллекцию, которую любил демонстрировать узкому кругу лиц, который, в основном, составляли такие же, как он, политики, меценаты и просто богатые чудаки, и всех этих людей, помимо баснословных богатств и интереса к истории, объединяло членство в тайных обществах. Что ж, над масонами, Тэхён, откровенно говоря, потешался (ей богу, дети, наслаждающиеся щекотливым чувством тайны), но богатствами обделён не был и, как блестящий выпускник Йеля и прославленный историк, пришёлся губернатору по вкусу. Когда Ким, отведя Кингстона в сторону для разговора тет-а-тет, сообщил тому, что у него есть вторая часть бразильской глиняной таблички и что, возможно, в ней зашифровано важное пророчество древних индейцев, губернатор чуть ли не выпрыгнул из подштанников и охотно предложил свою помощь в исследовании. Не на бескорыстной основе, разумеется. Когда весь текст был переведён и вскрылось, что табличка, по своей сути, – карта золотого города, Кингстон потребовал себе треть богатств, что будут найдены в экспедиции. Тэхёну плевать, пусть старый дурак заберёт хоть всё. В этих дремучих зарослях, под настороженными взглядами обезьян, он прокладывает путь к славе. В каждом шорохе листвы он слышит шуршание газет с его именем на первой полосе, вместо мачете в руках он чувствует ладони величайших умов современности, что он пожмёт, вступив в их ряды. Он так много сделал для этого. Он наладил контакт с племенем Тикуна, выучил их язык, потратил годы на изучение дневников других исследователей, истории местности, легенд аборигенов, заручился финансовой поддержкой и сам вложил немало средств, отчего его состояние заметно исхудало, и вот он здесь, самолично, в недружелюбных тропиках, где на каждом углу поджидает опасность. Сойдёшь с тропы – наткнёшься на какую-нибудь ядовитую тварь и помрёшь тут. Местные помогать не станут. Белым тут не рады. И пусть Тэхён белым не был, в их глазах он им всё равно являлся: речь белых, одежды белых, держится, как белый – одним словом, чужак.
Тэхён чувствует совсем рядом табачный дым и интуитивно склоняет голову, готовясь выслушать, что скажет ему прижавшийся вплотную Стивенсон.
— Док, — зажимая трубку зубами, тихо зовёт профессор, — я бы на вашем месте не доверял этому Жоржи… Заведёт в чащу, а там нас и постигнет участь капитана Кука.
Тэхён на это лишь ведёт бровью:
— Я не доверяю скорее кингстоновским головорезам, — он и профессор оборачиваются на троицу бразильцев позади них, нанятых губернатором для участия в экспедиции. — Кто знает, за какие обязанности он им заплатил? Может, прямо на пороге Эльдорадо нам перережут горло? А этот, — он кивает в сторону впереди идущего, — не тронет, если не будем рыпаться.
Пот заливает глаза, и Тэхён промокает лоб платком, который уже стоило бы отжать. Даже в тени леса не спастись от духоты, что давит на артерию при очередном шаге. Среди переплетений листвы и ползучих цветов перед гостями тропиков проступает скала из гладкого, будто отшлифованного камня. Проводник оборачивается и объясняет Тэхёну на языке тикуна, что под скалой есть лаз, который должен привести их к конечной остановке. Ким присаживается на корточки рядом с бразильцем и осматривает лаз: это небольшая округлая выемка внизу скалы, у самой земли, которая больше напоминает подкоп, чертовски узкая и тёмная, укрытая листвой от чужих любопытных глаз.
Стивенсон присаживается рядом и нервно усмехается:
— Только не говорите, док, что нам придётся сюда лезть.
Тэхён и сам не рад. Выглядит всё это весьма сомнительно, да и подобный ров под скалой среди дремучего леса может быть убежищем для какого-нибудь смертоносного паука или даже змеи. В таком случае лаз может стать их гробницей. На необременённом интеллектом лице аборигена нет ни тени коварства, подлости – не похоже, что он намеренно завёл их в ловушку.
Тэхён поднимает тяжёлый взгляд на смуглую троицу, а затем снова возвращает к профессору:
— Можете остаться здесь. Я полезу один.
— Один нет, — встревает в разговор один из наёмников, коверкая английские слова. — Идти все.
Напряжение повисает в воздухе, мешаясь с дымком от трубки профессора, и кажется, что даже птицы затихают на мгновение. Угрожающе сверкает на солнце дуло винтовки. Тэхён незаметно сглатывает.
— Хорошо, Силва, — говорит он по-португальски, — раз все, то, может, полезешь первым?
Силва хмыкает и снисходительно улыбается.
— Ползти, — он тычет ружьём Киму в нос, и тот, по-прежнему оставаясь невозмутимым внешне, без лишних промедлений укладывается на землю, упираясь ногами в лаз, примеряясь, как ему лучше залезть.
— Однако же, мистер Ким, не лучше ли лезть головой вперёд? — обеспокоенно суетится рядом Стивенсон.
Тэхёна уже тошнит от крепкого табака в его трубке, но от трусости профессора, пожалуй, его тошнит сильнее. Как вообще так вышло, что он вынужден вести поиски с книжным червём, который пару раз за всю жизнь вылезал из библиотеки, и тройкой маргиналов? Целых четыре обузы, и ему придётся перетерпеть столь убогую компанию, если он действительно хочет найти золотой город.
А он хочет. Ким Тэхён, чёрт возьми, хочет сделать открытие века.
Слизав испарину над верхней губой, Тэхён сквозь зубы объясняет Стивенсону, что лезть головой вперёд опасно, ведь если там вдруг есть агрессивные животные, то в первую очередь пострадает голова – самое главное. Без ног прожить можно. И если вдруг лаз оборвётся внезапным спуском вниз, то лучше будет приземляться на ноги, а не на голову. Стивенсон на эти разъяснения лишь отстранённо кивает.
Перевернувшись на живот, Тэхён ползком пятится назад, прямо в узкую пасть скалы. Сердце бу́хает в груди от предвкушения (и всего чуть-чуть от страха), но все переживания затухают, когда перед глазами, словно наяву, маячат устланные золотом улицы, усыпанные золотой крошкой люди и сверкающие драгоценностями дома. Неужели его многолетний труд окупится? Неужели на другом конце лаза его ожидает золотое перо, что навсегда впишет его имя золотыми чернилами на страницу истории человеческой расы? Ради такого он готов нырнуть в самую узкую скалу и переломать себе все рёбра, только бы достичь настоящего клада – признания.
Земля остужает распаренную кожу. Тэхён ползёт медленно, но верно, аккуратно прощупывает дорогу, боясь наткнуться на кого-нибудь. Остальные, тяжело пыхтя, следуют за ним. Над головой висит скала, и если приподнять голову, то можно зацепиться за неровную породу и расцарапать до крови макушку. С другого конца лаза многообещающе поддувает ветер, что уже хорошо: значит, в тупик они не зайдут. Их дорога то расширяется, позволяя ползти свободнее, то сужается настолько, что Тэхёну приходится подошвой сапог сбивать свисающие камни. Он движется молча, в то время как наёмники переговариваются между собой, жалуясь на «белого толстяка и его проклятое задание». Стивенсон малодушно охает каждый раз, когда густая паутина касается его шеи, и воет, стоит ему заметить длинные мохнатые лапки пауков на стенах.
В какой-то момент начинает казаться, что они потратили уже не менее половины дня – так долог путь. В темноте неуютно, холодает, тело устаёт извиваться змеёй, и при этом воздуха, попадающего с разных концов лаза, недостаточно для пятерых мужчин, особенно тогда, когда они достигают середины пути. Но вот вновь расширяется ров, потолок становится всё выше и выше, и откуда-то проникает свет, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы хотя бы различать очертания друг друга во тьме. Проход становится таким широким, что Тэхён пробует встать и командует остальным сделать то же самое; идут в три погибели, перемазанные в пыли. Точка света в конце их пути всё увеличивается в размере, и спутники Кима заметно оживляются. У него самого же гулко бьётся кровь в висках и потеют перепачканные ладони: он буквально на пороге величайшего открытия века. Свет бьёт ярко для такой дистанции, и Тэхён с замиранием сердца позволяет себе представить, что это отражается солнце от вымощенных золотыми слитками дорог. Постепенно выпрямляется спина, свет всё ближе, и Тэхён держит наготове свой мачете. Пещерные твари расступаются перед ним, стоит пригрозить острием: шипят в страхе аспиды, разбегаются в стороны ящерицы и жуки.
Когда до выхода из пещеры остаётся пару сотен метров, становится очевидно, что свет исходит от чего-то, что висит на лианах, закрывающих выход с другой стороны.
— Это светлячки, — предполагает Стивенсон, и Тэхён невольно ёжится, думая об их размерах.
Впритык видно, что это никакие не светлячки – это цветки на витиеватом растении. Белые с золотым отливом лепестки будто бы светятся изнутри, при чём так ярко, что глаза, привыкшие ко тьме, начинают побаливать. Силва и его приспешники тянутся к ним руками, и Тэхён деликатно, но настойчиво не даёт им коснуться растения.
— Мы не знаем, что это, — поясняет он по-португальски. — Оно может быть ядовито, — и с этими словами он поддевает мачете один из бутонов и срезает, позволяя плюхнуться ему под ноги.
Срезанный цветок тут же затухает. Стивенсон, успевший натянуть на руки перчатки, аккуратно поднимает его и пристально рассматривает: довольно крупный закрытый бутон, внешне отдалённо напоминающий нераспущенную розу, на глазах чахнет всё быстрее.
Профессор раскрывает лепестки, заглядывая внутрь, и, показывая Тэхёну, выдаёт своё предположение:
— Люминесценция исходит от тычинок цветка, или, что вероятнее всего, от пыльцы. Возможно, всё дело в повышенном содержании…
— Эльдорадо идти, — перебивает один из бразильцев, тыча в сторону прохода в стене.
— Но позвольте, — ахает Стивенсон, — разве мы можем выйти отсюда вот так? А ежели местное население будет враждебно настроено, или, к примеру, тут установлены ловушки на выходе? Не будет ли лучше про… — Силва затыкает его, пихая дуло ружья в рот и больно ударяя по дёснам металлом.
Зубы скрипят, когда Тэхён крепко сжимает челюсть. К нецивилизованным и продажным наёмникам у него ничего, кроме презрения – ни один американский джентльмен не позволил бы себе без остановки угрожать другому человеку оружием, особенно находясь в столь непростом положении. Ну пристрелит он профессора, и дальше что? По незнанию сорвёт или съест что-нибудь не то и сразу погибнет. Это не вопрос того, кто кому нужнее. Они все в одной лодке, все пятеро, и если они так и продолжат цепляться друг другу в глотки, то им здесь не выжить.
Но делать нечего: красноречиво зыркнув на бразильцев, Тэхён достаёт из кобуры собственный револьвер и возводит курок, чтобы быть наготове — неизвестно, что за стеной лиан. Он с опаской ступает вперёд, раздвигая зелень дулом и жмурясь от яркого света невиданных цветов.
Нет никаких золотых дорог, домов и храмов. Здесь нет даже солнца. Уходят ввысь скалы, так высоко, что не видно их конца, будто бы они стоят под чёрным куполом ночи. Это лес, проклятые тропики, всё те же, но будто бы совсем другие: исполинские деревья и кусты, увитые лианами и усыпанные огромными разноцветными цветами, и почти все они светятся буйством красок, сияют, будто огни. Воздух здесь иной; пусть и жарко, но откуда-то рождается ветер. Нет ни птиц, ни насекомых, но стоит успокаивающий гул. Где-то вдалеке еле слышно журчит вода, и при дуновении ветра пространство заполняется тихим мелодичным звоном. Тэхёну хочется взвыть, жалея о том, что у них нет с собой фотоаппарата, хоть он и сомневается, что чёрно-белый снимок смог бы передать то великолепие, что открывается перед ними: испускающие свет цветы, бескрайний простор, спрятанный от людских глаз, сверкающий камень скалы. Стивенсон почти что задыхается от восхищения. Не обращая внимания на своих попутчиков, он идёт вглубь зарослей, с благоговением кружа вокруг древних папоротников и трепетно касаясь их защищёнными кожей перчаток руками. Один из бразильцев принимается ковырять ножом ближайшую стену пещеры, из которой они только что вышли, чтобы отколоть себе кусочек породы. Сам Тэхён, спохватившись, выуживает из-за пазухи записную книгу и по-быстрому принимается зарисовывать то, что видит.
Что ж, это не легендарный Эльдорадо и не несметные богатства, но это в любом случае невероятное открытие – целая экосистема по другую сторону крошечного лаза. При чём такая, которая существует без солнечного света и чистого воздуха.
— Это поразительно! — восклицает Стивенсон, колотясь от восторга. — Мы будто бы оказались во вторичной эпохе!
Рука скоро переносит пейзаж на бумагу, и Тэхён позволяет себе двинуться вперёд по следам профессора, чтобы запечатлеть диковинные огромные растения. Если Стивенсон крайне нежен с местной флорой, то Силва грубо прокладывает себе путь кинжалом, безжалостно срезая растения, и на все возмущения лишь демонстрирует неприличный жест. Каким бы скотством это ни было, а растениям всё равно сохнуть и гнить; профессор подбирает их к себе в сумку, чтобы чуть позже изучить. Тэхён вместе с одним наёмником доходят вплоть до ручья, по дороге не проронив ни слова, только разинув рот. Вода напоминает жидкое серебро, и первое, о чём Тэхён думает, это вероятность протекания здесь ртути.
— Не касайся воды. Я возьму пробу, — говорит он наёмнику, и тот, на удивление, послушно кивает.
В кармане отыскивается стеклянная колба, которая только чудом не растрескалась по пути сюда, и Ким аккуратно присаживается у ручья, стараясь как можно безопаснее набрать жидкости. Вдруг колышутся высокие заросли, и стайка крупных сияющих бабочек вылетает оттуда врассыпную. Их немного, не более пяти, и Тэхён рефлекторно цапает одну за тельце, и тут же слышится визг; в суматохе колба выпадает из рук в ручей и уплывает по течению. Существо бьётся в хватке, издавая истошный крик, и у обоих чужеземцев глаза лезут на лоб: то, что ошибочно было принято за бабочку, слишком человекоподобно, чтобы быть насекомым в принципе. Нечто изо всех сил машет яркими крылышками, пытаясь вырвать из захвата оголённые лодыжки – куда там! Тэхён держит так крепко, как только может, жадно рассматривая свою находку.
Это лучше, чем золотой город. Это создание будто ожившая старинная сказка, крошечное и так похожее на живую куклу. Маленький человек – точно человек – с руками и ногами, лицом, что сейчас выражает высшую степень ужаса, и крыльями, как у бабочек. Не просто так Тэхён их спутал: крылышки сверкают ещё ярче, чем тот цветок у входа в пещеру, и свет золотой, как только что отчеканенная монета. Тэхён перехватывает существо вокруг туловища, сдавливая так, что под белоснежной кожей разгорается румянец и постепенно затухают крики. Он старается не переборщить с этим – просто приструнить, чтобы не рыпалось, но никак не убить своё открытие. Тварь, явно теряя надежду на спасение, слабо бьёт кулачками по запястью мужчины, и из её горла вырываются тихие хрипы.
Наёмник тянется взглянуть на существо, но Тэхён ревностно уводит руку в сторону:
— Ну нет, флора и фауна остаётся нам, помнишь? Материальные ценности – за вами, — и с этими словами спешит к тому месту, где в последний раз видел профессора Стивенсона.
Не для того, чтобы поделиться находкой с коллегой, а чтобы как можно скорее вернуться в свои апартаменты и уже там изучить находку. В одиночку.
***
Тэхён задумчиво следит за тем, как сверкающие, будто драгоценные камни, слёзы скатываются по фарфоровым щекам. Он наблюдает за неизвестным существом уже несколько часов, кружит у маленькой ржавой клетушки, словно голодный ястреб. Его записная книга раскрыта неподалёку на столе на странице, в верху которой искусно выведено «Fata Aurum» – имя, что он дал существу. Оно не даётся в руки и не подпускает к себе – кусается. Когда Тэхён не пытается взаимодействовать, а просто снуёт рядом, как сейчас, то Аурум заливается необычными слезами, и доктору бесконечно жаль, что он ограничен технологиями своего времени, иначе бы он показал всему миру это прекрасное зрелище. А когда он представит «фею» мировому сообществу вживую, как тогда он вызовет у него слёзы? Чувствует ли это существо боль? Насколько? Боится ли её? Вопросов так много! Бесспорно, Аурум разумен и, следовательно, как-то коммуницирует с сородичами. Умеет ли оно говорить? Подступиться страшно, волнительно, ничего подобного прежде Тэхён не видывал. Перед ним в клетке на столе сидит что-то уникальное, внеземное; голову сносит, стоит подумать о том, какой успех ему обеспечен. Находка ломает все известные теории о происхождении человека! Все до единой! Переворачивает с ног на голову науку, и не только биологию: физику тоже, ведь как-то же крылья держат это существо?! Грудь сдавливает от предвкушения, нетерпения и восторга, и Тэхён, наконец, усаживается за стол прямо лицом к клетке и берёт в руки перо, готовясь описать новый вид. — Ты умеешь говорить? — дрожащим голосом спрашивает он по-португальски. Существо, свёрнутое клубочком в углу клетки и прикрытое крыльями, прекратило плакать; затихли всхлипы, исчез блеск слёз. Однако никакого ответа не последовало. Тэхён не останавливается так просто и уже твёрже добавляет: — Ты понимаешь, что я говорю? Чёрные, будто турмалин, глазки недоверчиво смотрят на него, не выражая ничего, кроме тоски. Затравленный щенячий взгляд, глупый и не готовый к контакту, отчего-то бесит Кима, и он, фыркая, окунает перо в чернила. — «Fata Aurum, хоть и имеет человекоподобный вид, речью не владеет…» — бубня под нос, записывает он на странице. — Я умею говорить. Тэхёну кажется, показалось. Он резко вскидывает голову на звук тонкого голоса, нежного, как самый маленький колокольчик, как самая тонкая струна гитары, как последняя капля после всплеска по воде. Он даже не сразу осознаёт, что говорит фея на языке тикуна, а не по-португальски. Собственный голос слышится словно сквозь толщу воды: — Ты говоришь на этом языке с сородичами? Прекрасное создание, по-прежнему глядя диким зверем, с опаской отвечает: — Нет. Люди принесли его нам три затмения назад. — Затмения? — Тэхён озадаченно тыкает пальцем в потолок, вопросительно выгибая бровь: — Вы же живёте в скале и не видите неба… — Люди принесли нам календарь и рассказали про небо и звёзды на нём. Каждые сто лет случается затмение, и в это время люди подносят нам дары. Вот как. Тэхён прожил бок о бок с племенем тикуна более месяца и, как ему казалось, выстроил приятельские отношения с их старейшиной, но, видимо, он так и остался для них пришельцем с чужих земель, раз не все секреты были ему раскрыты. Его довели до входа в пещеру, однако ни одна душа не предупредила его о том, что единственное золото, что он там найдёт, будет пыльцой на крылышках Аурума. Они веками знали правду. На протяжении минимум трёх сотен лет малая этническая группка в джунглях поддерживала контакт с неведанным цивилизованному миру разумным существом. Сколько ещё подобных тайн по миру? Сколького доктор наук Ким, всю жизнь проведший среди учёных и книг, ещё не знает и (он ёжится от этой мысли) никогда не узнает? Пусть Аурум до сих пор очевидно напуган, к диалогу он явно открыт. Пользуясь этим, Тэхён готовится записывать каждое слово. — Я так понимаю, что раз люди подносят дары, то воспринимают вас как божеств? — уточняет он. Фея качает головой: — Нет. Мы партнёры. Люди оберегают нас от других людей, а мы взамен даём им пыльцу цветка курадаалма, — он тычет пальчиком в один из тех успевших увянуть цветков, что они забрали из пещеры. — Они используют её для лекарств. Люди мало живут, быстро гибнут. — А как долго живёте вы? — Не знаю, — туманно отвечает Аурум. — Я видел первых людей, что пришли на наши земли, и я ещё совсем юн. Трёхсотлетний юнец – это, без всякого сомнения, звучит как шутка. Бабушка Тэхёна дожила до ста восьми, и это поражало каждого, кому он об этом рассказывал. Глаза Аурума отражают глубочайшую печаль: люди, которым он так доверял, предали его и его народ, приведя экспедицию Кима и Стивенсона в их убежище. Чем больше вопросов задаёт Ким, тем больше убеждается, что хоть феи и похожи на людей визуально, всё-таки отличаются от них колоссально. Он спрашивает многое, и за разговором не замечает наступления утра. От некоторых вопросов фея уклоняется, и Тэхёну не остаётся ничего, кроме как пригрозить жестокой расправой: он кладёт на стол свой именной кинжал и обещает, что вспорет маленькое брюшко, если с ним будут играть в молчанку. Аурум весь будто бы скукоживается от страха, но кивает. Конечно, Тэхён свой трофей ни за что не убьёт, пока не придёт время изучить его досконально, однако держать фею на коротком поводке не будет лишним. Тэхён узнаёт, что фею на самом деле зовут Ку, просто Ку, поэтому прозвище Аурум он вычёркивает из своей головы. У всех фей односложные имена: Ку, То, Ла, Чи – и семейных прозвищ у них нет, потому что семьями они не живут. У них есть община, на благо которой трудятся все феи, заботясь друг о друге. В своём лишённом времени уголке они поддерживают древний лес, ибо без них он исчезнет, а с ним и та пыльца-панацея, которую тикуна ставят на один уровень значимости с золотом. Феи, или пикси, как они сами себя называют, тоже, как и люди, устают, но без привязки ко времени суток. Кончилась энергия – фея прячется под крупным листком того самого загадочного курадаалма и спит, пока не проснётся с новыми силами. Стресс и допрос выматывают Ку, и ближе к обеду он проваливается в сон. Тэхён сквозь прутья клетки протягивает ему лист пергамента, чтобы укрыться. Поспать бы самому – он не спал двое суток, пока искал Эльдорадо – но нет мочи оторваться от своей безупречной находки, крошечного тонкого тельца, так трогательно свернувшегося под бумагой. Лёжа головой у самого края клетки, он любуется россыпью чёрных кудрей на румяных щеках и тем, как раскрываются во сне пухлые губы, такие же сладкие на вид, как порция утреннего вишнёвого джема. Совершенство. Будь Ку человеческих размеров, то в первую встречу Тэхён принял бы его за сошествие Феба. Его самое маленькое большое открытие, золотой билетик в зал славы, который он без сожалений разменяет у входа.***
Ку просыпается после захода солнца. К этому моменту Тэхён успевает сам немного вздремнуть, поесть, привести в порядок свои записи и принять непростое решение выпустить фею из клетки. Ясно как день, что, если он хочет узнать о пикси всё, ему будет лучше попробовать установить доверительные отношения с единственным доступным ему представителем вида. Стоит отдать Ку должное: он не такой пугливый, как казалось, и, вероятнее всего, ключевую роль в становлении его пока ещё шаткого доверия сыграло знание Тэхёном знакомого Ку языка. Он оказывается готов к новому раунду вопросов и без утайки рассказывает всё, что Тэхёна интересует, правда, изредка косится на кинжал, так что, быть может, всё-таки именно желание жить развязывает ему язык. Впрочем, Тэхёну нет дела до тех пор, пока пикси говорит с ним. Ку выходит из клетушки, но далеко улетать всё равно не осмеливается. Когда наступает тишина и Ким записывает услышанное, Ку большими любознательными глазками рассматривает всё вокруг; особенно его внимание привлекают песочные часы, и он надолго застывает перед ними. Заметив это, Тэхён переворачивает их, и Ку зачарованно охает от того, как песок заново начинает свою течь. Ухмылка так и просится на лицо: до чего забавное зрелище, почти как впервые увидевший своё отражение щенок. — Вы рождаетесь с крыльями? — спрашивает Тэхён, глядя на подрагивающие за изящной спиной крылышки. — Нет. Но они быстро вырастают. Сначала маленькие, что даже не полетаешь, а потом становятся всё больше и больше. Похожие на те, что у стрекоз, но гораздо шире по форме, крылья переливаются золотом на свету, мерцают, как водная гладь на закате. Тэхён уже знает, что узоры на крыльях уникальны для каждой феи, поэтому старается точно передать на бумагу узор Ку, пока тот занят часами. Крылышки растут под лопатками, и у Ку кожа между ними тонкая и розовая, и прежде чем подумать, Тэхён оглаживает её кончиком пальца. Ку вздрагивает всем телом и, стремительно краснея, оборачивается на доктора. Их взгляды встречаются, и блеск в глазах феи будоражит внутри Кима исследовательский интерес; то же самое чувство он испытывал у входа в роковую пещеру. — Больно? — с чаянием спрашивает он, облизываясь. Ку мотает головой, и его кудряшки пушатся ещё сильнее. — Нет… Щекотно. Под пристальным взглядом фея совсем тушуется, и глаза Ку невольно вновь находят сверкающее острие кинжала, обещающее ему расправу, если будет плохо себя вести. Он не в клетке больше, но под тяжёлым взглядом доктора Кима он чувствует себя куда большим заложником. — Значит, ты – мужская особь, — вдруг ни с того ни с сего выдаёт Тэхён. — Женские особи у вас сильно отличаются от человеческих? Брови феи удивлённо подлетают вверх: — У нас нет такого. У нас есть только такие, как я. Тэхён задумчиво окидывает фею взглядом с ног до головы. Глаза-бусины смотрят на него недоверчиво, с опаской, и Тэхён мысленно усмехается – не глупый, осторожный. Если бы знал, что в один день на его земли явятся чужие, никогда бы не попался. Может, Ким зря смеялся над завсегдатаями тайных собраний? Потому что эту златокрылую удачу ему точно протянула длань Господня. — А как вы размножаетесь? — невозмутимо спрашивает Тэхён, держа наготове перо. Самая интересная тема, которую он оставил напоследок, надеясь, что к этому моменту Ку к нему привыкнет и выложит всё, как на духу. Но тот мигом краснеет так сильно, что белоснежную кожу по всему телу подсвечивает багрянец. От небрежности тона, с которым был задан вопрос, его глазки бегают по сторонам, будто бы ища выход, спасение, но тщетно. Тэхён терпеливо ждёт, неотрывно наблюдая за реакцией феи. Ку отворачивается и произносит так тихо, что Тэхёну приходится наклониться ближе: — Каждую пятидесятилетку мы избираем матку – самую подходящую для размножения фею. В святой праздник зачатия мы собираемся у единственного в нашем лесу цветка порта-малоса и наблюдаем за таинством… — голос постепенно становится тише, пока Ку окончательно не умолкает, с интересом глядя на то, как быстро Тэхён записывает его слова в дневник. Тэхён, в свою очередь, не отрывая взгляда от бумаги, спрашивает: — Таинством зачатия? И как оно происходит? — услышав в ответ лишь тишину, он поднимает глаза на красного, донельзя смущённого Ку. — Ты забыл о чём я тебя предупреждал? Ку испуганно косится на лежащий неподалёку кинжал и энергично мотает головой. — Тогда говори. — Избранник… впускает в себя растение, — мямлит фея. Тэхён на мгновение останавливает письмо и задумывается над сказанным. А, собственно, куда и каким образом растение можно «впустить в себя»? — Не понимаю. Конкретнее, — командует он, и Ку окончательно тушуется. — Прошу, мне неловко об этом говорить!.. Устав от ужимок, мужчина демонстративно тянется к кинжалу, и тогда Ку подскакивает на ноги, тараторя: — У цветка порта-малоса большая и крепкая тычинка, господин! Все растения живые! Избранная фея садится на тычинку, и тогда цветок откладывает внутрь свои яйца, из которых потом вылупляются новые феи! — встречаясь взглядом с удивлёнными глазами Тэхёна, Ку чуть тише и медленнее добавляет: — Но не из каждого яйца выйдет фея… Было время, когда за все пятьдесят лет ни одна фея не родилась. — То есть, вы сношаетесь с растениями? Почему же этот… процесс длится пятьдесят лет? — Не знаю. Так задумано природой, — пожимает плечами фея. Тэхён подвисает на минуту-другую, анализируя услышанное и пытаясь представить такой нестандартный и доселе неизвестный метод размножения. Он не биолог, но, кажется, ничего подобного ещё не встречалось в природе, чтобы два абсолютно разных создания продолжали род таким образом. Фея весьма человекоподобна, поэтому представить её спаривание с растением для Тэхёна очень трудно. Он ещё раз, но теперь с большим любопытством скользит взглядом по тельцу Ку: длинные босые ноги, совсем как у людей, пропорциональные руки, туловище, голова; маленькое округлое лицо, обрамлённое копной волос. Если не обращать внимание на размер и крылья за спиной, то можно твёрдо сказать: «Да, это человек!» Но если у них такой дикий способ размножаться, выходит, что-то в их физиологии разительно отличается… и это что-то, скорее всего, скрыто под одеждой. — Встань, я измерю твой рост, — повелевает Тэхён, и Ку послушно становится у дневника по стойке смирно, с интересом наблюдая за тем, как рядом с ним размещают деревянную линейку. — Шесть дюймов… Ты считаешься среднестатистического роста? — Ку кивает. Тэхён поочередно замеряет длину ног и рук, мерной лентой проверяет обхват головы и все результаты вписывает в дневник. Невзначай бросает: — Разденься, мне нужно замерить остальное и зарисовать тебя. Первая реакция феи – пугливо закрыться руками и запротестовать, но блеск лезвия быстро усмиряет, и Ку, чуть не хныча от стыда, медленно и нехотя расплетает травинки незамысловатого наряда. Когда постепенно оголяется всё больше участков тела, Тэхён разочарованно думает: «Ничего особенно, мужчина как мужчина…», пока его взгляду не открывается промежность феи. — У вас нет пенисов? — поражённо спрашивает Тэхён, на что Ку недоумённо лопочет. — А что такое «пенис»? Потеряв терпение, Тэхён довольно грубо хватает Ку, стискивая его талию в кулак, и, развернув, раздвигает ноги, которыми тот пытается отбиваться, возмущённо попискивая. У него нет пениса: внизу он совсем как женщина, с розовой вульвой между ног и таким же розовым анусом. Теперь рассказ о размножении с помощью цветочной тычинки звучит вполне реалистично, ведь если есть вульва, то должна быть и матка с яичниками, но этого Тэхён не узнает, пока не разрежет фею и не заглянет внутрь. «Хотя… он упомянул яйцекладку…», — думает Тэхён, но Ку не даёт ему развить мысль дальше своим всхлипом. — Пустите! Разрешите одеться! Пожив с дикарями, Тэхён заметил, что народы, до которых не докатилась цивилизация, не имеют стыда и преспокойно оголяются, справляют нужду или даже совершают половой акт на глазах у посторонних. Устройство общества фей такое же примитивное, поэтому чего-чего, а робости от собственной наготы от Ку Тэхён не ожидал. Он усаживает его себе в пригоршню – Ку тут же пытается прикрыться руками и крыльями. Максимально приблизив своё лицо к крохе, Тэхён с интересом разглядывает пунцовые щёчки: — Тебе стыдно? — кивок в ответ. — Почему? Ку жмётся, не торопится с ответом; он кусает губу и прячет глаза, но это почти невозможно, когда такой гигант неотрывно следит за ним и его горячее дыхание раздувает чёлку на лбу. Ким нетерпеливо встряхивает руками, и фея испуганно впивается ладошками в сухую кожу. — Потому что у меня некрасивое тело, — с горечью поясняет Ку. — Я никогда не подойду на роль матки… я слишком худой. У Тэхёна на ладонях, наверное, самое прекрасное, что ему довелось увидеть за всю жизнь: гибкое тело с безупречно гладкой кожей, отражающей свет керосиновых ламп. Когда Ку замирает, он даже не выглядит настоящим, а больше похож на фигурку из дорогого китайского фарфора; неаккуратное движение рук – и он разобьётся на крупные части. Каким бы джентльменом Тэхён себя ни считал, он, в первую очередь, мужчина, и взгляд его невольно то и дело возвращается к розовому, будто выкрашенному акварелью, лону, и, что удивительно, оно не выглядит на этом теле лишним – здесь всё на своём месте, как и должно быть. Тёплый блеск крыльев подсвечивает контур круглого лица, и два драгоценных камушка уязвимо смотрят прямо на Тэхёна. Пленительное создание так и манит к себе. Словно под каким-то наваждением, Тэхён перекладывает Ку в одну ладонь и большим пальцем фиксирует его ногу, раскрывая для своего взгляда. Пикси нервно пытается вырваться, но пальцы позади сгибаются и перехватывают вдоль груди, окончательно обездвиживая. Указательным пальцем свободной руки Тэхён раздвигает половые губы под протестующие восклицания Ку. — Не трогайте! Не надо, нет! Нежно-розовые складочки раскрываются и медленно набухают, словно утренняя роза, и стоит только легонько потереться подушечкой пальца о скромно выглядывающий бугорок, как поток возмущений Ку прерывается жалобным всхлипом, а маленькая дырочка выпускает крупную росинку смазки. Тэхён поддевает её пальцем и пробует на вкус. Слаще мёда. Профессионал в Киме тут же строит предположение, что сладость любовных соков обусловлена рационом фей, состоящим исключительно из цветочного нектара. Научный интерес дёргает Тэхёна склониться над плоским животиком Ку и провести языком по коже: тот вздрагивает и шумно выдыхает, а Тэхён улыбается от того, как во рту вяжет от приторности – крошка-фея сахарная везде, снаружи и внутри, и Ким голодно облизывается, не удерживаясь от очередного мазка по маленькому телу. Крупного языка хватает, чтобы целиком распробовать торс; Ку сквозь вздохи сопротивляется, лупит ручками по лбу и носу, но Тэхён вновь трётся пальцем между ножек, и вскоре всё неповиновение сокращается до сверкающих слёз в уголках глаз и непрекращающейся мольбы оставить его в покое. Останавливаться слишком поздно: опьяняющее чувство власти над тем, кто слабее, уже ударило Тэхёну в голову, а вкус нежного волшебного тела манит угоститься ещё и ещё, пока от феи ничего не останется и она не будет выжата досуха. Ку пахнет пасмурным днём на цветочной полянке, и Тэхён вдыхает аромат с тонкой шейки и мягких прядей, прежде чем обласкать кожу губами, дразняще проезжаясь зубами по горлу. Ку трепещет то ли от страха, то ли от возбуждения; его киска обильно течёт на палец Тэхёна, и тот водит им по всей промежности, от внутренней стороны бедра до лобка, размазывая липкую влагу, что никак не заканчивается. — Хватит… я боюсь!.. — Ку хнычет, чувствуя жаркое дыхание, будто от огня, на своём лице. Тэхён лижет кукольное личико и тычется кончиком языка в упрямо сжатые губы. — Открой рот, — он командует, но Ку смотрит на него прямо, со смесью ужаса и вызова во взгляде. До чего гордая и нечестная малышка. Бёдра давно уже сами скользят по услужливо подставленному пальцу, а глазки так и норовят закатиться от удовольствия. Желая проучить вредину, Тэхён затыкает языком раскрытую и готовую дырочку и безумно медленно ведёт вверх, смакуя карамельный привкус. Ку выгибает дугой, крылышки подрагивают, и он впервые в открытую стонет, на высокой ноте обрываясь и разбито выдыхая. Жадный язык изощряется в своём танце, плавно вылизывая снизу вверх и обратно, кружа на бугорке и тем самым доводя Ку до судорожных трепыханий и новой волны слезливых просьб. Он тычется в раскрасневшееся отверстие и сглатывает ароматную смазку, щекочет гладкие губы и чувствительный лобок. Ку никак не отбивается: его ладошки сжимают пряди Тэхёна, ища хоть какую-то опору. Сейчас он чувствует себя совсем маленьким, особенно когда рот Кима обсасывает его тело, будто вот-вот откусит кусочек. Никогда прежде он не был так уязвим, напуган и возбуждён. Тэхён пробует ещё раз: отрывается от лакомой киски и чмокает конфетные губы. Поцелуй приходится и на подбородок, и теперь Ку раскрывает ротик, впуская громадный язык внутрь. Он блаженно прикрывает глаза, млея от того, как нежат его нёбо и собственный язычок, но тут же поражённо распахивает их, когда указательный палец Тэхёна давит ему между ног, грубо проталкиваясь внутрь жаждущей дырочки. Мышцы приятно сокращаются вокруг первой фаланги, и Ку снова отталкивает от себя лицо человека. — Нельзя! Вытащи! Однако палец упрямо толкается глубже, и Ку взвизгивает, принимая вторую фалангу. Он с ужасом и неверием смотрит на то, как натягивается низ живота, демонстрируя контур узловатого пальца. Его нутро уже заполнено до отказа, и края предельно тянутся вслед за пальцем, когда Тэхён позволяет ему двинуться назад, и Ку наивно думает, что его мольбам всё же вняли, но палец входит в него снова, и снова, медленно и невыносимо глубоко, растягивая почти до боли. — Просто представь, что твоя мечта исполнилась, и я вот-вот наполню тебя яйцами. Ты же этого хочешь, Ку? — Тэхён водит губами по красному ушку. Ку стыдно за собственное тело и голос, что рвётся наружу после каждого толчка. Палец слишком приятно трётся подушечкой где-то глубоко внутри, и Ку с отвращением понимает, что он не хозяин своему телу, которое так живо подаётся навстречу толчкам. Дырочка громко хлюпает и мелко дрожит, когда Тэхён широко мажет языком вдоль всего тела Ку. Он мягкий внутри и тёпленький, и Ким готов взвыть от досады – оказаться внутри феи по-настоящему он не сможет. Тэхён бережно, чтобы не навредить, покидает лоно, и тут же припадает к нему губами, вбирая крохотную киску в рот и посасывая влажные складочки так, будто это последний в его жизни обед. Ку мечется на ладони, пытается сжаться, сдвинуть ножки и уйти от сверхстимуляции, но он буквально в капкане цепких пальцев. Язык терзает чувствительный бугорок, и Ку вскрикивает, выплёскивая целый поток сладости Тэхёну в рот. Тот проглатывает без колебаний и, пользуясь временной слабостью феи, переворачивает миниатюрное тело крылышками к себе. Ку окончательно поддаётся чужой власти: цепляется руками за палец и прогибается в спине, балансируя на дрожащих коленках. От покорности малютки член в брюках Тэхёна болезненно ноет; в конце концов, за долгие месяцы экспедиции он ни разу не наведывался в публичный дом, сосредоточившись на исследовании, поэтому сейчас его буквально кроет от одного вида молочных ягодиц. Он на пробу трепетно ведёт пальцем вдоль позвоночника феи, смакуя несдержанный стон, и, не желая медлить, лижет промежность вновь, от вульвы до самого копчика. Кожа везде белоснежная, обе дырочки аппетитно раскраснелись и поблёскивают влагой, зазывая отведать их, и язык искушающе теребит нежную перегородку между ними. Стоны Ку такие же сладкие, как и он сам, ласкающие слух, и Тэхён, стремясь услышать больше, толкается кончиком в розовенький анус, так пошло предоставленный его взору. Должно быть, в глазах Ку он как оголодавший зверь: без конца лижет, кусает, засасывает в рот каждый участок тела – соблазн крайне велик. Палец снова заполняет нутро, и Ку хнычет куда-то в подушечку. Он весь взмок, и теперь липкий от слюны и пота, а крылышки устало сложены позади. Его жёстко сношают пальцем, а попка приглашающе раскрывается от касаний языка, но сил подумать над собственным унижением нет. Есть только жар: жар чужих рук, жар собственного тела и жар возбуждения. Ку взвизгивает, когда второй палец проталкивается в его анус. В нём и так чрезвычайно узко, а теперь его словно разрывает на части. Пикси инстинктивно выгибается сильнее и раздвигает шире ноги, чтобы сильнее раскрыться, но Тэхён в мощном темпе вкручивает в него пальцы, одновременно трахая обе дырочки и растягивая их до предела, с садистским удовольствием любуюсь тем, как на выходе покрасневшая кожа тянется за ним. — Умничка, — хвалит Тэхён, целуя трогательное плечико. — Старательная малышка, принимаешь, как надо. Он и вправду впечатлён. Ку совсем не сопротивляется, послушно толкается бёдрами навстречу и разрушенно стонет. Тэхён слизывает пенящуюся смазку и сдвигает пальцы навстречу друг другу, пытаясь потереться ими внутри через стеночки, и для Ку это становится точкой невозврата. В этот раз его окончание долгое, мучительно острое и громкое, и в центр ладони Тэхёна, на которой он стоит, стекаются его медовые соки, собираясь в лужицу. Терпеть дальше невозможно. Одной рукой Ким приспускает свои брюки и выуживает наружу толстый член с настолько тёмной головкой, что кажется, будто одного касания ему будет достаточно. Тэхён берёт податливого, как тряпичная куколка, Ку и, обхватив руками тонкую талию, усаживает крошку на самый кончик головки. Ку огромными глазами смотрит на член, и трудно сказать, напуган он или впечатлён; пользуясь его замешательством, Тэхён водит феей по кончику так, чтобы киска тёрлась у уретры, мешая их влагу, солёную со сладкой. Глазки Ку подымаются на Тэхёна и наблюдают за тем, как мужчина доводит себя до пика, используя его, как игрушку, соскальзывая влажной головкой на животик и грудь, и зачем-то Ку помогает, обхватывает плоть руками и виляет бёдрами. Влажный ствол хаотично трётся о тельце, и Тэхён сейчас действительно больше походит на кобеля в гоне, чем на человека. Комнату заполняет удовлетворённый рык, и член пульсирует под феей, выплёскивая густую порцию семени прямо на Ку и покрывая его целиком. …Тэхён смотрит на залитое белёсой спермой крохотное создание, пытающееся вытереть своё красивое личико, и идея для эксперимента созревает в его голове. — Завтра я попробую тебя оплодотворить. Посмотрим, получится ли у наших видов скрещивание, — сообщает он, наслаждаясь растерянностью в глазках-жемчужинах. Даже если эксперимент будет провальным, он будет пытаться вновь и вновь. Ради науки, конечно.
Примечания:
После каждого отзыва Тэхен делает Чонгуку римминг.
