Ты — не чашка

Он просто задумался. Всё было хорошо: раннее утро, чай ещё тёплый, свет скользит по стенам Облачных Глубин. Лань Чжань только что поставил перед ним чашку и вышел на минуту. Вэй Усянь держал её в ладонях — белая, тонкая, с синим лотосом. Та самая, из которой Лань Чжань пил каждый день. Та, что пахла жасмином и тишиной. И вдруг — мысль. Простая. Глупая. Жгучая. "А вдруг он устанет от меня?" И всё. Мир сдвинулся. Пальцы дрогнули. Сердце сжалось, как будто кто-то резко выкрутил его изнутри. И чашка, словно ощутив эту дрожь, выскользнула и полетела вниз. Он не заметил, что отпустил её. Просто услышал, как она ударилась о пол и раскололась. И в ту же секунду мысли с прошлого взорвались в голове: «Ты всё ломаешь.» «Нельзя доверять тебе ничего хрупкого.» «С тобой всегда так.» Вот за эту секунду — за этот миг сомнения, недоверия к собственному счастью — он уронил чашку. По неосторожности. Не специально. А потому что внутри него до сих пор что-то шептало, что всё это — слишком хрупко, как фарфор.И он сам — угроза. Даже для простого утреннего чая. Вэй Усянь смотрел на осколки в ужасе. Он не сразу осознал, как задохнулся. Только когда грудь начала гореть, понял — не дышал. — Прости… — прохрипел он, опускаясь на колени. — Я… Я не хотел. Руки дрожали. Осколки звякали в ладонях. И всё, что звучало в голове, — это: «Ты опять всё испортил.» «Ты всегда что-то ломаешь.» «Ты не достоин даже простой чашки.» Он тряхнул головой, будто мог вытряхнуть воспоминания. Но уже было поздно. Перед глазами — не комната, не чай, не Лань Чжань. Перед глазами — грязный пол подвала в Юньмэне, Мадам Юй с красным лицом, рука, срывающаяся в сторону, и свист удара. "Ты чего, паршивец, извиняться не научился?!" Он прижался лбом к полу. — Прости… прости… Я уберу. Пожалуйста, не злись. Тихие шаги. Ровные, как дыхание самого неба. Рядом с ним кто-то опустился на колени. Но удар не последовал. Вместо этого — пальцы осторожно отняли осколок из ладони. — Вэй Ин. — Мягкий голос. Настоящий. Здесь и сейчас. — Не трогай. Ты поранился. — Это неважно, я… — Это важно. Он вздрогнул. Его руки вдруг оказались в тёплых ладонях Лань Чжаня. Тот аккуратно смотрел на пальцы, где уже выступила кровь. Не злился. Не оттолкнул. Не кричал. — Я всё испортил… — хрипло, по-детски. Он не мог удержаться. Он снова был тем мальчишкой, который боялся, что за ошибку его выгонят, оставят, бросят. Лань Чжань мягко поднял его подбородок. — Посмотри на меня. Он не хотел. Не мог. Но послушался. И увидел в глазах Лань Чжаня — ничего из того, что ждал. Ни укора, ни раздражения. Только нежность и боль — как будто ему самому было больно за то, что Вэй Ин так боится. — Ты не чашка, Вэй Ин. — Я... — Ты не вещь. Ты — человек. Мой. Живой. С руками, которые могут дрожать. С сердцем, которое я люблю. С прошлым, которое не обязан носить как кандалы. Он всхлипнул. Снова. Наверное, сотый раз за последние месяцы. Слёзы текли тихо. — Я… Я всё ещё иногда жду, что… если что-то не так… меня... бросят. — Я здесь. Я не уйду. Я не злюсь. — Даже если я… разобью все чашки в доме? — Даже если разрушишь весь дом. Он засмеялся — хрипло, сквозь слёзы. И не заметил, как Лань Чжань встал и мягко повёл его за собой. Они прошли в спальню, где Лань Чжань усадил его на край футона. Принёс аптечку. И так же молча, мягко, как всегда, начал обрабатывать порез. Холодное лекарство, бинты. Тёплая рука, держащая запястье. — Не отпускай, — прошептал Вэй Ин, — пожалуйста. Лань Чжань не ответил. Просто взял его за руку обеими ладонями. Склонился и прижался губами к перебинтованным пальцам. — Я люблю тебя. Я выбрал тебя. — Навсегда? — Навсегда. Даже если разобьёшь небо. Вэй Усянь опустил голову ему на плечо. И не шевелился. Не потому, что боялся — а потому что, наконец, не нужно было бояться.