Been saving it all for you

Соуп гетеро. Его это вполне устраивает, он не против гомосексуальности, у него есть друзья геи, и он никогда не понимал, почему кого-то это вообще волнует. Его растили в любящей семье, где всегда учили, что важен характер человека, и ничего больше. Так что он гетеро и никогда не имел причин думать иначе. А его девственность — просто случайность. Двадцать восемь — нормальный возраст, чтобы быть девственником. Он просто не встретил девушку, с которой почувствовал бы связь, никогда не хотел женщину до безумия. Он дрочит на гетеро-порно, и ему нравится, но он никогда не представляет себя в подобных сценариях. Так что он гетеро, девственник, и, вероятно, однажды встретит женщину, от которой сердце заколотится, а член встанет, и он наконец-то распрощается с девственностью. Но всё происходит по-другому. Вместо этого он встречает Гоуста. — Что-то ты никого к себе не водишь, — говорит Гоуст. Они в пабе, уже изрядно выпившие. Фраза вылетает из ниоткуда, в редкую паузу в разговоре. Не скажешь по его виду, но Гоуст иногда очень много болтает, если его разговорить, особенно на тему, которая его цепляет. Он фанат истории, как узнал Соуп, может часами говорить о Войне Роз или золотом веке пиратства. Как-то упомянул, что эти темы особенно запали ему в душу, потому что в библиотеке его детства были небольшие разделы про них. Гоуст открыто говорил о том, что в детстве он проводил кучу времени в библиотеке — лучший способ сбежать из дома. Он как-то рассмеялся, сказав, что это делает его похожим на Матильду, и что он перечитывал эту книгу вдоль и поперёк, пока отец не нашёл её в его комнате и не разорвал в клочья. Он рыдал, объясняя это библиотекарше, но она лишь успокоила его и через неделю принесла новый экземпляр. Соупу тогда было совсем не смешно. Гоуст иногда цитирует Диккенса или Шекспира, и теперь каждый раз подмигивает Соупу и шепчет: «поддержи местную библиотеку». Соуп не знает, почему от этого горячо в затылке. — Не вожу, — заикается Соуп, фраза кажется ни к чему, достаточно неожиданная, чтобы щёки вспыхнули. Он беспомощно косится на Газа и Прайса, играющих в бильярд, внезапно жалея, что не присоединился к ним, пока была возможность. Пока Гоуст не загнал его в угол. — А почему? — Бровь Гоуста приподнимается, он задумчиво болтает содержимое стакана. — Ты тоже никого не водишь, — говорит Соуп, чуть резче, чем хотел. — Не вожу, — соглашается Гоуст, и Соуп думает, что он отстанет, но тот продолжает: — Но это потому, что мне надо беречь репутацию. Я не могу рисковать, вдруг случайно пересплю с подчинённым. Для такого я хожу в «Олени». Соуп узнаёт название, но ему нужно время, чтобы осознать, почему он не бывал в этом местном пабе. — Но, — медленно говорит он, — это же гей-паб. Гоуст гогочет, его громкий смех заставляет Прайса поднять глаза и бросить на них озадаченный взгляд. — Да, и? — Ты гей? — спрашивает Соуп, зная, что это глупо, но не может остановиться. — Ага, — кивает Гоуст, улыбка всё ещё играет в уголках его глаз. — О, — Соуп понятия не имеет, почему в животе порхают бабочки. Он никогда не смущался рядом с геями, а Гоуст — его друг. Он мысленно встряхивает себя, чтобы собраться, но Гоуст, похоже, принимает его молчание за что-то другое. — Бывал там, Соуп? — Нет, — слишком быстро отвечает тот, и Гоуст смотрит на него долгим, тихим взглядом. — Я натурал, — добавляет он, думая, что это теперь звучит как оправдание. Он не хочет, чтобы Гоуст думал, что ему теперь неловко рядом с ним. Это ведь неправда. Он не знает, почему вдруг стало так неуютно. — Хм, — Гоуст хмыкает и возвращается к своему стакану. Соуп отчаянно надеется, что на этом всё. Конечно, нет. Гоуст никогда не из тех, кто легко сдаётся. — Мой аргумент в силе. Почему никого не берёшь домой? Тут полно симпатичных девчонок, выбор большой. — Тебе откуда знать? — огрызается Соуп, и Гоуст снова смеётся, но беззлобно. — Соуп, я гей, а не слепой, — Соуп краснеет до корней волос и открывает рот, но Гоуст продолжает: — А ты выглядишь вот так, — Гоуст делает неопределённый жест, охватывающий всего Соупа, — так что, уверен, ты мог бы заполучить почти кого угодно. Внизу живота Соупа разворачивается горячее чувство, и он не совсем уверен, что оно вызвано мыслями о всех этих шикарных женщинах, с которыми он в теории мог бы переспать. — Я не… Я не… — Соуп обрывает себя, не зная, как вести этот разговор. — Да не напрягайся, — Гоуст спасает его от заикания. — Слушай, не моё дело, не буду давить, — и он допивает стакан одним долгим глотком. — Пойду назад, а ты иди поиграй в бильярд. Соуп не знает, почему встаёт, если он отчаянно хотел, чтобы этот разговор закончился, но мысль о том, что Гоуст уйдёт сейчас, на такой натянутой ноте, невыносима. — Я с тобой, — Гоуст приподнимает бровь, кивает на недопитый стакан Соупа. — Газ допьёт, — говорит тот, машет Газу и получает в ответ поднятый большой палец. — Ладно, — Гоуст всё ещё выглядит озадаченным, чуть насмешливым, и накидывает куртку. Прогулка мучительно неловкая, тишина оседает между ними там, где её обычно нет, создаёт физический барьер. Обычно Соуп шёл бы ближе, позволяя их плечам соприкасаться, но напряжение между ними кажется, будто это было бы вторжением. — Тебе теперь неловко, — говорит Гоуст после десяти минут такой удушающей тишины, что Соуп готов задохнуться. — Нет, — быстро отвечает он. — Не стоило говорить, что ты привлекательный… Знаю, это многих парней напрягает… — Нет! — громче говорит Соуп, тянется через пространство, чтобы схватить Гоуста за предплечье. — Господи, дело совсем не в этом, — подчёркивает он и, раз уж начал: — Я девственник. Гоуст спотыкается о трещину в тротуаре, едва удерживаясь благодаря хватке Соупа. — Ты… Что? Улица тихая, почти без машин в это время ночи, слишком рано для большинства, чтобы возвращаться из паба. Соуп всё равно бросает осторожный взгляд вокруг. — У меня никогда не было… вот почему я никого не беру домой. — Вот это ты держишь целибат, — Соуп бьёт его по плечу. — Пошёл ты, — смеётся он. — Не поэтому, придурок. — Не бережёшь себя для кого-то особенного? — Пошёл ты ещё раз, — Соуп не может сдержать ухмылку, хоть это и не смешно. — И не поэтому, просто… Не было. — Ясно. — А ты в каком возрасте… — В слишком раннем, — резко говорит Гоуст. Соуп, разумно, не продолжает. Он косится на него, пока они снова идут. Балаклава оставляет глаза Гоуста более открытыми, чем обычно, и он выглядит задумчивым. Первые морщинки в уголках глаз придают ему задумчивый вид, будто он решает сложную задачу. — Ты когда-нибудь… — начинает Гоуст, но обрывает себя. — Что? Гоуст смотрит на него, удерживая зрительный контакт, с лёгкой складкой между бровями и, если Соуп не ошибается, лёгким румянцем на скулах. — Двадцать восемь лет без секса. Хотел спросить, не пробовал ли ты что-то… креативное. Соуп таращится на него: — Я даже не понимаю, что это значит. Гоуст качает головой: — Это уже грустно. — Да иди ты! Ещё раз! — вопит Соуп, он не злится, но и не смеётся на этот раз. А Гоуст смеётся. — Да ладно, Джонни, не говори, что ты никогда не пробовал ничего поинтереснее, чем верная правая рука и коробка салфеток? — Я пробовал мастурбатор, — Соуп понятия не имеет, почему он это говорит. Не надо было продолжать. — Всё ещё не то, что я имел в виду. Они уже близко к казармам, освещение ярче, и ощущается постоянная активность базы. Соуп хватает Гоуста обеими руками и толкает в ближайший переулок, где свет тусклее и меньше шансов, что их услышат. Гоуст поддаётся легко. — Может, скажешь уже, к чему ты клонишь? — выпаливает Соуп, кожа зудит от смущения и чего-то ещё. — Слушай, если ты отказываешь себе в хорошем сексе, — Гоуст вскидывает руки в притворной капитуляции под взглядом Соупа, — это твой выбор и право, — он ждёт, пока тот коротко кивнёт, — по крайней мере, не лишай себя хорошего оргазма. — Я не лишаю! — Соуп вскидывает руки, и кричит громким шёпотом, чтобы не привлекать внимания. — С оргазмами у меня всё в порядке! — Господи, ты усложняешь. Я намекаю, что тебе стоит попробовать стимуляцию простаты. — Что? Гоуст, я же не гей. Гоуст смеётся, закатывает глаза так, что даже отводит голову. — Соуп, ты же знаешь, что у натуралов простата тоже есть? Слушай, я просто предлагаю. Да, это не для всех, и если не понравится, ничего страшного, но зачем отказываться от удовольствия? Вдруг понравится? Нечего стесняться, это только ты и твоё тело. И с этим откровением Гоуст уходит, оставляя Соупа одного. Путь обратно в комнату долгий, Соуп идёт медленнее обычного, потому что Гоуст, намеренно или нет, дал ему кучу мыслей. Самое раздражающее, что Соуп не может назвать его неправым. Дрочка для Соупа стала рутиной. Зашёл, помылся, переоделся, подрочил, пошёл спать. Ему никогда не приходило в голову, что это можно изменить, попробовать что-то новое, другое. Он пытался отмахнуться, думал, что Гоуст не знает, о чём говорит, думал, что жар в животе и то, как напрягся член, — просто реакция на разговор о сексе вообще, учитывая, как Соуп изголодался. Но чем больше он думал о том, чтобы попробовать, тем сильнее возбуждался, пока идти обратно в комнату не стало некомфортно, и, если бы он столкнулся с кем-то, скрыть стояк в джинсах было бы невозможно. К тому времени, как дошёл до комнаты, Соуп уже срывает одежду, в самом отчаянном состоянии в жизни. Член уже головокружительно твёрдый и смущающе мокрый, когда он стягивает трусы и валится на кровать. Первый обхват рукой вызывает шипение сквозь зубы, кожа горячая в ладони. Тугая хватка — благословенное облегчение. Обычно он тихий, но уже понимает, что этот раз будет совсем другим. Член твёрдый настолько, что почти больно, и когда он скользит рукой к головке и сжимает, не может сдержать прерывистый стон, вырвавшийся из лёгких. Господи, он едва начал, а уже на грани. Это точно будет одна из самых быстрых дрочек в его жизни. Он слишком нуждающийся, отчаянный и возбуждённый, чтобы замедлиться. Всё время голос Гоуста эхом звучит в голове, призывая отдаться удовольствию, исследовать своё тело. Он представляет, как скользит пальцами назад, погружает их внутрь, воображает растяжение, как туго, тепло и хорошо это будет, и стонет, когда из кончика вытекает порция предэякулята. Он думает об этом, как легко мог бы попробовать. В голове всплывают глаза Гоуста, тёплые и весёлые, когда он советует экспериментировать, тепло его тела так близко к Соупу. Соуп позволяет одному пальцу свободной руки скользнуть вниз, легко коснуться тугого кольца мышц, и сочетание этого с словами Гоуста бросает его за грань без предупреждения в лучший оргазм его жизни. Такой сильный, что сознание отключается, и даже нет сил подумать, что когда он кончал, он представлял не свою руку. Он лениво вытирается, слишком выдохшийся, чтобы вставать с кровати. Перед тем, как задремать, Соуп проводит тщательное исследование и оформляет заказ в интернет-магазине, очень надеясь, что посылку не обыщут на въезде. Он засыпает, совершенно точно не думая о тёплых карих глазах и низком хриплом голосе. Когда на следующий день Соуп получает уведомление о доставке, он старается держать себя в руках, хотя уверен, что по одному взгляду на него можно понять, что именно он заказал, что ждёт в невзрачной коричневой посылке. Честно, он так старается казаться нормальным, что его скрытные движения и общая подозрительность выдают его больше, чем если бы он сказал прямо. Гоуст явно что-то чувствует, его тёмные глаза с интересом фиксируются на Соупе, и тот чувствует их как физическое прикосновение. Они липнут к нему, пока он, небрежно и совсем не подозрительно, убирает бумаги и объявляет, точно не слишком громко, что на сегодня закончил. Взгляд Гоуста провожает его до самого выхода из комнаты. Соуп обливается потом, направляясь в почтовую, забирая посылку и крадучись обратно в свою комнату, будто делает что-то запрещённое. Поиск информации про анальный секс был скорее медицинским, чем сексуальным. Он разложил по полочкам все за и против, что можно и что нельзя, и когда он заходит в душ, чтобы следовать инструкциям на коробке для подготовки, это тоже не особо сексуально. Не неприятно, но и не приятно. Соуп не понимает, почему даже от одного предвкушения его член снова встаёт. Он вываливается из душа, плюхается мокрым на кровать и роется в коробке за смазкой, которую тоже заказал. Он не особо задумывается, знает, что начнёт себя накручивать, вместо этого переворачивается на спину, устраивается так, чтобы голова была на подушках, и обхватывает смазанной рукой уже почти твёрдый, порозовевший член. Другая рука скользит ниже, скользкие пальцы оставляют влажные следы на бедре и внутренней стороне ноги, прежде чем зарыться между ног. Смазка холодная, непривычная. Он любопытно проводит по своему отверстию, но не может не ёрзать от незнакомого ощущения. Нажимает чуть сильнее, водит пальцем по мышце и вздрагивает, удивлённый, насколько это приятно. Его член теперь полностью твёрд, и он начинает медленный, но твёрдый ритм рукой. Он нажимает чуть сильнее, тело расслаблено от внимания к члену, от того, как сильно он этого хочет, даже если это ново, и палец проскальзывает внутрь до первого сустава. Вырывается вздох. Даже минимальное растяжение кажется потрясающим. Это волнующе, его правая рука его уже давно так не удовлетворяет. Из члена уже течёт жемчужная жидкость, собирается на животе, хотя рука замедляется, отвлечённая новым ощущением сзади. Соуп двигает пальцем, чуть вытаскивает его, прежде чем протолкнуть глубже. Бёдра сами подёргиваются, когда он почти полностью погружается внутрь. Глаза закатываются, когда он чувствует жар, сжимающий палец, и странное растяжение мышц. Он расслабляется, балует себя ленивыми движениями какое-то время, наслаждаясь новым ощущением, пока вдруг этого не становится мало. Он дразнит вторым пальцем, шевелит и загибает его, пока тот не проскальзывает внутрь вместе с первым. Растяжение удваивается, мышцы так туго сжимают пальцы, что он не знает, как туда вообще можно засунуть больше, но это так чертовски хорошо, чуждо и навязчиво, но очень здорово. Он не понимает, почему так не делает каждый мужчина, почему об этом не кричат на каждом углу. Он смутно думает, что, может, стоит подарить Гоусту что-нибудь в знак благодарности, и образ лейтенанта заставляет член дёрнуться в руке. Это так неожиданно, что другая рука вздрагивает, вгоняя пальцы глубже. Его накрывает, бёдра гонятся за двойным ощущением, пока он извивается. Он двигает пальцами, крутит запястьем и пытается загнуть их вверх и внутрь, как показано на схемах, но не находит того, что ищет. Не может дотянуться, хотя знает, что должен быть близко. Он вытаскивает пальцы и шарит за смазкой, выдавливает ещё на третий палец, думая, что так, может, дотянется. Возвращает их вниз и играется с собой, наслаждаясь резкими вспышками ощущений, когда пальцы танцуют по нервным окончаниям. Ему приходится постараться, чтобы протолкнуть третий, но у него получается, и теперь все три пальца в нём, а запястье неловко согнуто между ног. Всё ещё не совсем то, не совсем там, и, как бы здорово ни было, он начинает злиться. Соуп вытаскивает пальцы снова, поднимает ногу и закидывает руку под неё, чтобы попробовать другой угол. Так тоже хорошо, растяжение другое, но такое же сладкое. И всё равно не хватает. «Зачем отказывать себе в удовольствии?» Голос Гоуста шепчет в голове, хриплый и низкий, кажущийся слишком близко в темноте. Член Соупа снова дёргается, когда он воображает тепло тела Гоуста, шёпот его голоса. Пальцы двигаются внутрь и наружу, держа ритм с рукой на члене, но именно вспышка глубоких карих глаз, запах кожи, пороха и чая, что всегда цепляется за одежду Гоуста, толкает его за грань. Оргазм хорош, наверное, один из лучших, но Соуп чувствует себя пустым, раздражённым, и списывает это на то, что не смог дотянуться до простаты. Он ведь до сих пор не знает, каково это. Он не думает о руках в перчатках, улыбающихся глазах, вообще ни о чём, пока засыпает. Ему ничего не снится. Через два дня, когда он утром стоит на коленях, уткнувшись лицом в одеяло, и безуспешно мастурбирует тремя пальцами, он всё ещё не может. В обед он заскакивает к себе, чтобы попробовать снова в душе. Он шатко и неуклюже приседает посреди пола, опять растягивая себя тремя пальцами, пока он тщетно пытается хотя бы раз коснуться простаты. Каждый раз он остаётся неудовлетворённым, пустым и всё более отчаянным. Он только что с новой попытки — с ногами, закинутыми на стул у стола, одной рукой цепляясь за спинку, лицом уткнувшись в подголовник, — врывается в спортзал. Пришлось сдаться вообще без оргазма. Раздражение и судорога в ноге взяли верх, и он в паршивом настроении начинает тренировку. И, конечно, вселенная его ненавидит, потому что именно в этот момент его находит Гоуст. — Ты в порядке? — бормочет он, заходя. Он не переоделся для тренировки, всё ещё в боевой экипировке, с перчатками и ботинками. Это значит, он искал Соупа специально. Просто шикарно. — Нормально, — цедит Соуп, глаза устремлены в зеркало, следя за движением своих рук, поднимающих гантели. — Ага, всё нормально, поэтому ты такой злой и язвительный. Соуп не смотрит на него, но по интонации понимает, что тот закатывает глаза. — Отвали, — огрызается он. — Что, прости? — Голос Гоуста приобретает остроту, резкую и немного опасную. Член Соупа дёргается, и он игнорирует это, снова поднимая гантели. — Отвалите, сэр, — говорит Соуп, в его голосе появляется резкость, которой обычно нет. Она ему не нравится, звучит горько, уродливо. — Так и думал, — говорит Гоуст, и грубая рука обхватывает затылок Соупа, лицо в маске наклоняется близко. — Положи. Гантели, — цедит Гоуст. Он звучит злым, почти в ярости. Соуп, недовольный, подчиняется и не сопротивляется, когда Гоуст, используя руку на его шее, выводит его из занятого спортзала в раздевалку. — Хочешь попробовать ещё раз, Джонни? — говорит Гоуст, и отсутствие звания ясно даёт понять, что это личное, не профессиональное, что почему-то намного хуже. — Я вежливо спросил, в порядке ли ты. Соуп чувствует, как закипает ярость, хочет снова огрызнуться, немного хочет врезать ему. Потому что это он виноват, и из-за его близости Соуп такой растерянный и разгорячённый. В животе кружится смесь возбуждения и нервозности. Он поднимает глаза, чтобы сказать что-то катастрофически глупое, и замирает. Несмотря на злость в голосе Гоуста, несмотря на то, что он действительно кажется в ярости, его взгляд полон лишь беспокойства. Большие, тёплые, добрые карие глаза полны тревоги, когда он смотрит на Соупа, несмотря на напряжённые, широкие линии его тела, раздражённого. — Не могу дотянуться, — шипит Соуп. Брови Гоуста хмурятся. — Чего? — Я тебя послушал, — рычит Соуп, — и теперь не могу дотянуться. Ты не сказал, что в одиночку это так трудно. Резкий вдох из-под маски, и, хотя в полумраке комнаты трудно разглядеть, кажется, что глаза Гоуста темнеют. — Не трудно, — говорит Гоуст, быстро продолжает, видя, что Соуп готов взорваться снова. — Мне, по крайней мере. Я не виноват, что у тебя маленькие руки… — Пошёл ты! — орёт Соуп. — У меня не маленькие руки, здоровенный ты гад! Он отшатывается, только чтобы удариться головой о шкафчики позади, слышит, как открывается и закрывается дверь, но ему плевать, какого из новичков он только что спугнул. Гоуст пожимает плечами, явно не впечатлённый вспышкой Соупа. — То есть, ты попробовал? — Голос Гоуста низкий, гладкий, как масло. Соуп не может сдержать дрожь, пробежавшую по спине. — И не раз, — говорит он, и звучит это жалко, даже для его собственных ушей. — А ты пробовал… — Поверь, — перебивает он, — что бы ты ни собирался предложить, я уже пробовал. — С партнёром? — всё равно заканчивает Гоуст. — Кроме этого. — Хотел бы? — Гоуст говорит медленно, осторожно, будто подбирает каждое слово. — Я не гей, — снова говорит Соуп, но знает, что звучит неуверенно, как вопрос. Близость, запах Гоуста заполняют его голову, лишая разума. — Я не говорил, что ты гей, — отвечает тот так мягко, почти шёпотом. Он теперь так близко, всего в паре дюймов. — Просто предложение помощи, вот и всё. Соуп должен сказать «нет». Должен вежливо отказаться и уйти в свою комнату, лечь спать в одиночестве и забыть об этом. Он не должен придвигаться ближе. Не должен жадно вдохнуть, чтобы наполнить лёгкие этим идеальным, пьянящим запахом. Не должен говорить: — Пожалуйста. Но он говорит. — Хорошо, — говорит Гоуст, успокаивающе, твёрдо. — Когда? — Сейчас, — выдыхает Соуп. — Хорошо, — отвечает Гоуст и разворачивается, чтобы уйти. Соуп, конечно, следует за ним, идёт в двух шагах позади до его комнаты. Взгляд прикован к сильной линии лопаток, которая отгоняет все мысли о сомнении. Гоуст ждёт у двери, небрежно прислоняется к косяку, пока Соуп дрожащими руками возится с ключами, дважды промахиваясь по замку. Внутри Соуп включает лампу. Тёплый оранжевый свет заливает комнату, окутывая всё мягкими оттенками янтаря и тенями. Глаза Гоуста кажутся золотыми, а не чёрными, с мягким блеском бурбона в глубине. — Ты уверен? — Да. — Ладно. Ложись на кровать, устраивайся поудобнее. Соуп подчиняется и раздевается догола, даже не задумываясь, слышит резкий вдох позади, когда стягивает штаны с бёдер. Его член так твёрд, что тут же шлёпает по животу. Он слишком возбуждён, чтобы переживать об этом. Соуп аккуратно забирается на кровать, на миг задумывается, чего хочет, и ложится на спину, раскинув конечности. Гоуст нависает над ним, весь здоровенный и в броне. Сама картина силы, мужественности, заставляет член Соупа сочится предэякулятом на живот. — Красавец, — говорит Гоуст, но, кажется, сам не замечает, что сказал, и это само по себе заставляет яркий румянец расползтись от щёк Соупа до груди. Когда Гоуст наклоняется над ним, на безумный момент Соуп думает, что его поцелуют, и даже приоткрывает рот в ожидании. Но нет. Вместо этого Гоуст тянется за подушкой рядом с его головой, подсовывает её под бёдра Соупа, которые тот приподнимает по молчаливому сигналу. Гоуст забирается на кровать, встаёт на колени у ног Соупа и мягко раздвигает их руками за колени, подвигается вперёд, пока не оказывается между ними. Соуп никогда не чувствовал себя таким уязвимым, но и никогда не был так возбуждён. Одно движение, и Соуп опускает взгляд, видя, как Гоуст медленно стягивает правую перчатку, тянет за каждый палец, пока не снимает её полностью, и кладёт на живот Соупа. Один кожаный палец едва касается лужицы предэякулята. — Смазка? — спрашивает Гоуст, разрывая тяжёлую тишину в комнате. Соуп шарит в тумбочке, вытаскивает смазку и протягивает. Когда Гоуст берёт её, их пальцы соприкасаются, и по руке Соупа пробегают искры. — Хороший мальчик, — бормочет Гоуст, не глядя на него и размазывая смазку по пальцам. Слова бьют точно в цель, заставляют член дёрнуться, а тихое «о» слететь с губ. Гоуст опускает сухую руку в перчатке, чтобы погладить внутреннюю сторону ноги. Мягкая, тёплая кожа касается бедра, которого никто раньше не касался. Соуп чувствует себя потерянным и бездумно надеется, что Гоуст сожмёт сильнее, оставит синяк в форме своей руки на нежной коже. — Ты уверен? — снова спрашивает Гоуст, и Соуп яростно кивает. — Пожалуйста, я… Грубый большой палец скользит по его отверстию, заставляя задохнуться стоном вместо того, чтобы закончить фразу. — Идеальный. Создан для этого, — бормочет Гоуст, и Соуп при всём желании не смог бы ответить. Гоуст делает большим пальцем медленные круги, слегка надавливает, пока Соуп почти не начинает скулить. Рука Гоуста в перчатке скользит вверх-вниз по бедру, подбирается достаточно высоко, чтобы провести большим пальцем по складке у паха, на миг надавить под яичками, чтобы Соуп на мгновение увидел звёзды, и снова ускользает по бедру до колена. — Ты так растянут для меня… Сегодня уже пробовал, любовь моя? — Голос Гоуста хриплый, едва громче, чем шёпот. Его глаза скользят по каждому дюйму тела Соупа, каждый раз возвращаясь к промежности. — Да… — стонет Соуп, потому что Гоуст воспользовался моментом, чтобы ввести указательный палец до конца, одним длинным, плавным движением. — Так хорошо меня принимаешь, дорогой, — говорит Гоуст, поворачивает руку, одновременно оттягивая назад, так что его толстый палец снова погружается внутрь. Нога Соупа дёргается, а спина выгибается, он не знает, почему ему не приходило в голову, что даже без простаты это будет намного лучше с чужими руками. С руками Гоуста. Гоуст дразнит средним пальцем, и в следующий раз, когда вытаскивает, вводит обратно два, широко их раздвигая, вырывая из Соупа крик. — О, милый, это ещё ничего, — говорит Гоуст, поворачивает руку, загибает пальцы и ищет лишь миг, прежде чем… Соуп видит звёзды, богов, слышит хоры ангелов и так далее. Это лучшее, что он когда-либо чувствовал. Прямая линия к центру удовольствия в мозгу, будто всё тело загорается, каждый нерв поёт. — А вот и твоя простата, любовь моя, — мурлычет Гоуст, и звучит мило, он будто слегка посмеивается. Соупу удаётся приоткрыть один глаз достаточно, чтобы подтвердить — да, уголки его глаз сморщены, и в них улыбка, превращающая серьёзное лицо в мальчишеское. Смех и явное возбуждение такие человеческие, простые, что напоминают — Гоуст, огромный и нависающий живой автомат SAS, всего лишь человек. Молодой, всего тридцать пять, если Соуп правильно помнит. Он прекрасен, и даже пока Гоуст безжалостно играет с его простатой, Соуп не может отвести взгляд от этих глаз. Гоуст играет с его телом, как на скрипке, рука внутри зажигает его, растягивает в нужной степени, чтобы свести с ума, а другая рука, в перчатке, продолжает скользить по телу. Она проходит по бедру, через бедро к лужице предэякулята на животе, отбрасывая другую перчатку в сторону. Скользкий большой палец в перчатке касается соска Соупа, и его спина выгибается. Рука тут же скользит к боку, успокаивая его. — Осторожно, любовь моя, навредишь себе, — успокаивает Гоуст, пальцы внутри Соупа не прекращают движения. — Ещё, — умоляет Соуп. Гоуст подчиняется, подносит третий палец и вводит его вместе с другими. Его три пальца толще, чем у Соупа, и они растягивают идеально, почти на грани. Гоуст теперь дразнит, пальцы толкаются, но лишь изредка задевают простату. Ему, кажется, нравится, как бёдра Соупа гонятся за ними, пытаясь изменить угол, чтобы получить желаемое. — Пожалуйста, еще… — снова умоляет Соуп, и Гоуст вопросительно приподнимает бровь. Соуп отчаянно кивает, задыхается и хнычет, когда слова подводят. Гоуст подносит четвёртый палец, вводит медленно, аккуратно втискивает его к остальным, пока Соуп почти рыдает от того, как хорошо и полно он себя чувствует. — Такой красивый, такой отчаянный… Я знал, что ты будешь идеальным, я надеялся… — Гоуст обрывает себя в своём бормотании, глаза заметно напрягаются. Вместо этого он удваивает усилия, меняет угол пальцев, чтобы снова надавить на простату. Соуп не выдержит долго. Он знает, что близок к краю, без руки даже рядом с членом, знает, что кончит так, под внимательным взглядом этих глаз, и вдруг ему нужно ещё больше. — Маску, пожалуйста, я… — Соуп прерывается собственным стоном. — Пожалуйста, хочу тебя видеть… Рука Гоуста покидает его тело, чтобы сорвать маску, отбрасывает её в сторону, и Соуп смотрит на его лицо: на розовые от возбуждения щёки, растрёпанные светлые волосы, прилипшие ко лбу, размазанную краску вокруг глаз, римский нос и шрамы… Он кончает абсолютно беззвучно. Крик застревает в горле, и его пронзает самый интенсивный оргазм в его жизни. Бёдра хаотично дёргаются, тело выгибается, член выстреливает спермой по всей груди. Это почти больно, в глубине сознания мелькает мысль, что яйца вот-вот вывернутся наизнанку. И всё это время Гоуст доит его простату и мурлычет сладкие слова на ухо. — Чёрт, — наконец выдыхает Соуп, тяжело дыша и моргая, чтобы прогнать пятнышки перед глазами. Гоуст наконец замедляется, аккуратно вытаскивает пальцы, и на миг они просто смотрят друг на друга, лицом к лицу второй раз в жизни. — Ты… — Заткнись, — рявкает Соуп, тянется вперёд, чтобы схватить Гоуста за тактический жилет и дёрнуть его вниз для поцелуя, обрывая всё, что тот собирался спросить. Гоуст не медлит, врывается языком в его рот и берёт, берёт, берёт, пока у Соупа не кружится голова. — Кажется, всё-таки я не натурал, — выдыхает Соуп в его рот, и Гоуст хмыкает смехом. — Ну почему, если тебе нравится анал, это не значит… — Он неловко замолкает, и теперь очередь Соупа смеяться. — Ага, конечно, — кивает он. — Как-то не очень гетеросексуально я хочу, чтобы твой член сейчас был во мне. — Бёдра Гоуста дёргаются вперёд, трутся джинсовым стояком о размягчающийся член Соупа, вызывая громкое шипение. — Чёрт, прости, — выдыхает Гоуст. — Серьёзно? — Ага. Сделаешь? — Ты сказал… — Гоуст нервно сглатывает. — Сказал, что не хранишь себя ни для кого особенного и целибат не соблюдаешь. Чего ты ждал? Соуп пожимает плечами. — Тебя, наверное. Рот Гоуста открывается и закрывается снова. — Чёрт, — рычит он, и снова целует Соупа. Руки между ними расстёгивают ремни и пряжки экипировки, руки Соупа тоже помогают, но скорее мешают. Раздевание Гоуста идёт медленно, но Соупу плевать, потому что каждый открытый кусочек кожи заставляет чувствовать себя отчаянным и неконтролируемым. Гоуст прерывает поцелуй, пока Соуп стягивает с него футболку, и, освободившись, ныряет вниз, вместо губ находя лужицу спермы в ложбинке у горла Соупа и слизывая её, издавая низкий стон от вкуса. Каждое прикосновение ново для Соупа, и он доволен, позволяя Гоусту исследовать сколько угодно, открывая новые точки, от которых Соуп дрожит и дёргается. — Пожалуйста, — говорит он, и чувствует, как Гоуст кивает, уткнувшись в него носом. Его руки неловко зажаты между их телами, расстёгивая штаны и стягивая их. Он откидывается назад, рука опускается, чтобы лениво погладить свой член, и челюсть Соупа отвисает. Гоуст потрясающий. Молочная кожа и тёмные шрамы, крепкие мышцы, его тело — сплошные контрасты, чистое, мужское совершенство. Соуп никогда никого так не хотел. Его взгляд скользит к члену Гоуста, и глаза лезут на лоб. — Господи, ты не упоминал, что у тебя такой таран. — Не такой уж большой, — Гоуст краснеет до корней волос. Врёт, у него и правда большой. Соуп не может дождаться, чтобы почувствовать каждый дюйм внутри. Он доказывает это, откидываясь назад и подтягивая колени, обхватывая их руками, чтобы открыться взгляду Гоуста. — Развратный. — Тебе это нравится, Гоуст, — ухмыляется Соуп, не зная, откуда эта смелость. Желание затмило все другие мысли. — Саймон. — Иди сюда и трахни меня, Саймон. Покажешь, как приятно быть с парнем? — Чёрт, — раздаётся вздох, когда Гоуст наклоняется, щедро наносит смазку на свой член и приставляет толстую головку к Соупу. — Я тебя трахну так хорошо, что стану твоим первым и последним. Только я. — Я даже не знаю, это предложение жениться или угроза убийством, — смеётся Соуп, но смех обрывается, когда Гоуст зловеще ухмыляется, наклоняясь ближе, чтобы прижаться губами к уху Соупа. — Я тоже не знаю, — рычит он и начинает входить. Медленно, осторожно, но неумолимо. Соуп теряет голову, член Саймона проникает в него, вытесняя способность к рациональным мыслям. Кажется, проходит вечность, пока Гоуст не доходит до конца. Может, так и есть, понятие времени абсолютно неважно по сравнению с всепоглощающим осознанием того, что Гоуст внутри. — Двигайся, — наконец бормочет Соуп. Растяжение — идеальная боль, давление, какого он никогда не чувствовал. Гоуст занят тем, что оставляет засос высоко на шее Соупа, — слишком высоко, чтобы скрыть, — и игнорирует его. — Саймон, давай, — хнычет Соуп и беспокойно двигает бёдрами. Зубы Гоуста впиваются в шею, теребят нежную кожу, но его бёдра качаются вперёд, одним долгим, ленивым толчком, от которого оба задыхаются. Соуп долго не продержится. Член уже опять болезненно твёрд между их телами, и с каждым движением бёдер Гоуст трётся о него животом. — Чёрт, Саймон, как хорошо… — хнычет Соуп. — Мне так приятно… — Буду продолжать, — стонет Гоуст, бёдра теперь толкаются быстрее, с жёсткими шлепками по бёдрам Соупа с каждым движением. — У тебя со мной всё будет впервые, отсосу, вылижу, сделаю всё, дам, что захочешь. Соуп хнычет и отчаянно кивает. — Да, я хочу, хочу только тебя… — Чёрт, — Гоуст удваивает усилия, толчки ускоряются, и когда он меняет угол бёдер, головка его члена задевает простату на каждом движении, заставляя Соупа хныкать и задыхаться. — Гоуст, пожалуйста, я сейчас кончу… — Кончи для меня, любовь моя, кончи от моего члена… — пыхтит Гоуст, осыпая лихорадочными поцелуями плечи и лицо Соупа, наконец находя его рот, и они целуются открыто, небрежно. Гоуст кончает первым — он входит как можно глубже и стонет, бёдра подёргиваются, когда он начинает кончать. Это толкает Соупа за грань, он изливается между ними, туго сжимаясь вокруг Саймона, который снова стонет и пыхтит в ложбинку плеча Соупа. Соуп смеётся, недоверчиво задыхаясь от того, что он упускал, но и с благодарностью, облегчением, что Саймон был его первым, с робкой надеждой, что он может стать единственным, ведь Соуп начинает думать, что его чувства давно были больше, чем просто дружеская привязанность. Они, оба потные, лежат кучкой какое-то время, дыша в унисон, наслаждаясь послевкусием. Гоуст идёт в ванную за тряпкой, аккуратно вытирает пот, затем сперму с тела Соупа, прежде чем небрежно протереть себя. Он валится в кровать к Соупу без намёка на желание уйти, и тот награждает его, крепко обхватив за талию. — Ты давно знал? Что я не гетеро? — спрашивает Соуп. — Не то чтобы знал, — пожимает плечами Гоуст. — Скорее подозревал. Хотя думал, что выдаю желаемое за действительное. — Ну, говорят, будь осторожен с желаниями. — Если в итоге всё будет так, как сейчас, я готов к любым последствиям, — говорит Гоуст и целует Соупа в лоб. Тот прижимается к нему, утыкается лицом в грудь и засыпает, думая о всех других первых разах, которые у них будут. Потому что Соуп не гетеро. И его это вполне устраивает.