Паучье логово

Месяц. Тридцать оборотов планеты, которые не смыли, а лишь втерли глубже следы того дня. Он жил в ней, как заноза под кожей, как старая кинолента, заевшая в проекторе сознания на самом мучительном моменте. Кадры прокручивались снова и снова: искаженное яростью лицо Сухо над Бом Соком в столовой, пугающая пустота в глазах Ши Ина и тот последний, прощальный взгляд Сухо в ресторане… Каждый кадр — нож, вонзаемый в незажившую рану. Ха Рин стояла перед высоким зеркалом в своей комнате. На ней была новая форма — темно-красная, идеально отглаженная, символ нового начала, новой школы, новой жизни. В отражении на нее смотрела девушка с тщательно уложенными волосами, с лицом, научившимся держать нейтральное выражение. Но глаза… Глаза выдавали все. Тот искренний, живой блеск, что когда-то зажигался от смеха Сухо, от сосредоточенного взгляда Ши Ина, от нелепого энтузиазма Бом Сока, от теплых братских подзатыльников Уёна — его не было. Потух. На его месте осталась только глубокая, бездонная пустота. Боль. Не острая, кричащая, а тупая, ноющая, как старая рана под плотным слоем бинтов. Рана, которую она носила в самом сердце, тщательно скрывая под маской нормальности. И рядом с болью, неразрывно с ней сплетенная, ползла, как червь, — вина. Она всматривалась в знакомые черты, искажаемые холодным стеклом, и вопрос, жгучий и безответный, терзал ее изнутри: Была ли она виновата? Виновна ли в том, что не разглядела яд обиды, копившейся в Бом Соке? Не услышала предостерегающий шепот интуиции? Не смогла удержать Сухо от рокового шага? Не настояла, не допытала, не пробила броню Уёна? Не прибежала на секунду раньше? Не сказала нужных слов? Месяц бесконечных ночей, заполненных не сном, а мучительным перебиранием воспоминаний, как четок, не дал ответа. Только хаос «если бы». Если бы она была внимательнее… Если бы догадалась… Если бы смогла остановить… Вина не требовала доказательств. Она была чувством, тяжелым, удушающим плащом, накинутым на плечи. Она была в каждом вздохе, в каждом шаге по новым, чужим коридорам, в каждой попытке улыбнуться новым знакомым. Девушка провела пальцем по холодной поверхности зеркала. Отражение повторило жест. «Новая Ха Рин». Какая насмешка. Под новой формой билось все то же израненное сердце. Давящее одиночество. Оно вернулось, как проклятие. То же самое, что было до Сухо, до Ши Ина, до их хрупкого островка дружбы. Теперь она знала вкус тепла, знала, как это — не быть одной, знала цену доверию. И потеряла все. Одиночество после света дружбы — самое беспросветное. Она отвернулась от зеркала. Тишина комнаты, гулкая и безжалостная, напоминала: она снова у начала. У начала, где единственной спутницей была тень ее собственных сомнений и невыплаканных слез. Месяц прошел. Рана не затянулась. Она лишь научилась дышать сквозь боль, носить одиночество как вторую кожу. И смотреть в будущее, где единственной определенностью была эта гложущая, безымянная вина. Ха Рин в последний раз бросила взгляд в зеркало прихожей — в глазах отразилась лишь усталая пустота. Поправила прядь черных волос, накинула рюкзак на плечо. Дверь захлопнулась за ней, словно отрезая от призрачного уюта. Огромный, поблекший баннер на ржавых воротах трепетал на ветру, как флаг на покинутом форпосте. Кричащие буквы казались злой насмешкой. Ха Рин остановилась, запрокинула голову. — Добро пожаловать в профессиональное училище «Юсон», — передразнила она надпись, голос звучал плоским, ядовитым металлом. Сарказм висел в воздухе гуще утреннего тумана. Школьный двор был пустынен и мрачен. Ни смеха, ни спешащих на занятия учеников — только бетон, трещины да пожухлые клочки травы, пробивающиеся сквозь асфальт. У будки, похожей на склеп, сидел старенький охранник. Его глаза, мутные и усталые, скользнули по Ха Рин без интереса, будто видели здесь тысячи таких же — пришедших и ушедших в никуда. Окна массивного, серого здания глядели на нее пустыми глазницами, запыленными и безжизненными. — Неужто пунктуальность — ваша фишка? — бросила она в тишину саркастичный вопрос, впиваясь взглядом в темные проемы окон. Ответом был лишь свист ветра в щелях ворот и глухое эхо ее шагов по бетону. Техническая школа «Юсон» — это худшее ПТУ, которое можно себе представить, умноженное на десять. Царство запустения и немой агрессии. Переступив порог, Ха Рин погрузилась в иной мир. Коридоры, некогда белые, теперь были исписаны дикими, бессмысленными граффити — кричащие маски, кляксы злобы, похабные слова, выведенные баллончиком или выцарапанные гвоздем. На полу валялись осколки кафельной плитки, поблескивающие, как осколки разбитых судеб. А там, где стены были тоньше — сияли вмятины, глубокие и зловещие, будто следы от ударов кулаков или плеч, вмазанных в гипсокартон в слепой ярости. Воздух был тяжелым, пропитанным пылью, затхлостью и чем-то еще — едва уловимым запахом страха и грядущих конфликтов. Каждый шаг эхом отдавался в пустоте, настораживая, заставляя спину непроизвольно напрягаться. Это было не место учебы. Это был лабиринт тревоги, где за каждым углом чудилась тень нежелательной, но неизбежной стычки. Сами стены, казалось, шептали предупреждение: «Здесь нет правил. Здесь выживает сильнейший. Или самый незаметный». Приключение в «Юсоне» только начиналось. И обещало быть адским. Здесь царил не хаос — царила иерархия. Жестокая, неумолимая, выкованная из страха и силы. Каждый кирпич в этих обшарпанных стенах, каждый клочок исписанной похабщинами штукатурки дышал безликим присутствием. Был стержень, на котором держался весь этот прогнивший мир. Создатель правил и единственный судья. Ими управлял не человек — управлял абсолют. Тот, кто превратил «Юсон» в отлаженный механизм подавления. Тот, кто втягивал в свою орбиту слабых и сломленных, затягивая их в пучину безнадежности, ломая не только кости, но и души. Он восседал на вершине этой пирамиды из грязи и отчаяния не просто как сильнейший. Восседал как владыка, чье величие питалось самим тленом этого места. Его слово было законом, взгляд — приговором. Тень «Царя» накрывала все: и жалкие потуги учителей, и жестокость Дисциплинарного Комитета — верных жрецов, и бессмысленные драки за рейтинг — все это было лишь отголоском его воли. Тишину заброшенного школьного коридора нарушил резкий, сухой звук. Тонкие, почти хрупкие пальцы девушки сжались в напряженный кулак и постучали по пошарпанной, облупившейся краской двери учительской — островку относительного порядка, наверняка, единственному уцелевшему месту во всей этой школе. Стук прозвучал как выстрел в тишине. Дверь приоткрылась, и девушка шагнула внутрь. Воздух был спертым, пахнущим пылью и старыми бумагами. Ее взгляд скользнул по заваленному папками столу, стопкам тетрадей и запыленному окну, прежде чем остановился на сидящем за столом мужчине и женщине, стоящей рядом. С безупречной вежливостью, отточенной годами, она склонила голову и корпус в неглубоком, но выразительном поклоне — дань уважения старшему и званию учителя. — Здравствуйте, учитель, — ее голос, чистый и ровный, прозвучал в затхлом воздухе комнаты. Выпрямившись с грацией тростинки, она сделала несколько бесшумных шагов к столу преподавателя. Свет из окна упал на нее, подчеркивая безупречность ее внешнего вида. — Меня зовут Ли Ха Рин, я новая ученица. Учитель Пак, до этого момента уткнувшийся в кипу отчетов, медленно отложил бумаги в сторону. Шарниры его старого кресла жалобно скрипнули, когда он развернулся всем корпусом, чтобы разглядеть вошедшую. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, начал методичный осмотр с ног до головы. Аккуратно уложенные темные волосы, ни одной выбившейся прядки. Идеально выглаженный пиджак темно-красной формы, подчеркивающий линию тонких, почти изящных предплечий. Белоснежная блузка под пиджаком, с аккуратным вырезом, открывавшим гладкую шею и маленькую, хрупкую часть ключиц. Узкая, подчеркнутая ремнем талия, на которой уверенно держалась плиссированная юбка, чуть выше колен, открывавшая красивые, тонкие ноги в прозрачных колготках. Контраст между ее свежестью и унылостью кабинета был разительным. На лице учителя Пака появилось выражение не то удивления, не то едва уловимой насмешки. Губы растянулись в ухмылке, обнажив неровные зубы. — Ого! — воскликнул он, и его голос прозвучал громче, чем требовала обстановка, — Давненько я не видел нашего ученика в школьной форме. Я, кажется, уже стал забывать как она выглядит. Он откинулся на спинку стула, которая снова жалобно заскрипела под его весом. С небрежной гримасой вытер влажные ладони о ткань своих поношенных брюк, оставив на коленях темные пятна пота. Взгляд его не отрывался от Ха Рин. — Я, Пак Джувон — учитель физики, — представился он, и его голос все еще звучал хрипло, лишенный какого-либо авторитета. — Ладно, — крякнул Господин Пак, делая усилие, чтобы подняться. — Пойдём в класс. Он медленно, чуть слышно кряхтя, словно каждое движение давалось с трудом, поднялся со стула. Кости его хрустнули. Направляясь к двери, он на ходу схватил со стола потрепанный планшет с классным списком. Ха Рин стояла неподвижно. Ее тонкие брови чуть сдвинулись, губы невольно скривились в мимолетном выражении неловкости и легкого отвращения. Это поведение учителя, его пристальный взгляд, небрежность движений и сама атмосфера полуразрушенной школы — все это вызывало в ней острое нежелание оставаться здесь дольше необходимого. Но долг и правила взяли верх. Собрав волю в кулак, она плавно развернулась и пошла вслед за Господином Паком, ее шаги были бесшумными по пыльному полу, а спина оставалась прямой и неприступной. Дверь класса захлопнулась за ними, но относительная тишина коридора мгновенно растворилась в гуле женских голосов. Воздух был пропитан сладковато-химическим запахом вейпов, к нему примешивались ароматы дешевой парфюмерии, лака для волос и чего-то кисловато-сладкого, возможно, забытого перекуса. Ха Рин шагнула за учителем Паком и почувствовала, как десятки пар глаз мгновенно сфокусировались на ней. Реакция девочек из класса была мгновенной и многослойной. Вперед подались стройные фигуры у окна, их накрашенные глаза сузились в оценивающем, холодном сканировании с головы до ног, задерживаясь на безупречной складке ее юбки, идеальной линии воротничка блузки, аккуратной прическе. Между ними пробежал быстрый обмен взглядами — острый, как бритва, полный немого вопроса и мгновенной оценки. У задних парт, где царила атмосфера показной небрежности, началось тихое, но отчетливое перешептывание. Головы сблизились, губы шевелились у самых ушей, глаза сверкали смесью любопытства и презрительного интереса. Одна из девушек, с вызывающе ярким макияжем, лениво облокотившись на спинку стула, неотрывно рассматривала Ха Рин, ее взгляд скользил по ней, как по товару на витрине, а уголок губ дернулся в едва уловимой, недоброй усмешке. В центре класса, где сидели те, кто старался держаться нейтрально, тоже не осталось равнодушных. Некоторые быстро отвернулись, делая вид, что углублены в телефон или тетрадь, но напряженность в их плечах выдавала притворство. Другие наблюдали открыто, с откровенным, невежливым любопытством, их взгляды тыкались в новенькую, словно пальцами. Господин Пак, казалось, либо не замечал этого электрического напряжения, либо намеренно игнорировал его. Он казалось, уже выдохся еще до начала урока. — Звонок давно прозвенел! Сели на свои места! — хрипло прокричал господин Пак, беспомощно стуча планшетом по кафедре. Звук, резкий, как выстрел, на мгновение перекрыл общий рёв. Десятки голов повернулись в его сторону. — Учитель! — послышались возмущенные возгласы. Всё же девушки стали рассаживаться по своим местам. Не спеша, с шарканьем кед, с грохотом отодвигаемых стульев, с недовольными вздохами и перешёптываниями. Тишина, наступившая после его окрика, была зыбкой, ненадёжной. Десятки пар глаз — скучающих, любопытных, оценивающих, враждебных — оставались на Ха Рин. Она стояла посреди класса, чувствуя этот тяжелый, липкий взгляд масс на своей коже. Спина её оставалась прямой, подбородок чуть приподнят. Гул стих, но напряжение в классе не исчезло — оно лишь затаилось, как зверь перед прыжком. Учитель Пак тяжело дышал, его грудь заметно вздымалась под мятым пиджаком. Он вытирая платком пот со лба, и его резкий крик сменился натянутой, неестественной улыбкой, которая не добралась до глаз. В них читалось лишь раздражение и усталость. Он повернулся к Ха Рин, стоявшей чуть позади него. — Вот, — он кашлянул, и его голос всё ещё звучал хрипло, как наждачная бумага. Он сделал резкое движение рукой — жестом, больше похожим на толчок, подтолкнул Ха Рин немного вперёд. — Знакомьтесь. Новенькая. Ли Ха Рин, — он бросил имя в пространство класса, не глядя на саму девушку. Затем его взгляд, тяжелый и не терпящий возражений, махнул вглубь кабинета, молча приказывая сесть на своё место. Это был жест хозяина, указывающего собаке на конуру. Учитель просто начал урок — вернее, начал бормотать что-то невнятное о сегодняшней теме, его голос, хриплый и лишенный энергии, тонул в нарастающем гуле девичьих голосов, которые, убедившись в его безразличии, быстро вернулись к своим делам: переписке, пересудам, рассматриванию ногтей. Лишь взгляды, острые и недоброжелательные, периодически возвращались к Ха Рин, сидевшей с прямой спиной за своей новой, чуждой партой, чувствуя на себе тяжесть этого молчаливого, но красноречивого женского суда. Школьная столовая была не местом для приема пищи. Во время перерыва царил полный хаос. Воздух гудел от криков, ругани, истошного громкого смеха, сливавшихся в оглушительную симфонию. Гул был настолько плотным, что его почти можно было потрогать. Запахи — едкий жир с пережаренной кухни, сладкая химия дешевых напитков и, въевшийся в стены, табачный дух — образовывали удушливую смесь. Столы были заляпаны, пол усыпан крошками и каплями непонятного происхождения. Кто-то сидел вальяжно, раскинув ноги в проходе, демонстративно занимая пространство. Другой сидел на краю обеденного стола, мотая ногой, равнодушно наблюдая за суетой. Еда была скорее поводом для сборища, чем необходимостью. Подносы стояли полупустые, пока их владельцы галдели или тыкали в телефоны. Ха Рин сидела у окна — единственного относительно чистого места, откуда лился тусклый свет. Она смотрела на весь этот ужас с безразличием, будто наблюдала за муравейником через толстое стекло. В руках она сжимала стакан с водой, не притрагиваясь к подносу с не аппетитной едой. Мысленно она переносилась всего пару месяцев назад, когда обедала в белоснежной, тихой столовой одной из самых престижных школ Кореи. Чистота, порядок, сдержанные разговоры — все это казалось теперь сном. А сейчас вынуждена существовать в этом паучьем логове. Горечь подступила к горлу. Из мыслей её выдернула девушка. Тонкий голос пробился сквозь гам: — Прости, что мешаю. Свободных мест больше нет. Могу я остаться и перекусить с тобой? — спрашивала ученица, ее интонация была вежливой, почти робкой. Ха Рин взглянула на неё. Напротив сидела милая девушка с аккуратной челкой, падающей на большие, добрые глаза. Она была одета в красный вязаный кардиган, ярким пятном выделявшимся на фоне серости и грязи. На голове у неё виднелась атласная ленточка, державшая волосы в аккуратный невысокий хвост. Весь ее вид дышал чистотой и старательностью, казавшимися здесь почти нелепыми. Ха Рин промолчала пару секунд, изучая лицо незнакомки. Ни наглости, ни скрытой насмешки — лишь искренняя надежда и легкая неуверенность. — Садись, — мягко, но без нотки дружелюбия, ответила Ха Рин. Ее голос был ровным, как поверхность озера в безветрие. Девушка улыбнулась — широко, солнечно — и, придвинув поднос, принялась за еду с видом человека, искренне радующегося даже такой столовской пище. Неловкая пауза повисла между ними, заполняемая грохотом столовой. — Ты новенькая? Я не видела тебя раньше, — интересовалась ученица, отложив палочки. Ее глаза сияли неподдельным любопытством. — Да. Сегодня мой первый день, — подтвердила Ха Рин, ее взгляд скользнул по столовой, отмечая пару девушек, которые явно наблюдали за их столиком. — Меня зовут Чхве Хи Вон из класса 3-2! — представилась девушка, и ее лицо снова озарилось улыбкой. Она наклонилась чуть вперед, с детской непосредственностью предлагая: — Будем дружить? — Хи Вон протянула руку в знак принятия предложения. Руки Ха Рин так и остались скрещенными на груди. Она не отвела взгляда от лица новой знакомой. Не враждебно, но и не приветливо — просто изучающе. Молчание затянулось на пару неловких секунд. Хи Вон, поняв, что не дождется рукопожатия, неловко отпрянула назад, ее рука опустилась к подносу. Солнечность улыбки померкла. Она потупилась, продолжила ковыряться в миске риса, будто стараясь скрыть смущение. Молчание длилось недолго. Хи Вон, видимо, обладала редкой способностью быстро оправляться. Она глубоко вдохнула, вновь натянув улыбку, будто забыла о недавней неловкости, и задала новый вопрос, стараясь говорить естественно: — Откуда ты перевелась? Ха Рин всё еще не отводила от неё глаз. Она не спешила отвечать, продолжая оценивать Хи Вон. Ее инстинкты, заточенные в мире лжи и интриг прежней школы, сканировали собеседницу. Пыталась понять, скрыто ли что-то за этой притворной дружелюбностью. Но чем дольше она смотрела в эти большие, открытые глаза, полные искреннего интереса и легкой трепетности, тем сильнее крепло ощущение, что девушка была и вправду искренней. Ее глаза сверкали интересом от общения с новой знакомой, без тени расчета. — Ой, прости, наверное, я задаю слишком много вопр… — заторопилась Хи Вон, заметив долгий взгляд и молчание, но не успела договорить, как Ха Рин её перебила. — Я перевелась из Средней школы Бёксан, — прозвучало четко, без интонаций, как констатация факта. Ха Рин наблюдала за реакцией. — Вау! — восхищенно выдохнула Хи Вон, ее глаза округлились от искреннего изумления. — Говорят, она очень крутая! — она понизила голос до шепота, как будто произносила что-то священное. — Почему… — она запнулась, боясь показаться бестактной, но любопытство пересилило, — …перевелась? Сюда? — взгляд ее скользнул по грязной столовой, полной хаоса, и в нем читалось немое «Зачем?!» Ха Рин вспомнила о недавних событиях. Горький комок подкатил к горлу. Пытаясь перевести тему, она резко кивнула в сторону центра зала, где группа парней громко хохотала, перебрасываясь кусками еды. Ее голос стал чуть жестче, ледяным: — Почему учителя позволяют этим придуркам так себя вести? — она имела в виду не только столовую, но и гул в классе, и общую атмосферу безнаказанности. Хи Вон вздрогнула от резкости тона. Она оглянулась, убедившись, что их не слышат, особенно те, на кого указывала Ха Рин. Затем наклонилась ближе через стол, ее голос стал тихим, почти шепотом, в глазах загорелись азарт и тревога одновременно. — Ах, эти… — она сделала выразительную паузу. — Им можно всё. Вообще всё. Учителя? Учителя их боятся. Или… или просто закрывают глаза. — Хи Вон оглянулась снова. — Кан Уён, он… он тут главный. Неофициально, конечно. Но все знают. У него целая банда, самые сильные и наглые ребята. Они контролируют всю школу. Кто-то платит им «за защиту», кто-то просто старается не попадаться на глаза… а кто перечит… — Хи Вон не договорила, лишь многозначительно покачала головой. Девушка разблокировала телефон и открыла какое-то приложение. Она понизила голос еще больше, почти до неслышного шепота. — Кан Уён создал это приложение, — Хи Вон повернула экран на котором виднелся рейтинг учеников. — Что это? — Ха Рин прищурилась, вчитываясь в каждую фамилию. — Лидер банды «Чан Хи», известная как жестокая банда Ёнсан-гу, сын директора «KangHo Construction» и номер один в этой школе — Кан Уён. Он создал это приложение для рейтинга и заставил всех зацикливаться на этом. Так что… будь осторожна. И… и не задавай лишних вопросов при всех. Особенно про него. Хи Вон откинулась на спинку стула, словно выдохнув что-то тяжелое. Ее улыбка вернулась, но стала напряженной, натянутой. Она снова взялась за палочки. Ха Рин сидела неподвижно, переваривая услышанное. Безразличие в ее глазах сменилось холодным, аналитическим блеском. Она догадывалась. Смутно, на уровне тревожного предчувствия, что Уён промышляет чем-то подобным. Но знать — это совсем иное. Знать — это разбитое стекло в груди, каждый осколок — слово из исповеди Ши Ина. После того как Сухо впал в кому, Ши Ин, сломленный отчаянием, пришел к ней. И рассказал ей всё. Всё, что скрывал до этого. Голос его был хриплым. Он признался, что давно знал о деяниях Уёна, о его темных делах и связях. Но самое страшное — про ту драку, на которую он сбежал с дня рождения Сухо. Ши Ин описал, как Бом Сок попросил её брата «преподать урок» Сухо за «излишнее высокомерие». И как Уён был тем, кто нанёс первый удар Сухо. Как смотрел, словно холодный, бесстрастный наблюдатель, когда их друга добивали толпой. Он стоял и смотрел. Тогда Ха Рин развалилась на крупицы. Мир, который она с таким трудом выстроила после Сомёна, мир с настоящими друзьями, с чувством принадлежности, который Сухо ей подарил — рухнул в одно мгновение. Самый близкий человек в её жизни, тот, кто всегда защищал её, кто являлся щитом в детстве, кто всегда был на её стороне и знал, как ей было тяжело всё то время, проведенное в Пусане… Этот человек, ее опора, ее кровь, разрушил всё это. Разрушил Ха Рин. В тот момент, когда Ши Ин закончил говорить, внутри неё бурлили невыносимые чувства: злость — белая, леденящая, направленная на брата и на себя за слепоту, обида — глубокая, как пропасть, за предательство самого близкого; и огромное разочарование. Человек, который так презирал отца — его жестокость, его бессердечие, его путь силы и грязи — стал похож на него как две капли воды. Ирония была отравленной. Уён же в свою очередь не старался особо лезть к Ха Рин. После молчаливого, но ясного как крик взгляда отчаяния, который она бросила ему, узнав правду, он будто тихо ушёл. Испарился из её жизни. Без слов, без попыток оправдаться — просто выполнил её беззвучную просьбу исчезнуть. Он вступил в банду дяди Чан Хи и стал «идеальным сыном» для отца, переняв его методы, его холодность. Дабы не маячить перед глазами сестры, Уён стал жить у Чан Хи, даже при факте, что дядя не сильно любил Уёна. Их отношения были довольно натянутыми. Если Ха Рин он любил и в какой-то своей степени обожал — видел в ней свет, не запятнанный их семьей, то Уёна он порицал за каждое действие, даже если оно было и не неправильным. Пару раз Ха Рин слышала как Уён разговаривал с кем-то по телефону через закрытую дверь, когда он ненадолго заходил в их общий, но теперь чужой для него дом. Он разговаривал с неким На Бэк Джином. Голоса звучали резко, напряженно. Они о чём-то громко спорили, слышались обрывки угроз, грубая брань. Потом — гробовая тишина, и Уён выходил из дома, громко хлопнув дверью, унося с собой вихрь ярости и безысходности. Пару раз к нему заходил его друг Мин Хван. Ха Рин видела его мельком — мерзкий тип, с наглой ухмылкой и игривым, жестоким взглядом. Они познакомились, как только Уён переехал в Сеул, и, казалось, Мин Хван был тем самым дурным влиянием, что помогло Уёну скатиться в эту пропасть. Что касается Ши Ина… Мост между ними рухнул. Их контакты с треском замыкнули и прервались. Вина, стыд, горечь предательства — все это встало незримой, но непреодолимой стеной. Родители Ши Ина перевели его в другую школу, возможно, пытаясь оградить от воспоминаний. Так же как дядя Ха Рин настоял о её переводе в школу Юсон — подальше от эпицентра скандала и боли. Они не виделись после того дня, не созванивались. Их связь умерла сразу. Было набрано пару сообщений на ее телефоне. Коротких, робких, полных невысказанных вопросов и извинений. «Ши Ин…», «Я не знала…», «Прости…». Но Ха Рин так и не решилась отправить их. Грызущее чувство вины было сильнее. Она была уверена, что Ши Ин винит её. Винит за то, что она — сестра Уёна, что ее кровь пролилась на Сухо. Думает, что Ха Рин знала о планах Уёна и всё это время была предателем. Предателем дружбы. Мысль о том, чтобы встретить его взгляд, полный этого обвинения, была невыносима. Ей было бы стыдно посмотреть в глаза Ши Ина после произошедшего. Поэтому те несколько сообщений были стерты из черновиков. Но палец так и не решился нажать на кнопку «удалить контакт». Имя «Ши Ин» оставалось в списке, немой свидетель разрушенной дружбы и последняя, слабая ниточка к той части ее жизни, где еще было солнце. Удалить его значило окончательно похоронить дружбу и ту девушку, которой она была до того рокового дня. Она не могла. Ха Рин вышла в полуразрушенный школьный двор, вдыхая относительно свежий воздух, ощущение было одно: она попала в ад. Ад, где правила пишутся кулаками, где «порядок» поддерживают бандиты, а те, кто должен учить и защищать, либо трусливо отводят глаза, либо курят в своих кабинетах, давно смирившись с крушением всего, что хоть отдаленно напоминало школу. Единственным законом здесь был рейтинг в приложении, а единственной перспективой — следующая драка. Ха Рин ощущала, как вокруг неё паук медленно вьет свою паутину. И с каждым днём оборотов на ней становилось всё больше. Паутина сжималась. «Паучье логово» обретало четкие очертания. Теперь Ха Рин видела его структуру. Она только что попала в его паутину. Непрошеная, не желавшая играть по их правилам. Ли Ха Рин была раздражающей песчинкой в отлаженном механизме страха. И в центре этого безумия она должна была найти способ просто выжить. Выжить — это не спрятаться. Не сломаться. Выжить — значит понять правила этой больной игры и играть лучше. Холоднее. Расчетливее. Нужно наблюдать. Запоминать. Кто с кем, кто кого боится, кто кому должен. Где слабые места в паутине. Где тонкие нити, которые можно оборвать. Хорошо, — подумала Ха Рин с ледяной ясностью. — Игра началась. Цена уже была высока. Доверие. Невинность. Часть души. Но в «паучьем логове» душа — роскошь, которую нельзя себе позволить. Выжить. Только выжить. Пока не появится шанс не просто вырваться, а сжечь это логово дотла.