Dominant

      Синнер был в положении, которое можно было описать как «эпистемологический тупик с высокими ставками». Иными словами, он понятия не имел, куда катится, но отчётливо чувствовал: катится куда-то не туда. И, что хуже, с каждым её шагом на этих чёртовых шпильках — туда, куда он сам же её и толкнул.       Одри вела себя подозрительно. Не так, как обычно. Обычно в её покорности сквозило напряжение: мышцы чуть сжаты, взгляд чуть исподлобья, голос на полтона ниже, чем когда она спорила, словно она готовилась к удару и знала, что удар будет, но не знала, откуда. Сегодня же её смиренность была другой, как у человека, который перестал бояться, потому что уже всё решил. И это пугало больше, чем если бы она выхватила нож.       Он достаточно знал Одри. Она была прямой, до оскомины, до зубовного скрежета честной в своей лжи, искренней в своих манипуляциях. Она не умела врать красиво, с изяществом и блеском в глазах. Её обман был топорным, почти детским, била без финтов.       Сегодня она переоделась в облегающий чёрный костюм из кожи, который облипал её бёдра, как вторая кожа, и подчёркивал каждое движение. Длинные, зашнурованные до колена каблуки делали её походку текучей, почти змеиной. В руке она держала ошейник. Не грубый металлический, а кожаный, с заметной пряжкой.       «Умилительно», — подумал он, глядя, как она затягивает один узел на его запястье, его же ремнем, который она вытянула. Выглядела такой сосредоточенной, будто совершала медитативные привычки. Она была так честна в своём отмщении, что это вызывало не страх, а что-то вроде неловкого, почти нежного восхищения. В отличие от него, она не умела быть жестокой без причины. И даже сейчас, когда причина была, её жестокость оставалась… аккуратной.       Он знал, что она замышляет. Знал, когда соглашался на этот вечер, когда отдавал ей поводок, когда позволял завязать себе глаза. Его инстинкт самосохранения — тот самый, что спасал его в переговорах с культистами, в спорах с деканами, в ночных ритуалах, где ставкой была жизнь, — вопил на пределе частот. «Ты дал ей власть, — шипел внутренний голос. — Кто из вас двоих выжил из ума?»       Но он оставался. Потому что её месть обещала быть… красивой. Потому что в том, как она затягивала узлы, как проверяла прочность ремней, как поправляла пряжку на его шее, было что-то до родного врачебное, которое резало по живому, но с такой любовью, что пациент в лице профессора был почти благодарен и потому что он, чёрт возьми, устал быть единственным, кто носит в этой паре маску.       Она продумала всё. Он видел это по тому, как её взгляд скользил по комнате, фиксируя расположение мебели, как пальцы проверяли крепления, как она улыбалась — той самой, редкой улыбкой, которая появлялась только когда она была уверена в победе. У неё были запасные планы. Он знал это, потому что сам учил её просчитывать ходы. «Всегда имей три выхода», — говорил он на семинарах по судебной психиатрии, и она, как самая прилежная студентка, запомнила. Только сейчас эти выходы были не для неё. А для него. Чтобы он не смог улизнуть.       Он мог бы помешать. Мог бы дёрнуть рукой, разорвать ремень, сбросить повязку с глаз. Мог бы одним словом — тем самым, командным, от которого у неё подкашивались колени, — вернуть себе контроль, но тем не менее не делал этого. Потому что впервые за долгое время ему было интересно. Что она сделает? Как далеко зайдёт? И, главное: что он почувствует, когда её месть свершится?       Это было мазохистское, идиотское, совершенно нерациональное любопытство. И оно было сильнее инстинкта самосохранения. Как всегда, когда дело касалось её.       Услышал, как её каблуки ступают по паркету медленно. Услышал, как скрипнула кровать под её весом. Почувствовал, как прохладные пальцы легли ему на грудь, прямо на открытый участок кожи, где рубашка была расстёгнута. Почувствовал, как её дыхание коснулось его шеи, как губы провели по линии челюсти. Её руки скользнули ниже, к пряжке ремня, и он услышал, как металл наконец звякнул о пряжку. И в этом звуке было что-то окончательное. Что-то, от чего мурашки побежали по спине девушки, а сердце предательски пропустило удар.       Он был в её руках. Буквально. И, возможно, это было единственное место, где он хотел находиться. Даже если это место пахло местью. И даже если эта месть была заслуженной.       После того, как металл пряжки звякнул, а ремень скользнул вниз по её руке, повиснув тяжелой петлёй, Малек позволил себе усмешку.       — Осторожнее, — его голос из-под чёрной повязки звучал приглушённо. — Не поранься о собственную храбрость. У тебя не так много острых предметов в арсенале.       Он ждал привычного: её замешательства, лёгкого сбоя дыхания, паузы, в которую она попытается придумать ответную колкость, но вместо этого только сильнее увязнет в его игре. Он был уверен, что знает эту партию наизусть. Она нападает — он парирует. Она злится — он усугубляет. Она приближается — он берёт контроль, даже связанный, даже с завязанными глазами. Так было всегда, и так должно было быть и сейчас.       Но Одри не ответила. Он услышал, как её каблуки ступают по паркету, но не приближаясь, а удаляясь. Шаг, второй, шуршание кожи о кожу. Лёгкий, почти невесомый шелест, которого он не мог идентифицировать. А потом резкий, свистящий звук, рассекающий воздух в каком-то сантиметре от его уха. И следом глухой, короткий хлопок о голую кожу. Его кожу.       Первая полоса огня легла поперёк рёбер, как внезапный, ошеломляющий вопрос. Тонкий хлыст оставил на теле след, который сначала побелел, а потом налился жаром, превращаясь в чёткую, багровую линию.       Мужчина не издал ни звука. Не потому, что было не больно. Даже более чем больно, достаточно, чтобы мышцы живота непроизвольно сократились, а пальцы, сжатые в кулаки за спиной, побелели на костяшках. Он молчал потому, что в этом свисте хлыста рождалось что-то новое. То, чего он не заказывал, к чему не готовил свой отточенный, циничный ум.       — Молчим, профессор? Не нравится, когда меняют сценарий?       Она говорила почти ласково с хлыстом, который она, должно быть, крутила в руке, с игриво-опасным посвистыванием кожи. Это заставило его внутренности сжаться в тугой, незнакомый узел.       — Не верится, что сегодня я могу наполнить тебя частью той боли, которую ты испытал на мне. — продолжила она, и второй удар пришёлся по внутренней стороне бедра, там, где кожа тоньше, где нервные окончания ближе к поверхности. Мужчина вздрогнул. Один раз заметно.       Третий удар по груди, наискосок, от плеча к соску. Он почувствовал, как кровь прилила к лицу, как тело покрылось испариной, как каждый нерв заныл, требуя защиты, но он не дёрнулся. Не дёрнулся потому, что понял: она не ждёт его реакции. Ей не нужно, чтобы он стонал или умолял. Ей нужно, чтобы он просто был. Был подвластен и принял её власть, не пытаясь её оспорить.       Она обошла его сзади, и он услышал, как её пальцы пробежали по его позвоночнику, ощупывая позвонки, как считывая карту. А потом хлыст опустился на лопатки — раз, другой, третий, в каком-то медитативном, почти ритуальном ритме. Не сильно. Достаточно, чтобы оставить следы, чтобы он чувствовал.       — Знаешь, в чём твоя проблема, Синнер? — наклонилась к его уху, и горячее прерывистое дыхание коснулось мочки. — Ты никогда никого не любил, не знал и знать не можешь и половины того, что я пережила.       Выпрямилась. Хлыст со свистом рассёк воздух и опустился на поясницу, прямо на ту ямочку, где позвоночник переходит в крестец. Удар был точным, ювелирным, и он почувствовал, как ноги становятся ватными, как мир за повязкой начинает меркнуть, сужаясь до одной лишь жгучей, пульсирующей точки на коже.       — Я не дам тебе того, чего ты хочешь. Не буду тебя дразнить, а потом миловать. Я не буду зализывать твои раны и шептать нежности. Ты получишь ровно то, что заслужил. Ни больше. Ни меньше. И ты примешь это. Потому что это — единственное, что я могу тебе дать без фальши. Я хочу… Чтобы ты почувствовал мою боль…       Она отошла. Он слышал, как её каблуки стучат по паркету, как открывается дверца шкафа, как что-то падает на пол, возможно, хлыст. Потом тишина. Затяжная тишина, в которой он чувствовал каждый удар своего сердца, каждую пульсирующую линию на своей спине, каждую капельку пота, стекающую по виску.       Когда она заговорила снова, её голос был глубже, чем обычно.       — А теперь, профессор, — сказала она, и он услышал, как её пальцы сжимают что-то кожаное — возможно, ошейник, который они принесли с собой. — Мы поговорим. По-настоящему. Ты расскажешь мне всё. Про секту, тот амбар и мою мать. Про то, почему ты не дал мне сгинуть, когда мог, и я решу, что с тобой делать дальше.       Она шагнула ближе, и он почувствовал, как её рука легла ему на затылок, властно сжимая волосы у корней.       — И если ты соврёшь хотя бы в одной детали, — прошептала она, — я уйду. Не сегодня, так завтра, но обязательно в тот момент, когда ты меньше всего этого ждёшь. И ты никогда меня не найдёшь. Даже со всей своей одержимостью. Даже со всей своей коллекцией. Я стану твоим самым дорогим, самым недосягаемым экспонатом. Экспонатом, который ты потерял.       Отпустила его волосы. Обошла кровать, села напротив — он слышал, как скрипнуло кресло. Стены отеля расступились, впуская что-то большее, чем просто ещё одну ночь в их бесконечной, изнурительной партии.       — Нет.       Она хлестала наотмашь, без расчёта, без излюбленной им ювелирной точности. Ремень ложился поперёк спины, оставляя широкие, багровые полосы, которые наливались кровью у неё на глазах. Мышцы под его кожей бешено тряслись, перекатываясь, как живые, уходящие от удара, но некуда. Верёвки держали крепко. Он был привязан к кровати: к её кровати, к её правилам, к её гневу, — который она наконец выпустила наружу.       Первый стон вырвался у него, когда ремень прошёлся по пояснице. Не крик. Нет, Малек не кричал даже в самые изощрённые моменты их игр. Это был сдавленный, низкий звук: больше выдох, чем голос. Второй удар заставил его тело выгнуться дугой, и она увидела, как пальцы его рук, связанных за спиной, сжимаются в кулаки, как белеют костяшки. Третий — и он почти скулит. Тонко, жалобно, как зверь, который не понимает, почему боль не прекращается.       Она не останавливалась. В каждом ударе была вся её злость: за прошлое, за мать, за маску, за грант, за унизительное сладкое томление, за то, что он видел её насквозь, за то, что она сама позволяла себя видеть. За то, что он был прав, когда называл её искрой. За то, что эта искра никогда не могла погаснуть, потому что он всегда был рядом, чтобы раздуть её.       Она вошла во вкус. Это было страшное, грязное, абсолютно не терапевтическое наслаждение — смотреть, как его бёдра, ничем не прикрытые, красные, рассечённые, вздрагивают после каждого удара, как он закусывает губу, чтобы не закричать, как капельки пота стекают по позвоночнику, смешиваясь с капельками крови. Никуда не деться ни от её гнева, ни от разящего ремня, который она сжимала в руке с такой жадностью, будто боялась, что кто-то отнимет.       Он не отвечал на её вопросы. Вообще. Она кричала: «Зачем ты следил за мной?» — удар. «Почему не дал умереть?» — удар. «Что тебе нужно от меня?» — удар, удар, удар. Он молчал. Только хрипло дышал, только вздрагивал, только шептал между ударами одно и то же, настойчивое, почти молитвенное:       — Да, драгоценная. Простите, госпожа. Ещё.       Она ударила снова, и в этом «ещё» ей послышалось нечто, от чего внутри похолодело. Он не просто терпел, а хотел. Хотел этой боли не как прелюдии к удовольствию, не как игры, после которой будет сладко. Хотел как самоцели, искупления, способа наконец почувствовать себя живым или наказанным.       Он хочет себя истязать, поняла она с запоздалым, пугающим осознанием. Это открытие ударило больнее, чем любой её удар, однако она не остановилась. Потому что в этой боли была власть, которой у неё никогда не было. Настоящая власть — не та, что он дарил, чтобы потом забрать, а та, что она брала сама.       Он выглядел беззащитным. Связанный, со следами от ремня, с опущенной головой, на которой черные пряди слиплись от пота. И это зрелище, такое унизительное, почти тронуло её. Почти.       Она приблизилась, натягивая его волосы в свой кулак, заставляя поднять голову. Его глаза встретились с её молча, с каким-то странным, почти исповедальным спокойствием.       А потом он потянулся за поцелуем. Резко, жадно, прерывисто дыша, будто воздух был нужен ему только затем, чтобы вдохнуть её.       Она отвесила ему пощёчину. Сильную, звонкую, от которой голова мотнулась в сторону. Потому что госпожа не даёт свободы действий и он нарушил правило, а если она позволит ему сейчас взять верх, пусть даже в поцелуе, вся её власть рассыплется в прах.       Из носа потекла тонкая, алая линия. Капля упала на простыню, расплываясь маленьким, ярким пятном. Синнер ухмыльнулся. Кровь шла из его носа, на губах была её слюна, на спине — рубцы от её ремня и хлыста, а он ухмылялся, как будто она только что сделала ему самый щедрый подарок.       — Сильнее, — прошептал он. Была уверенность: она ударит снова, потому что не может не ударить.       Она замахнулась, но он не отпрянул. Вместо этого снова потянулся на этот раз не к щеке, а к губам, и она не успела увернуться. Солёные губы, с привкусом крови накрыли её, грубо, жадно, без позволения. Он прикусил её нижнюю губу до боли, до металлического вкуса на языке и углубил поцелуй.       Она попыталась отстраниться, но его губы преследовали её, а связанные руки, казалось, потеряли значение, потому что он всё равно был сильнее — не телом, а волей.       — Наигралась, — выдохнул он, не разжимая захвата, и его голос был низким, командным, тем самым, от которого у неё подкашивались колени. — А теперь делай, что я сказал.       Она хотела возразить, но он укусил её губу снова, сильнее, и из ранки потекла свежая кровь.       — Расстегни мои штаны, — приказал он, и это было не «пожалуйста» и даже не «я прошу». Это было «ты сделаешь это, потому что я так хочу, потому что ты хочешь этого не меньше моего, и мы оба знаем, чем закончится этот вечер».       Она замешкалась. Он склонился к её шее, проводя губами по тонкой, бьющейся жилке, языком по яремной ямке, и она почувствовала, как низ живота сжимается в тугой, предательский узел. Тело реагировало раньше, чем мозг успевал приказать ему не реагировать. И он знал это. Он всегда знал.       Её дрожащие, неуверенные пальцы потянулись к пряжке его брюк. Она ненавидела себя за эту покорность, ненавидела его за то, что он заставлял её хотеть его даже сейчас, когда её ладони ещё помнили тяжесть ремня, а на губах — вкус его крови, но она расстегнула. Медленно, неохотно, как будто каждое движение давалось ей через силу.       Он наблюдал за ней с завязанными руками, однако всё равно был тем, кто отдавал приказы, а она, свободная, сжимающая ремень в одной руке и его плоть в другой, была той, кто подчинялся.       — Садись. Сверху.       Бедра плотно захватили пояс. Он вошёл в неё резко, без подготовки, и она закусила губу и без того искусанную, кровоточащую, не желая давать ему этого удовольствия. Потому что он не заслужил слышать, как хорошо ей.       А он начал шептать. Тихим, вкрадчивым шёпотом, почти неслышным, предназначенным только для неё. Речи из знакомой книги.       — «Возлюби ближнего твоего, как самого себя», — прошептал он, и его бёдра качнулись вверх, заставляя её глубже опуститься на него. — Ты ведь любишь меня, милая? Даже сейчас? Даже после всего?       Она зажмурилась, сжимая его плечи так, что ногти впивались в кожу, оставляя полумесяцы.       — Заткнись, — прошептала она, но голос её пресёкся, потому что он двинулся быстрее, глубже, и каждое его слово отзывалось где-то в позвоночнике, в затылке, в том месте, где кончается разум и начинается чистое, животное чувство.       — «Приди ко мне, все труждающиеся и обременённые», — его голос вибрировал у неё на шее, у уха, на губах, которые он снова нашёл в темноте. — отдай мне твою тяжесть. Прямо сейчас.       Она двинулась сама — резко, зло, как будто хотела наказать его этой близостью, этой влажностью, этим судорожным, неконтролируемым сжатием, которое он чувствовал каждым нервом. Он не стонал. Он улыбался — той самой, тонкой, победной улыбкой, которую она ненавидела больше всего.       — Вот так, — прошептал он. — Будь ближе. Ещё ближе. Пока не станешь мной.       Пальцы, поочерёдно освобождаясь от верёвок, сжимали её талию с той же жадной, почти хищной силой, с какой он всегда брал то, что хотел.       Губы скользнули выше, к её шее, к тому месту, где билась тонкая, синеватая жилка. Он целовал нежно, почти благоговейно, как будто она была не той, кто только что исхлестала его спину до крови, а святыней, к которой боялись прикоснуться.       Она запустила пальцы в его спутанные, влажные от пота волосы и рванула на себя, заставляя поднять голову.       — Ты забыл, кто сегодня командует? — её голос стал твёрже, и в нём зазвучали те самые ноты, которые он сам когда-то вложил. — Я не давала разрешения целовать меня, Синнер. Ненавижу тебя.       — Тебе больше нечего мне дать.       Она оглядела тонкий кожаный, с медной пряжкой ошейник, который он сам выбрал для неё несколько месяцев назад, в другую жизнь. Теперь он лежал на её ладони, и металл холодно поблёскивал в сером свете.       — Ты порвал те… Надень, — сказала она, протягивая ошейник ему. — Ты знаешь, как это делается.       Он не спорил. Взял ошейник, пальцы его чуть дрожали, когда он застёгивал пряжку у себя на шее. Кожа плотно обхватила горло, и он сглотнул, чувствуя, как пряжка давит на кадык.       Она взяла длинный, чёрный, кожаный поводок и пропустила его сквозь кольцо. Потянула. Не сильно, ровно настолько, чтобы он подался вперёд, упираясь ладонями в кровать по обе стороны от её тела.       — А теперь, — сказала она, откидываясь на подушки, и её волосы разметались по простыне, как крылья ночной птицы, — покажи мне, зачем я тебе. Не смей останавливаться, пока я не скажу.       Он склонился над и дыхание коснулось ключиц, спустилось ниже, к груди, где ткань была тонкой, почти прозрачной. Он убрал медленно, почтительно, как священнодействие, и губы накрыли её сосок. Не сразу. Сначала — просто дыхание, от которого кожа покрывалась мурашками. Потом кончик языка, влажный, чуть шершавый, очертил ареолу, заставив её непроизвольно выгнуться навстречу и только потом — рот, жадный, требующий, вбирающий её целиком, с той самой смесью боли и нежности, которую умел только он.       Она застонала сквозь зубы, сдерживаясь, не желая давать ему победу так легко, но его язык продолжал своё дело: дразнил, кружил, сжимал, отпускал, и каждый его движение отзывалось где-то внизу живота тупой, ноющей пульсацией.       Она дёрнула поводок. Он поднял голову, и в его затуманенных, почти невидящих глазах она увидела отражение собственного желания. Грязного, дикого, неконтролируемого.       — Ниже, — приказала она, и её голос сел до хрипоты. — Я сказала — ниже.       Он послушался. Его губы скользнули по животу, оставляя мокрую дорожку — от грудины до пупка, от пупка до лобка, где кожа была особенно чувствительной. Он целовал каждый миллиметр, как будто изучал карту её тела, на которой уже бывал тысячу раз, но каждый раз открывал что-то новое.       Она откинулась на спину, зарываясь затылком в подушку, и её бёдра сами раздвинулись, освобождая ему доступ. Он не заставил себя ждать. Настойчивый язык нашёл клитор, и она вцепилась пальцами в простыни, чтобы не закричать.       Ритмично, чередуя лёгкие, почти невесомые касания с глубокими, настойчивыми нажатиями, от которых её тело выгибалось дугой. Он работал языком так же умело, как работал пальцами.       — Быстрее, — прошептала она, и он ускорился. Его язык кружил, входил, отступал, дразнил, и каждое движение заставляло её мышцы сокращаться в сладкой, мучительной судороге.       Она потянула за ошейник резко, сильно, заставляя его поднять голову и посмотреть на неё. Его лицо было мокрым, губы блестели, глаза смотрели на неё с обожанием и голодом, от которого у неё перехватило дыхание.       — Не останавливайся, — сказала она, и в её голосе не было просьбы. Была только власть. Та самая, которую она так долго боялась взять в свои руки.       Он снова склонился, и на этот раз его язык работал быстрее, жёстче, почти грубо. Он сосал, лизал, входил в неё грубее. Она чувствовала, как внутри нарастает напряжение — тугой, горячий ком, который вот-вот разорвётся.       Сжала поводок в кулаке, наматывая его на ладонь, и притянула его голову ещё ближе, вжимая его лицо в себя, заставляя его язык работать глубже и сильнее.       — Так, — выдохнула она, и её бёдра сами начали двигаться навстречу, ища ритм, который он задавал. — Не смей останавливаться. Не смей.       Закрыл глаза, прижимаясь щекой к её бедру, и его теплое дыхание щекотало кожу. Поводок всё ещё был в её руке, и она не отпускала, потому что в этом маленьком куске кожи была вся её власть: хрупкая, непрочная и такая сладкая.       Конец пришел со стоном, в котором смешались боль, унижение и то самое, невыносимое облегчение, которое он умел ей дарить, и отбирать, и дарить снова. Он просто смотрел на неё, связанный, со следами крови на губах, с рассечённой спиной, и в его глазах было то, что она боялась назвать любовью, потому что это было нечто более сложное, более тёмное, то, от чего невозможно было сбежать и к чему не хотелось возвращаться, но она возвращалась. Всегда.       Она рухнула на него, уткнувшись лицом в его плечо, и почувствовала, как его губы почти невесомо коснулись её макушки.       Двое. В темноте. Слишком близко, чтобы дышать раздельно и слишком далеко, чтобы когда-нибудь стать одним целым.       Поцелуй, не рассчитанный на благое, никогда не дарит нежности, и губы Синнера, даже когда они касались её губ, а это случалось редко, очень редко и всегда неожиданно, как удар током, не умели быть мягкими. Они брали или что-то требовали, они кусали до крови, до того металлического привкуса, который потом не вымывался часами. В них не было ни намёка на то, что называют лаской.       Она лежала на спине, глядя в потолок, где лунный свет рисовал причудливые узоры то ли ветви дерева, то ли трещины в штукатурке, то ли её собственную, искорёженную судьбу, а рядом, на расстоянии вытянутой руки, но в другом измерении, дышал он. Не спал. Они никогда не спали одновременно — эта привилегия была не для них. Один всегда бодрствовал, пока другой проваливался в неглубокий, тревожный сон, полный обрывков кошмаров, в которых они убивали друг друга или трахались — она уже не различала.       Совесть — или то, что от неё осталось после лет, проведённых в этом кругу, — шептала. Навязчиво, как радио, которое не выключить, шептала самые страшные исходы и кровавые финалы. «Он убьёт тебя, — шептала совесть. — Не сейчас, не завтра, но когда-нибудь ты перестанешь быть ему интересна или, что хуже, станешь слишком интересна, и тогда он сотрёт тебя, как избавляются от улик».       А другой голос, тот, что жил где-то в основании черепа, в том месте, где разум встречается с инстинктом, возражал: «Ты первая его убьёшь. Ты должна. Справедливость восторжествует. Это единственный способ вырваться».       Она повернула голову. Его чёткий, хищный профиль с горбинкой на носу и тонкими, сжатыми губами выделялся на фоне белой подушки, как рисунок углём на чистом листе. Глаза закрыты, но он не спит. Она знала, что он не спит. Он никогда не спал, когда она смотрела.       Копия отца. Эта мысль пришла не сейчас, она жила в ней годами, но каждый раз, когда Одри видела его вот так: беззащитного, тихого, почти красивого, — она возвращалась, вскрывая старый шрам.       Та же манера чуть приподнимать подбородок, когда молчишь. Та же холодная, отстранённая любовь, которая душит, но не согревает. Та же уверенность, что ты — всего лишь инструмент. Что твоя боль — это просто ничего не значит, а твоя любовь — это слабость, которую нужно использовать.       Она ненавидела этот день, как и все предыдущие, как и те, что будут после. Ненавидела его за то, что он заставлял её чувствовать — так остро, так мучительно, так нестерпимо сладко, что хотелось жалобно повизгивать. Ненавидела себя за то, что не могла остановиться. Ненавидела Бога, который допустил эту встречу и мать, которая привела родила её в том амбаре. Ненавидела всех и вся, но больше всего — его и себя. И эту дурацкую, идиотски неправильную связь, которая держала крепче любых верёвок.       Хотелось рыдать. В подушку, чтобы не слышал, в его грудь, чтобы почувствовал, или в пустоту, чтобы никто не увидел этой слабости, но слёзы не приходили: они застревали где-то в горле, превращаясь в спазмы, в сухой, болезненный кашель, который она давила, зажимая рот ладонью.       Она посмотрела на подушку, потом на его лицо. Спокойное, безмятежное, с едва заметной улыбкой в уголках губ — той самой, которую она ненавидела больше всего, потому что она означала: «Я знаю, о чём ты думаешь, и я знаю, что ты не посмеешь».       Взять подушку. Прижать к его лицу. Сильно, пока не перестанет дышать, не дёрнется в последний раз. Расширит свою же коллекцию… Просто ещё одним трупом прибавится, только на этот раз его собственным.       Её пальцы сжались. Она чувствовала, как ногти впиваются в ладони, как сердце колотится где-то в горле, как мир сужается до одной точки. Один рывок и секунда. Всё закончится. Никакой больше боли! Боль закончится, а страх уйдет. Эта проклятая зависимость, от которой она не могла избавиться годами, рассыплется в прах.       Однако страх сделать всё хуже остановил её, как всегда. Не её собственный страх — она давно перестала бояться за себя. Она боялась, что он выживет, что откроет глаза — эти серые, прозрачные, пугающе спокойные глаза, и посмотрит на неё с тем самым выражением, которое она видела у него только раз, когда впервые ударила его хлыстом. Не гнев или боль, а удовлетворение. «Наконец-то, — сказали бы его глаза. — Наконец-то ты стала той, кем я тебя растил. Чудовищем. Как я».       А что потом? Что она будет делать с его телом? Как объяснит полиции, почему в её номере труп профессора с её же подушкой на лице? Как будет жить с этим воспоминанием — с тем, что она стала им, стала убийцей, стала той, кто решает, кому жить, а кому нет?       И в этот момент, когда она уже почти решилась почти взяла подушку, почти наклонилась над ним, — он заговорил.       — Прелестное создание, выброшенное за борт, не познавшее любви, — прошептал он, не открывая глаз. — Мне льстит мысль о твоём неподдельном внимании к моей натуре, ведь только человек, прошедший весь ад, мог полюбить такое существо, как я, и не меньше мне прельщает видеть твою хрупкую, ранимую душу подле себя. Быть может, это мы и заслужили: дарить друг другу множество ночей, будто завтра взойдём на эшафот.       Она замерла. Подушка выпала из ослабевших пальцев.       — Ты чудовище, — прошептала она.       — Да, — согласился он, открывая глаза. В них не было ни насмешки, ни торжества. — Мы же оба такие, Хант.       Она отвернулась, натягивая одеяло до подбородка, чувствуя, как по щеке скатывается одна-единственная предательская слеза. Он не увидит. Он не должен, но он видел. Он всегда видел.       Тяжёлая ладонь легла ей на плечо, и она вздрогнула.       — Иди сюда.       Она не двинулась, а он и не настаивал, просто лежал рядом, дыша в затылок. Этот кошмар — её реальность и выхода из него нет.       Она закрыла глаза, и перед внутренним взором поплыли картинки: мать, которая отдавала последнее кольцо в деревянную чашу, колледж, стримы, тёмная комната, где она раздевалась перед камерой, потому что не могла иначе, университет, грант, его голос, читающий Библию. Всё сплелось в один тугой, пёстрый клубок, который невозможно распутать.       «Я хочу убить тебя, — подумала она, засыпая. — Но я боюсь, что после этого убью себя или, что хуже, останусь жить, и буду искать тебя в других. В каждом мужчине, который посмотрит на меня с холодной насмешкой. В каждом, кто назовёт меня «драгоценной».       Он что-то прошептал, она не расслышала. Что-то про «завтра», про «мы справимся». Она не верила ни единому слову и жесту. Ни даже его дыханию на своей шее, которое казалось таким тёплым, таким живым, таким… человеческим.       И всё же не отодвинулась, потому что даже фальшивое тепло лучше, чем холод. Даже ложная нежность лучше, чем пустота. Даже он — её мучитель, её палач, её единственное, самое страшное искушение — лучше, чем никто.       Снаружи занимался рассвет. Серый, унылый, как и все предыдущие. Она знала, что сегодня он снова уйдёт, оставив её одну в этой постели, пахнущей кровью и сексом и что вечером вернётся, или вернётся она, и всё повторится. Снова, и снова, и снова. Пока один из них не умрёт или оба. Пока эта идиотская, самоубийственная любовь не сожрёт их заживо, не переварив, не выплюнув даже костей.       Она не знала, что хуже. Просто знала, что не может остановиться и он тоже.

***

      Лаборатория на цокольном этаже химического корпуса пропиталась ацетоном и чем-то сладковато-гнилостным — именно так пахли старые реактивы, которые давно пора утилизировать, но чьи-то руки не доходят. Лэйн ненавидела этот запах. Он напоминал ей морг — тот самый, где она пряталась в вентиляции, слушая, как Синнер разговаривает с мёртвыми, однако здесь она была по делу.       Анна возилась у вытяжного шкафа. Пальцы в тонких латексных перчатках, переставляли пробирки в штативе. Свет лампы падал на её лицо, делая его похожим на гипсовую маску без единого намёка на живую эмоцию.       — Это не игрушки, — бросила, не оборачиваясь. Она говорила про небольшой флакон из коричневого стекла, который стоял чуть поодаль от остальных, на отдельной подставке. На этикетке не было названия, только ряд цифр и букв, похожий на координаты. — Не трогай его даже в перчатках и не вздумай нюхать.       Лэйн усмехнулась, скрестив руки на груди. Её пальцы нервно барабанили по локтю.       — Если что-то и будет, Анна, то не на твоей шее. Так что какая тебе забота?       — Действительно, — наконец повернулась. Её глаза за толстыми линзами очков были почти сонными. — Не моя.       Она сняла перчатки, бросила их в контейнер для биологических отходов и направилась к раковине. Лэйн смотрела на её спину прямую в идеально отглаженном лабораторном халате и чувствовала, как внутри закипает знакомое, липкое раздражение.       — Откуда он здесь вообще взялся? — кивнула на флакон. — Я не видела его в описи расходников и в заявках на реактивы он не значится.       Анна замерла на секунду, и мимо Лэйн это действие не прошло, потом продолжила мыть руки, тщательно намыливая каждый палец.       — Не твоя забота, — повторила без намёка на объяснение.       Лэйн шагнула к ней. Быстро, бесшумно, уже привыкнув таиться в тенях, оказалась за спиной подруги раньше, чем та успела выключить воду.       — А вот это, — прошептала Лэйн, наклоняясь к самому уху, — уже моя. Потому что я работаю в этой лаборатории, потому что если этот хлам взорвётся, полетит не только твоя репутация, но и моя курсовая и потому что я устала от твоего молчания, Анна. Ты знаешь, что я могу. Не проверяй.       Она отошла к столу, где стояли колбы с заготовками: полупрозрачные, изогнутые, похожие на странные плоды. Взяла одну в руку, повертела перед глазами тонкое, почти невесомое стёклышко. Одного удара о край столешницы хватило бы, чтобы оно разлетелось на сотню осколков.       — Я разобью всё, — сказала Лэйн спокойно. — Каждую. Ты знаешь, я не шучу.       Анна выключила воду, вытерла руки бумажным полотенцем. Медленно, как будто раздумывая, стоит ли вообще удостаивать эту угрозу внимания и после повернулась.       — Моя мать, — сказала она, и каждое слово давалось ей с трудом, как будто она вынимала их из себя пинцетом, по одному нервному волокну. — Она имела доступ ко многим препаратам. К этому — тоже. Когда она… ушла, я забрала то, что осталось. Не задавай лишних вопросов, Лэйн.       Студентка замерла. Колба в её руке чуть не выскользнула. Та, которую Анна никогда не упоминала ни в разговорах, ни в анкетах, ни в соцсетях, которых у Анны, казалось, не существовало.       — Что за препарат? — спросила Лэйн, возвращая колбу на место. — Что он делает?       Анна молчала. Так долго, что Лэйн уже решила она не ответит.       — Экспериментальный модулятор амигдалы, — наконец выдавила Анна. — Подавляет реакцию страха. Селективно влияет на кластеризацию памяти. Разрабатывался для пациентов с одним заболеванием, но не прошёл клинические испытания. Побочные эффекты… непредсказуемы.       Лэйн сглотнула уже что-то набросав в своей голове.       — Сколько у тебя его? — спросила она, уже зная ответ.       — Неважно.       Лэйн не стала спорить. Она протянула руку к флакону, схватила его, Анна не успела помешать, и одним быстрым движением сунула в рукав своего халата. Холодное стекло скользнуло вглубь.       — Ты… — начала Анна, но Лэйн перебила:       — Я верну, когда узнаю, что это за херня, и когда пойму, зачем твоя мать сдавала этот реактив Синнеру. Потому что они знакомы, да? Я видела фото.       Анна побледнела. Её рука, лежавшая на столе, дрогнула.       — Отдай, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучало нечто человеческое. Испуг.       Лэйн покачала головой, отошла к двери, нажала на ручку.       — Нет. И если ты позвонишь охране или Синнеру, я расскажу всё. Про препарат, про твою мать, про то, что вы тут выращиваете в этих колбах. — стала загибать пальцы, вспоминая всё увиденное. — Выбирай, Анна: дружба или чистая совесть.       Дверь закрылась за ней с тихим, почти вежливым щелчком. Анна осталась стоять посреди лаборатории, глядя на пустую подставку, где минуту назад стоял флакон. Её пальцы дрожали.       А Лэйн зря времени не теряла, ночью не спала. Сидела в своей комнате заваленной книгами и распечатками, пахнущей кофе и отчаянием, перед монитором. На экране база данных медицинских препаратов, статьи о болезни, форумы, где люди обсуждали экспериментальную терапию. Она вводила химическую формулу, выискивала аналоги, пыталась понять.       Состав был сложным. Нейропептиды, синтетические агонисты, блокаторы. Ничего, что продавалось бы в открытой аптеке, ничего, что можно было бы оправдать «доступом матери к препаратам». Это было что-то большее: что-то, что пахло деньгами, властью и долгими, тщательно спланированными экспериментами.       Она нашла Донован почти случайно. Старая статья в университетской газете, оцифрованная и забытая: «Профессор теологии Донован Э. выступила с докладом о влиянии религиозного опыта на нейропластичность». Ниже фотография: женщина с резкими чертами лица, уложенными волосами и глазами, которые смотрели сквозь объектив, как будто видели что-то, недоступное другим.       Девушка скопировала имя в свой список. Тот самый список, где уже были Синнер, Одри, Анна, какие-то загадочные аббревиатуры и даты. Список, который рос с каждым днём, как раковая опухоль.       А потом она решила поискать Донован в открытых источниках. Социальные сети, научные конференции, публичные мероприятия. И нашла. Фото. Старое, чуть размытое, с какого-то торжественного ужина. Донован в тёмном платье, с бокалом в руке, улыбается в камеру, а рядом с ней Синнер. В идеальном костюме, с той самой своей холодной, вежливой, бездушной улыбкой. Их поза была непринуждённой, почти дружеской и стояли близко, плечо к плечу, как партнёры. В подписи значилось: «Доктор Малек Синнер и профессор Элизабет Донован на открытии центра когнитивных исследований».       Лэйн увеличила изображение, вглядываясь в их лица. Что-то было не так. Как давно они знакомы? Действительно партнёры? А что если делили не одну конференцию, а нечто большее. Секретный проект? Ох, знала бы Лэйн, как была близка к разгадке!       Она сохранила фото в отдельную папку, подписала: «Синнер+Донован». Затем открыла список и добавила новое имя: Донован. В скобках приписка: «Препарат. Связь с Синнером. Уточнить характер отношений».       За окном светало. Лэйн не чувствовала усталости, только знакомый, жгучий азарт охотника, который напал на след. Она не знала, куда приведёт этот след: в могилу её или чужую. В правду или в ещё более плотную ложь, но не могла остановиться, потому что внутри неё, где-то под рёбрами, жила та же искра, что и в Одри. Только Лэйн не хотела её гасить. Она хотела разжечь пожар и сжечь всех, кто встанет на пути.       Она закрыла ноутбук, убрала флакон в ящик стола, заперла на ключ. Сегодня у неё была лекция по судебной психиатрии. Лекция Синнера. Она сядет на задний ряд, как обычно, и будет смотреть на него, думая о том, что знает теперь чуть больше. А сейчас…

***

      Лэйн сидела в гостиной на кожаном диване, сжимая в руках чашку с остывшим чаем. Её взгляд неотрывно гипнотизировал тёмный зев коридора, ведущий к лестнице на второй этаж, где в самом конце коридора высилась закрытая дубовая дверь — та самая, к которой Анна наконец, спустя столько времени, получила заветный доступ, и та самая, за которой, по её собственным скупым словам, когда-то находилась комната её матери.       Молодая хозяйка дома скрылась за ней около десяти минут назад, бросив вскользь, что ей необходимо проверить кое-что важное, а Лэйн смолчала, хотя глубоко под рёбрами, подобно нарыву, запульсировало тревожное предчувствие.       Она механически делала глоток за глотком, согревая ладони о фаянс и вслушиваясь в тишину пустых комнат, которая до поры до времени казалась незыблемой. А потом тишину вспорол тяжёлый звон: оглушительный звук бьющегося стекла, донёсшийся откуда-то сверху.       Лэйн вскочила на ноги прежде, чем её аналитический ум успел осознать это движение; забытая чашка сорвалась из пальцев, с глухим стуком разлетаясь по паркету уродливыми осколками в луже тёмной жидкости, но девушка уже бежала вверх по ступеням к той самой двери, которая ещё несколько минут назад была заперта наглухо, а теперь сияла узкой, в ладонь шириной, полосой блеклого света. Она бесшумно, точно тень, подобралась к проёму и, затаив дыхание, замерла на пороге, не в силах сделать больше ни шагу от открывшегося её глазам зрелища.       Комната была огромной и пугающе стерильно-белой, вызывая стойкую ассоциацию с хирургической операционной; в самом её центре возвышалась массивная медицинская кровать, опутанная ремнями, трубками капельниц и шлейфами разноцветных проводов, тянущихся к мерно мигающим мониторам аппаратов жизнеобеспечения. На этой кровати, намертво притянутый к матрасу кожаными хлястиками, лежал человек: мужчина с бледной, как полотно кожей и мутными, совершенно бессмысленными глазами. Его рот был плотно заклеен широким пластырем, руки — распяты и пристёгнуты к металлическим дугам по бокам, а сам он, облачённый в глухую белую одежду пациента психиатрической клиники, неотрывно глядел на Анну, которая лихорадочно замерла над пультами управления, пытаясь разобраться в сложных настройках оборудования.       — Авель?.. — едва слышным, испуганным тоном сорвалось с губ Лэйн, когда в деформированных болезнью чертах она с ужасом узнала парня.       ​Анна резко вздрогнула от этого звука, оборачиваясь к двери; на её непривычно бледном, испуганном лице, освещённом неоновым сиянием экранов, сейчас читалась лишь одна отчаянная, безумная решимость идти до самого конца. ​      — Я думала, он мёртв, — надрывно, едва слышно проговорила Анна. — Мама до последнего твердила мне, что его больше нет, но он был здесь… Всё это бесконечное время. ​      Она медленно перевела невидящий, остекленевший от шока взгляд на пристёгнутого к матрасу парня, озвучивая ту страшную, противоестественную правду, которую её разум отказывался принимать: ​      — Она держала его здесь, Лэйн. Заперла под замком и использовала как подопытного кролика. ​      Хозяйка снова резко повернулась к пульту управления. Её пальцы крупно, неуправляемо дрожали, когда она принялась хаотично нажимать на подсвеченные клавиши, отчаянно пытаясь найти механизм, размыкающий металлические фиксаторы. Было очевидно, что она совершенно не разбирается в этом сложном, специфическом оборудовании; она действовала вслепую, наугад, ведомая лишь слепой надеждой и паникой.       — Осторожно, — глухо предостерегла её подруга, делая медленный, осторожный шаг вперёд по стерильному пластиковому полу. — Ты не знаешь, к чему подключены эти провода… ​      Однако было поздно. ​      Анна сорвалась и с силой вдавила не ту кнопку. В ту же секунду тяжёлые ремни на левой руке Авеля с резким, металлическим щелчком разомкнулись, освобождая конечность. Парень мгновенно дёрнулся всем телом: неестественно, судорожно, словно выброшенная на берег глубоководная рыба. Плотный пластырь, закрывающий его рот, натянулся и затрещал от дикого напряжения; из его горла вырвался страшный, невнятный звук, средний между утробным звериным рыком и сдавленным, задыхающимся криком, и в это же мгновение его мутные, блуждающие глаза вдруг резко сфокусировались на замершей у пульта Анне. ​      — Что с ним?.. — успела лишь выдохнуть та, но Авель уже с утроенной силой рванул вторую руку, выламывая фиксатор из пазов.       ​Он сел на постели ломаным движением, напоминающим рывок марионетки, которую безжалостный кукловод дёрнул за невидимые нити. Его взгляд, ещё минуту назад бывший бессмысленным, теперь горел безумным, голодным и абсолютно хищным блеском. В этом существе больше не осталось ничего человеческого: он не узнавал их, не помнил прошлых «привязанностей», а видел перед собой лишь прямую, осязаемую угрозу, которую требовалось уничтожить. ​      Анна в ужасе попятилась назад, пока с глухим стуком не врезалась спиной в металлический столик на колёсиках; стеклянные колбы и медицинские пробирки опасно закачались, со звоном ударяясь друг о друга.       ​— Авель, — прерывающимся, умоляющим шёпотом выдохнула она, медленно поднимая раскрытые ладони в слабой попытке защититься или успокоить его. — Пожалуйста, это я… Я не хочу причинить тебе вред…       ​Конечно же, он набросился на неё: скорость его движений казалась нечеловеческой, противоестественной для истощённого тела — он буквально сорвался с кровати, преодолев разделяющее их расстояние прежде, чем Анна успела сделать хотя бы вдох, чтобы закричать. Его бледные, жилистые пальцы со страшной силой сомкнулись на её горле. Девушка удушливо захрипела, инстинктивно вцепившись ногтями в его намертво зафиксированные запястья в тщетной попытке оторвать их от себя. ​      — Н-н…е надо… — сквозь хрип и кашель выдавила она, теряя опору под ногами. — Пожалуйста… Аф.фель…       ​Лэйн так и осталась стоять на пороге этой сияющей белизной комнаты, словно парализованная внезапным, сковавшим все мышцы ужасом. Собственное тело отказалось ей повиноваться. Она могла лишь беспомощно смотреть на то, как Авель — тот самый чуткий, живой Авель, который когда-то так открыто улыбался ей, шутил и с мягкой иронией называл её «занудой» в их прежней, безвозвратно утерянной нормальной жизни, — теперь с пугающим, звериным упорством хладнокровно душил собственную подругу.       — Анна! — истошно крикнула она, и этот крик, сорвавшийся на хриплый, болезненный сопрано, эхом ударился о стены. — Где препарат?! На чём он держится?!       Анна, чьё лицо уже начинало синеть от нехватки кислорода, судорожно свела брови, услышав этот неожиданный, сухой вопрос. В её затуманивающемся сознании эта фраза отразилась уродливым искажением: она на секунду подумала, что едва Лэйн услышит заветное местонахождение пузырька, как тут же сделает ноги, спасая собственную шкуру и бросив её здесь умирать в тишине этой белой палаты. А может, впрочем, её измученный паникой разум думал в правильном, единственно верном направлении — ведь Лэйн всегда оставалась прагматиком, и чужие благородные жертвы никогда не входили в её планы.       Обезумевший парень на мгновение замер, словно этот резкий женский голос пробил глухую стену его ярости; его голова медленно, с каким-то жутким, сухим хрустом шейных позвонков, повернулась в сторону дверного проёма. Он уставился прямо на Лэйн и на самом дне его расширенных, безумных зрачков на долю секунды мелькнуло что-то отдалённо похожее на прежнее, человеческое узнавание, но этот призрак прошлого растаял быстрее.       — Беги… — из последних сил, сквозь удушливый спазм прохрипела Анна, чьи пальцы уже бессильно соскальзывали с его железных запястий. — Лэйн, беги отсюда!       Лэйн не заставила себя просить дважды. Её реакция сработала быстрее: она резко рванула назад, вылетая в тёмный зев коридора, и в ту же секунду за своей спиной услышала тяжёлый, оглушительный грохот повалившегося медицинского столика и сдавленное, яростное звериное дыхание. Авель бросил её и переключился на новую цель.       Она бежала по лестнице, практически не чувствуя под собой ступеней, перескакивая через одну, а то и через две, ведомая лишь первобытным животным страхом, пока сзади, пугающе близко, нарастал этот сумасшедший, рваный топот. Ей казалось, что этот ледяной, безумный выдох уже касается её затылка. На самом последнем пролёте, у самой границы с безопасным холлом, её подошва предательски скользнула по полированному дереву; Лэйн не удержала равновесия и с размаху рухнула ниц, больно, до резкой темноты в глазах, ударившись коленями о жёсткий пол. А парень перекатился вслед за ней, но преимуществом Лэйн стала хватка за перила. Вцепившись ногтями, она не упала прямо на Авеля, а осталась виснуть на три ступени выше.       — Ст…сс! — донёсся голос, в котором с трудом угадывались живые буквы. — Стой!..       Она рванулась вверх, вернее пыталась, судорожно схватившись за лакированные перила, но в это же мгновение чья-то ледяная, неестественно сильная ладонь намертво сомкнулась вокруг её лодыжки. Девушка закричала исступлённо, и, действуя на чистых инстинктах, со всей силы рубанула каблуком тяжелого сапога наотмашь, попадая парню прямо по пальцам. Хватка на секунду ослабла. Вырвав ногу, Лэйн, тяжело дыша и не разбирая дороги, попятилась назад: обратно в ту самую стерильную комнату-лабораторию, где осталась лежать её подруга.       Анна была без сознания. Она полулежала у стены, неестественно запрокинув голову, бледная, с багровеющими полосами на шее, и не подавала никаких признаков жизни. Сердце Лэйн пропустило удар; она упала перед ней на колени, дрожащими пальцами впиваясь в холодную кожу на её шее в поисках сонной артерии. Бьётся. Всё хорошо, рано или поздно она очнётся.       И тут же её взгляд зацепился за вещь, упавшую прямо у ног бесчувственной хозяйки дома. На полу лежала пластиковая карта с заветным чипом — ключ разблокировки, тот самый металлический пропуск, ставший их единственным, призрачным шансом на спасение. Ну и причиной освобождения этого монстра из лаборатории.       А из коридора уже снова доносились шаги. Тяжёлые, шаркающие, неумолимо приближающиеся — Авель с утроенной яростью возвращался по лестнице назад. Лэйн коршуном метнулась к полу, схватила ключ и в два прыжка оказалась у массивного дверного проёма. Пальцы не слушались, но она всё же сумела с силой вогнать карту в электронный паз системы и навалилась на тяжёлую створку. Весомая, обитая сталью дверь неспешно, с тихим гидравлическим вздохом закрылась ровно за секунды до того, как парень добежал до порога.       В следующее мгновение глухой, страшной силы удар сотряс обшивку с противоположной стороны. Лэйн отчётливо услышала, как за дверью что-то хрустнуло — судя по звуку, его собственные кости, поскольку масштабы и толщина укреплённой двери были рассчитаны на сдерживание куда более опасных объектов. Донован была предусмотрительна.       — Открой! — захлебнулся он в истошном, надрывном крике, от которого заложило уши. — Открой, сука!       Лэйн в ужасе прижалась спиной к глухому металлу, чувствуя, как собственное сердце бешено колотится где-то в самом горле, а каждый новый удар сумасшедшего за дверью отдаётся болезненной вибрацией в её лопатках с ноющими от ушибов мышцами. Позади неё, на холодном полу, всё так же неподвижно лежала Анна, а вокруг них в полумраке операционной равнодушно мерцали мониторы, чертя замысловатые, непонятные графики безумия.       — Он не остановится, — едва слышным шёпотом проговорила Анна, медленно открывая мутные, налившиеся кровью глаза. — Он не узнаёт нас, Лэйн… Мать что-то сделала с ним, сотворила что-то страшное. Я клянусь, я не знала, что он здесь, в этом крыле. Я думала, он мёртв… мёртв… — как в предсмертном бреду, сбиваясь на прерывистое дыхание, принялась она без конца повторять одну и ту же фразу.       — Тише ты, — оборвала её, резко прижимая холодную, испачканную ладонь к её сухим губам, принуждая к молчанию. — Слышишь?       Удары в дверь прекратились. Тяжёлые шаги за толстым металлом на мгновение стихли, сменившись звенящей тишиной, в которой обе девушки сидели неподвижно, боясь сделать даже самый тихий вдох. А затем снизу, из глубины первого этажа, донёсся оглушительный грохот — Авель, судя по звуку вывернул и опрокинул какую-то массивную мебель. Он метался по опустевшему дому, точно дикий, раненый зверь, внезапно запертый в тесной железной клетке.       — Он ищет выход, — констатировала Лэйн, несмотря на панику, продолжила фиксировать детали. — Пытается сбежать, но из-за препарата его мозг не соображает, как устроены замки на нижних дверях.       Анна судорожно попыталась подняться, опираясь о стену, но её колени предательски подкашивались, не удерживая вес. Лэйн вовремя подхватила её под руку, остро ощущая, как мелкая, неуправляемая дрожь бьёт всё тело подруги, лишая ту последних сил.       — Нам нужно выбраться, прямо сейчас… — задыхаясь, пробормотала Анна. — Телефон. У меня в кармане был телефон.       Она лихорадочно похлопала ладонями по складкам одежды, но пальцы наткнулись лишь на пустоту; её лицо окончательно посерело от ужаса.       — Черт возьми… Я оставила его там, в гостиной, когда только собиралась спускаться к тебе.       Лэйн лишь обречённо покачала головой, чувствуя, как петля их общего капкана затягивается всё туже.       — А мой остался лежать у лестницы. Я выронила его, когда он схватил меня за лодыжку на пролёте.       Повисла долгая пауза, в которой мерное попискивание медицинских мониторов казалось обратным отсчётом их собственных жизней. Они обе слишком хорошо понимали эту страшную, не требующую лишних слов истину: если они не найдут способ выбраться из этой ловушки до того, как Авель окончательно обрушит дом или найдёт лазейку, чтобы вернуться и прикончить их, их отсюда уже никто и никогда не спасёт.       — Я выбегу за дверь, — не оставляя времени на сомнения, бросила Лэйн. — Привлеку его внимание, заставлю бежать за мной, а ты спрячешься прямо у косяка и, когда он ворвётся следом, сделаешь хоть что-нибудь, чтобы его остановить.       — Что я сделаю?! — Анна в подлинном ужасе воззрилась на свои пустые, мелко дрожащие ладони. — У меня нет здесь ничего тяжёлого, ничего, что могло бы послужить оружием…       Они лихорадочно огляделись по сторонам: безразличные мониторы, хрупкие пластиковые трубки капельниц, стерильные полки с запечатанными пакетами перевязочных материалов. И вдруг среди этого медицинского хаоса взгляд Лэйн зацепился за предмет на приставном столике. Два шприца с уже набранными до отказа прозрачными растворами покоились на белой стерильной салфетке, словно их приготовили здесь заранее для какого-то страшного ритуала.       — Вот это, — чеканя слова, произнесла Лэйн, осторожно поднимая один из них к свету. — Это то самое вещество, которое они использовали на нём. Судя по маркировке на ампуле, кое-что очень нам знакомое, не так ли? Одной этой дозы достаточно, чтобы мгновенно парализовать ЦНС.       Она с силой вложила пластиковые цилиндры в ладони подруги, и та мёртвой хваткой сжала их.       — Если я промахнусь и не попаду в это чертово животное… мы умрём здесь же, все втроём, — выдохнула хозяйка дома.       Переведя дух и без слов зафиксировав это последнее, отчаянное соглашение, они поняли, что медлить больше нельзя — любой исход был лучше, чем покорное ожидание смерти в четырёх стенах. Лэйн резко разблокировала замок, створка тяжело подалась назад, и девушка стрелой выбежала в полумрак коридора, намеренно громко топая обувью по звонкому паркету и срываясь на провоцирующий, резкий крик:       — Здесь! Я здесь!       Снизу тут же донёсся утробный рык, и через секунду по лестнице, пересчитывая ступени сумасшедшим бегом, взлетел парень с абсолютно перекошенным, неузнаваемым лицом. Лэйн, не оглядываясь, рванула обратно в лабораторию. Она едва успела влететь внутрь, как в тот же миг страшной силы удар в спину сбил её с ног; бледные, жилистые руки Авеля мёртвой хваткой сомкнулись на ней, с размаху швыряя её на жёсткий пол. Он навалился сверху, грубо придавив её коленом к груди, перекрывая кислород и лишая малейшей возможности вздохнуть. Его лицо находилось в считанных сантиметрах от неё — искажённое уничтожающей судорогой, чужое, со стеклянными, мёртвыми глазами. Его губы судорожно шевелились, без конца изрыгая ломаные куски её имени: «Лэйн… Лэйн… почему ты здесь… вы все мне ответите…»       — Идиот!.. — задыхаясь, прохрипела Лэйн, тщетно пытаясь пальцами поддеть его железные запястья и сбросить эту безумную тяжесть со своей грудной клетки.       В этот критический момент Анна тенью выскочила из своего укрытия за дверью. В её глазах горело слепое исступление. Два хлёстких, яростных укола в область шеи — один за другим, глубоко, до самого упора поршня, отчаянным единым движением. Авель на секунду замер, его позвоночник неестественно выгнулся, а голова начала медленно разворачиваться в сторону, но в следующее мгновение вся эта нечеловеческая сила покинула его мышцы. Тело парня мгновенно обмякло, потеряв опору, и он тяжёлым, безжизненным мешком рухнул прямо на грудь Лэйн.       Кое-как переведя дух, героиня с глухим стоном сбросила с себя мёртвую тяжесть, приподнимаясь на локтях и заходясь в кашле. В растерзанном горле нестерпимо саднило, а перед глазами плыли липкие чёрные пятна. Анна застыла рядом, неотрывно глядя на распростёртое у её ног тело парня, и её мелко дрожащие пальцы всё ещё сжимали пустые шприцы.       — Он… — надрывно начала Анна, но голос её пресекся.       Лэйн, превозмогая слабость, протянула руку и плотно прижала пальцы к его сонной артерии. Под подушечками царила абсолютная пустота. Никакого признака жизни.       — Он не дышит, — констатировала она, и её собственный голос прозвучал удивительно пусто и отстранённо.       Анна судорожно зажмурилась, пряча лицо в ладонях; крупные, беззвучные слёзы покатились по её бледным щекам, но она не издала ни единого всхлипа — лишь стояла, содрогаясь всем телом, точно загнанный в угол зверёк, а Лэйн продолжала неотрывно смотреть на Авеля. На его лицо, застывшее в уродливой гримасе предсмертной муки и первобытного страха, на его руки, которые ещё мгновение назад с хладнокровным упорством лишали её жизни, и на эти пустые, остекленевшие глаза, которые теперь уже никогда не откроются.       — Убери его, — жёстко приказала она Анне, медленно поднимаясь на ноги и делая шаткий шаг к стене, чтобы обрести опору. — Слышишь? Убери его с меня.       И подруга, подчиняясь дрожащими, срывающимися руками ухватила тело покойника за одежду, с трудом стаскивая его в сторону, прочь от залитого жидкостью пола. Лэйн прислонилась затылком к холодному пластику стены и уставилась в потолок, где тусклая люминесцентная лампа мерцала неровным, умирающим светом точно далёкая, абсолютно недоступная звезда, и в этой звенящей тишине она вдруг отчётливо почувствовала, как глубоко в её груди, под самым сердцем, что-то болезненно и невозвратно щемило.       Телефонная трубка в руке казалась неподъёмной, согреваясь от лихорадочного тепла ладони, пока в динамике тянулись бесконечные гудки. Когда связь наконец установилась, Лэйн не стала тратить время на приветствия или объяснения:       — Я убила человека.       Человек по ту сторону провода промолчал долгую, бесконечную минуту, в которой слышалось лишь его размеренное, глубокое дыхание. Для Каина мир давно перестал быть местом, способным удивлять, но эта фраза, произнесённая девушкой, которая вовсе не умела шутить и никогда не бросала слов на ветер, заставила даже его на секунду опешить. Наконец, осознав всю необратимость сказанного, он глухо, без лишних эмоций прокомментировал:       — Кого?       Лэйн медленно устремила взгляд на покойника, чьё вытянутое тело серой тенью покоилось на полу, и едва слышно прошептала:       — Твоего брата.       В трубке снова повисла тишина. Каин не стал кричать, не потребовал деталей и не опустился до пустых обвинений. Его изломанная, привыкшая к безжалостным ударам судьбы натура отреагировала с той пугающей практичностью, которая была им обоим так знакома. Каин лишь спросил адрес.

***

      Сейчас был лес. Лес был сырым, чёрным, как дёготь, и пах так же гнилью, прелой листвой и чем-то ещё, отчего у Лэйн сводило желудок. Она копала. Лопата входила в землю тяжело, с чавкающим звуком, будто почва не хотела отпускать, будто сама земля знала, что они закапывают нечто неправильное, и сопротивлялась. Лэйн не останавливалась. Пот заливал глаза, смешиваясь с чем-то влажным на щеках то ли потом, то ли слезами.       Анна копала рядом. Её лицо в свете налобного фонаря было белым, как мел, и казалось, что она не дышит, а просто механически поднимает и опускает лопату, поднимает и опускает, как маятник в часах, которые отсчитывают последние минуты чьей-то жизни. Её руки дрожали, но она не жаловалась. Они обе не жаловались, потому что это случилось с ними обеими. И что правда, которую Анна выпалила прошлой ночью, была страшнее, чем любой кошмар, который Лэйн могла себе представить.       «Моя мать убила многих, — сказала Анна тогда. — Не напрямую, но сообщники — препараты и Синнер — нам известны. Неужели я становлюсь всё больше похожа на неё…»       И на деле не только Синнер, она просто-напросто не договорила, а Лэйн не нужно было договаривать. Она сама додумала остальное как чья-то рука толкнула, как голова ударилась о пол, как тёплая кровь потекла по пальцам, и было уже поздно что-либо исправлять.       — Копайте глубже, — раздался голос Каина. Он стоял у раскрытого багажника старой, ржавой «Тойоты», которую никто не хотел замечать, и смотрел на свёрток в чёрном полиэтилене. В его голосе не было ни злости, ни отчаяния.       Теперь братец лежал в чёрном мешке, и его тело было неестественно выгнуто, потому что Каин не смог запихнуть его в багажник иначе.       — Я сказал — глубже, — повторил Каин, подходя ближе. Он взял лопату из рук Анны — та выпустила её, как только он коснулся черенка, будто только и ждала, чтобы кто-то освободил её от этой пытки. — Лэйн, — он кивнул девушке, — продолжай.       Лэйн копала. Она чувствовала, как на ладонях вздуваются волдыри, как один из них лопается, и липкая влага смешивается с грязью. Она копала, пока яма не стала глубокой, очень глубокой, такой, куда можно было бросить всё прошлое и надеяться, что оно никогда не выползет наружу.       Каин спустил тело вниз. Мешок шлёпнулся о дно глухо. Лэйн замерла, глядя на эту чёрную, бесформенную кучу, и вдруг подумала: а вдруг он ещё жив? Вдруг он там, в этом мешке, задыхается, хочет крикнуть, но не может, потому что они завязали его так, как завязывают мусор? Её пальцы сжались на черенке лопаты. Зарыть. Зарыть скорее, пока он не зашевелился, пока она не услышала стон.       — Хватит, — сказал Каин, когда земля сравнялась с краями. Он бросил лопату в сторону, присел на корточки и начал утрамбовывать почву руками, как будто сажал цветы. — Теперь уходите. Обе. И запомните: вы ничего не видели. Вы были у меня дома. Всю ночь. Пили вино и смотрели дурацкие фильмы. У вас есть алиби.       — У меня есть алиби, — эхом повторила Анна, будто она заучивала текст на экзамене.       Лэйн молчала. Она смотрела на это место: на свежий холмик земли среди старого, замшелого леса — и чувствовала, как что-то внутри неё умирает. Не страх, не совесть, а та самая искра, которая когда-то заставляла её искать правду, лезть в вентиляцию, собирать досье, рисковать. Она догорала, как спичка на ветру, оставляя после себя только горький, серый пепел.       «Авель узнал слишком много, — думала Анна. — И мы его убили. Нечаянно, но убили. Потому что правда слишком дорого стоит; некоторые тайны лучше закапывать вместе с теми, кто их носит».       Девушка подняла голову. Над лесом занимался бледный, сизый, какой-то больной рассвет. Ей показалось, что на той стороне поляны стоит человек. Высокий, в тёмном. С маской на лице, но когда она моргнула, его уже не было.       — Я хочу домой, — сказала она, и её голос прозвучал тоньше обычного. По-детски, беспомощно.       Каин обнял её. Он не сказал «всё будет хорошо». Он сказал: «Держись». Казалось, ещё немного, и он скажет: «Да мне он никогда и не нравился».       Они пошли обратно к машине, и Лэйн смотрела под ноги, чтобы не наступить на ветку, которая могла треснуть слишком громко. Анна шла позади, и её дыхание было рваным — она плакала, зажимая рот ладонью, чтобы никто не услышал.       «Мы — убийцы, — подумала Лэйн. — Мы закопали человека в лесу, и это только начало».       Она не знала, что будет дальше, но знала, что в её столе, в ящике, под замком, лежит флакон с препаратом, который связывает Синнера, Донован и её собственную, только начинающуюся историю и что когда-нибудь, но не сейчас, а позже, она достанет его или что-то поинтереснее.