На меня работаешь, ведьма

Вечер. Комната Ангелины после того, как она вышвырнула Максима. Дверь влетела в косяк с оглушительным, яростным грохотом, и Ангелина осталась в звенящей пустоте один на один с собой. Пальцы всё ещё судорожно сжимались в кулаки, ногти до боли впивались в ладони. Нервы были натянуты, как оголённые провода под запредельным током – казалось, тронь, и ударит насмерть. Но стоило выплеснуть всё наружу – слова, злость, крик, – как силы мгновенно вытекли из неё. Она медленно разжала кулаки, чувствуя, как дрожат кисти. Тяжёлый вздох вырвался из самой груди, и Ангелина обернулась к кровати – туда, где ещё мгновение назад сидел Максим, заполняя собой всё пространство. Она подошла к этому месту и почти рухнула на него, не сводя глаз со смятого покрывала. Ладонь коснулась ткани, хранившей его тепло, глаза закрылись, и мир вокруг окончательно заглох. Остался только один звук: неистовый, сбитый стук её собственного сердца. В этой темноте за закрытыми веками всполохами стали мелькать моменты, прожитые с ним. И чем стремительнее нёсся этот неконтролируемый поток воспоминаний, тем сильнее пульсировала кровь в висках. Его карие глаза, эта его белоснежная, чертовски обезоруживающая улыбка; его нежное, низкое «Ангел», от которого по коже бежали мурашки; его «прекрасна...», его «люблю...». Его идиотские, дебильные шуточки, которые поначалу бесили, а потом стали единственным, от чего на душе становилось по-настоящему тепло. Уголки губ против воли дрогнули в слабой улыбке. Память безжалостно подсунула тот вечер - когда она, доведенная до края, планировала просто свести счеты с жизнью. Если бы он тогда не ворвался, не похитил её... Опоздай он хоть на сутки – и похищать бы уже было некого. Лишь остывшее тело. Пальцы судорожно сжали ткань покрывала, вырывая её из плена воспоминаний. Глаза распахнулись. «Я тебя люблю» – эти слова вибрировали в голове бесконечным эхом. И это не были просто звуки, брошенные на ветер. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.  Пускай он нёс всякий бессвязный бред, но эти три слова прозвучали слишком искренне, почти свято. Ангелина почувствовала, как по телу разливается трепет, как горячая волна нежности затапливает нутро. Внутри всё заныло от внезапного, почти болезненного желания прямо сейчас рухнуть в его объятия, спрятаться там и просто исчезнуть в них навсегда. — Дурак... — едва слышно прошептала она, и на этот раз улыбка уже не скрывалась, расцветая на лице вопреки недавней ярости. Вот и всё. Финиш. Она больше не могла и не хотела отрицать очевидное. Принятие чувств ударило под дых. Ей не нужно было «еще немного времени», потому что каждая секунда без него теперь казалась воровством у самой себя. Время - не резиновое, оно утекало сквозь пальцы, и этот страх опоздать внезапно сдавил горло стальной хваткой. Когда-то она уже не успела. Не успела поговорить с отцом, не успела сказать самое важное... А Максим - вот он, за стенкой, в соседней комнате. «Пошёл вон!» – её собственные слова, брошенные в лицо, теперь издевательски звенели в ушах. А что, если он правда уйдет? Что если действительно не вернётся? И дело было уже не в эмоциях. Жизнь неожиданно бьёт наотмашь именно тогда, когда не ожидаешь. Никогда не знаешь, что случится через пять минут – кирпич на голову или пуля в спину. Да и ей, если честно, никогда особо не везло в любви, всё заканчивалось пепелищем. Если жизнь отнимет у неё ещё и его... Нет. Этого она не допустит. Должен же существовать какой-то закон справедливости: тот, кто прошел через семь кругов ада, заслуживает свои чертов счастливый финал. Ведь так?  Её личным счастливым финалом станет он. Максим. Он – её единственный свежий глоток воздуха. Он любит её вопреки всему, он оберегает её, он терпит все её заскоки, истерики и капризы, и всё равно, несмотря ни на что, продолжает любить. В любом состоянии. В любом виде. Пощёчина – «Люблю». Назвала уродом – «Люблю». Крикнула «пошёл вон» – «Люблю». «Че ты лыбишься, придурок?» – «Люблю». «Ненавижу тебя!» – а в ответ всё то же неизменное, твёрдое «Люблю». Она вспомнила мягкость его рук, его нежные поцелуи, которыми он покрывал её тело, словно залечивая раны. Согреть, когда холодно. Успокоить, когда плохо. Пойти в грань, не думая об опасности, рискуя своей жизнью. Ждать её «да» бесконечно долго, отступать, если слышит «нет». Узнать, что она любит лилии... Быть рядом даже в таких, казалось бы, мелочах, как записка: «после каждого заката всегда наступает восход». «Я вытащил тебя и из той мафиозной помойки, где сидел твой муж. Можешь не бояться, они тебя не тронут. Ты достойна большего. Не сопротивляйся. Просто позволь себе жить. Ну ты чего… Чшшш… Всё хорошо. Это неправда…» На глаза навернулись слёзы. Слёзы облегчения и счастья. Она наконец-то осознала, прочувствовала каждой клеткой, насколько сильно Максим её ждёт и любит. Наговорить-то можно с три короба, цена словам – грош, но его поступки... Его отношение к ней... Всё это буквально кричало об искренности и какой-то пугающей чистоте намерений. Что бы она ни сказала, что бы ни сделала, какую бы боль ему ни причинила – его любовь была константой. Смахнув пару слезинок, Ангелина приняла окончательное решение: завтра. Она поговорит с ним завтра. Приподняв край одеяла, она юркнула в кровать, и мысли тут же закружились неистовым вихрем. Что надеть? Какие слова подобрать? Рука сама потянулась к прикроватной тумбочке и извлекла из ящика маленькую белую бумажку, которую берегла как часть себя. Развернув ее, она вновь впилась глазами в те шесть слов, которые стали для нее якорем: «За каждым закатом - всегда наступает восход». Она перечитывала эту фразу до тех пор, пока буквы не начали расплываться. В груди разгорался настоящий пожар. Уже завтра она признается. Уже завтра откроется. Уже завтра всё станет иначе. Ангелина осторожно, почти благоговейно поднесла записку к губам, оставив на ней невесомый поцелуй, и убрала её обратно в ящик. — Уже завтра, Максим Николаевич... уже завтра... — прошептала она с играющей на лице улыбкой. Выключив светильник, она накрылась одеялом с головой, чувствуя, как мягкий, долгожданный сон принимает её в свои объятия. Комната Максима. Утро. Утро наступило нежданно негаданно. Правое веко, словно приклеенное к глазному яблоку засохшей солью, поддалось с мучительным трудом, впуская в зрачок тонкий луч света, пробившийся сквозь щель в неплотно сдвинутых занавесках. В голове уже шёл свой концерт. Пульсирующая боль барабанной дробью отстукивала в мозгах. — Бляяяя... — хриплый, надсадный звук вырвался из пересохшей глотки вместе с тяжелым, ядовитым перегаром. Казалось, этим амбре можно было вытравить всё живое в радиусе километра. Горло саднило, язык был сухой, как наждачка, и казалось, что рот набили пеплом. Дрожащие ладони уперлись в измятую простыню. С утробным рычанием Максим заставил своё тело принять вертикальное положение. Максим сел. И тут же — накрыло.  Как только задница оторвалась от матраса, мир качнулся, а к горлу маслянистой волной подкатила тошнота. Он замер, не дыша, сглатывая этот стоящий ком, давя в себе позыв, который так и норовил вырваться наружу чем-нибудь совсем неприличным. Перед глазами плыли серые пятна. Кое-как справившись с гравитацией, он встал. Зря.. Комната качнулась. Пол поплыл. Мир сделал оборот вокруг своей оси, Максим тут же пошатнулся от резкого приступа головокружения. И тут же, как вишенка на этом похмельном торте, подкралась икота. Резкая, спазматическая, изматывающая. Через полминуты эта пытка довела его до белого каления. — Да сколь... Ик! ..ко мож... Ик! ..но!! — взревел он, задыхаясь от собственной немощи. Он с размаху хлопнул ладонью себя по груди, пытаясь выбить эту хрень силой, как будто это можно было решить грубой физикой. Удар отозвался гулом в ребрах, но – о чудо – икота заткнулась. Пауза. Тишина.  Так. Вроде получилось. Икота отступила, затаилась, как падла, готовая вернуться при первом удобном случае. Шатаясь, как маятник, Максим дополз до окна. Резкий рывок шторы — и комната наполнилась беспощадным сиянием зимнего дня. Глаза зарезало так, будто в них плеснули кислотой. Пульсация в голове и висках усилилась.  Оскалившись, он нащупал ручку и рванул створку настежь. Ледяной, колючий воздух ворвался в душную комнату вместе с россыпью снежинок. Максим жадно, до боли в бронхах, втянул в себя этот холод. Морозная свежесть хлынула в легкие, немного разбавляя застоявшийся яд в крови. Реальность –суровая и злая – начала обретать четкие контуры. Он тяжело навалился локтями на подоконник, высунув голову на улицу, подставляя лицо обжигающему ветру, чтобы хоть как-то склеить разбитое сознание. — Хоть бы кто стакан воды подал... — прохрипел он в пустоту двора, едва узнавая собственный сиплый голос. И тут плотину прорвало. Память начала возвращать фрагменты вчерашнего дня, один за другим, безжалостно и ярко. Обрывками. Кусками. Взрыв машины. Разнесённый кабинет. Ром. То, как он ввалился к Ангелине пьяный в щи со своим протяжным, идиотским «киииисаааа». Виталя и Серёга в ментовке.. И… Глаза Максима резко распахнулись, избавляясь от остатков сонной одури. Он отпрянул от окна, захлопнул его одним движением и прижался спиной к подоконнику, сжимая кулаки. — Твою мать... В голове, словно эхо в пустом колодце, пронеслось её: «мне нужно тебе кое-что рассказать».  И сразу следом – «Я тебя люблю». Выдох. Медленный. Глубокий. Облегчение..  Он даже позволил себе кривую улыбку. Пронесло. Слава Богу, пронесло. — Ну хоть бы водички принесла, Ангел... я же тут сдыхаю... — произнес он, чувствуя, как язык прилипает к нёбу. Оттолкнулся от подоконника, и тут же – новый кадр.  Вспышка: она хватает его за шкирку, как паршивого кота, и с неженской силой вышвыривает в коридор, захлопывая дверь перед его пьяной рожей. — Нееет, — он тихо рассмеялся, качая головой.  — Это тебе не подстилка очередная, Николаич. Это фурия. Она тебе этот стакан скорее об голову разобьет, чем поднесет, если ты вздумаешь требовать покорности... Он говорил это с нескрываемой усмешкой, с такой тягучей теплотой в голосе, будто эта затрещина была высшим проявлением любви. В душе разливался восторг: она выставила его взашей, и правильно сделала. Хорошо, что не успел пиздануть большего..  — Ну... кошка. Ну моя... Всю жизнь тебя искал... Очередной ком тошноты напомнил о себе, заставляя сглотнуть. Да уж, истину говорят: не умеешь пить – нехер и начинать. Максим двинулся к выходу, но тут же едва не растянулся на полу, споткнувшись о пустую бутылку, валявшуюся у ножки кровати. Он поднял её, заглянул в тёмное горлышко и смерил пустой сосуд взглядом, полным презрения. Уголок его губ дёрнулся в кривой, болезненной улыбке. Теперь всё встало на свои места. Финал этой ночи сложился в голове цельным, безупречным пазлом. Комната Максима. Ночь. — Идиоты... Идиоты, блять... Ик! — хрипло, надсадно бубнил себе под нос Максим, сражаясь с непослушным пространством. Пальцы, ставшие вдруг чужими и неповоротливыми, долго шарили по холодной стене, пока не наткнулись на выключатель. Комнату затопил безжалостный электрический свет, ударивший по воспаленным глазам. Максим судорожно выдохнул и привалился спиной к двери. Стены предательски плыли, мир кренился. — Вот как тут не бухать, а? — он с силой провел ладонью по лицу, пытаясь стереть морок. Чувство безысходности накрыло с головой, и, прежде чем здравый смысл успел подать голос, Максим рванул дверь обратно в коридор. В голове пульсировала одна единственная, кристально четкая в своей абсурдности мысль: «Без второй бутылки тут не разобраться». Он плёлся, шатаясь, вниз – на первый этаж, к лифту, к бару, туда, где всегда было проще не думать. Бутылку он нашёл сразу. Знакомую. Родную. Ром. Снова ром. Другое нельзя. Он это знал слишком хорошо. Стоило намешать – и можно не проснуться. А сейчас он хотел не умереть, он хотел просто перестать чувствовать. После ядреной мешанины можно было просто не открыть глаза утром.. Плюхнулся на мягкий кожаный диван, который принял его в свои объятия с едва слышным скрипом. Пробка с негромким хлопком покинула бутылку. Макс начал тонуть. Медленно, глоток за глотком, он уходил на дно спиртового океана, разговаривая сам с собой, потому что кроме себя ему сейчас никто не был нужен и никто бы не выдержал этот пьяный поток. Глоток. — Я её люблю, блять, а она мне – «пошел вон»?! Глоток. — Да вокруг меня столько баб крутится... Пальцем щелкну – любая приползет. Глоток. — Нет. Я взрослый, самодостаточный муж… ик! Мужик! Да! Ещё перед какими-то сиськами буду млеть? Да хуй тебе, Изос.. — глоток. — Изосимова! В мире дохуя сисек! Думаешь, не найду куда приткнуться?! Мир большой, в нем тысячи таких, как ты! Думаешь, не найду замену?! Да я завтра же себе десяток таких сисястых приведу! Ярость закипала в крови вместе с алкоголем. Глоток.  — Че думаешь, одна такая на всей планете?! Единственная и неповторимая?! Он замер, глядя в пол, и вдруг всё его напускное величие осыпалось прахом. Плечи затряслись в беззвучном, надрывном рыдании, которое он пытался подавить очередным глотком.  — Да... она одна такая... сука, одна на весь этот мир... — выдохнул он, чувствуя, как внутри всё выворачивает от нежности и боли одновременно. Бутылка с тяжелым стуком ударилась о паркет. — Она такая… Такая… Он обвёл руками в воздухе её силуэт, словно лепил её из воспоминаний прямо перед собой. — Такая хрупкая, такая нежная… Рука опять нашла бутылку. Два глотка подряд – жадно, без паузы. Перед глазами поплыли её глаза. Грудь. Бёдра. Ноги. — Сексуальная… страстная… горячая… Снова схватил бутылку и сделал один большой глоток. — Что здесь происходит?! — громоподобный, пропитанный праведным негодованием. Женский крик буквально выдернул Максима из вязкого оцепенения. Он вздрогнул, едва не выронив тяжелое стекло. Ром пошел не в то горло, заставив его надсадно закашляться. С трудом, расплескивая янтарную жидкость на полированную поверхность, он поставил бутылку на столешницу, пытаясь сфокусировать зрение. Прямо перед ним, уперев руки в боки и метая молнии из-под нахмуренных бровей, стояла женщина, чей облик был прошит в его сердце золотыми нитями. В её позе читалась и ярость, и та бесконечная, изматывающая усталость, которую чувствует только мать, глядя на свое непутевое чадо.  Перед ним была та, кто знала его настоящего. Женщина, ставшая ему второй матерью, его тихая гавань и последний оплот совести. — О-о-о-о, Зиночка... — Макс расплылся в широкой, пьяной и бесконечно нежной улыбке. В его затуманенном взоре она была не просто женщиной – она была единственной, кто заменил ему ту пустоту, что осталась после смерти матери. — Зинуля пришла... — Максим! Тебе же нельзя, господи... Ну сколько мне ещё воевать с твоим зелёным змием, скажи на милость? Когда ты уже нажрешься досыта?! — Тсссс, — он качнулся вперед и прижал дрожащий палец к губам, обдавая ее густым ромом. — Зинуль... Не начинай... эту волынку.. Ик! Только не ты. — Что «не начинай»?! Посмотри на себя! Ты на кого похож, скотина?! — ТССС! — он перебил её резким, почти отчаянным жестом, требуя тишины. — Подойди... Сядь. Он несколько раз похлопал по обивке дивана, зазывая её в своё зыбкое пространство. Зинаида закатила глаза, выдохнув всё свое возмущение в коротком «ох господи, дай мне сил», но всё же подчинилась. Она опустилась на мягкий край дивана, и в её взгляде на секунду промелькнула тень страха: а вдруг случилось что-то действительно непоправимое? Вдруг за этим пьяным угаром скрывается настоящая беда? — Я хочу тебе кое-что сказать... — выдохнул он, едва шевеля губами. Голос, охрипший и сорванный, соскользнул в полушепот. Он медленно, с видимым усилием, повернул голову в её сторону, и в этом движении чувствовалась вся усталость, его тяжёлое душевное состояние. — Ну... — Зинаида посмотрела на него в упор, в её глазах читалось смесь любопытства и переживания. — Ближе... Нас не должны слышать... — Он поманил её пальцем, его жест был таинственным. Ему казалось, что стены имеют уши, а тени в углах комнаты – это безмолвные свидетели его великого откровения. — Кто? — недоуменно спросила она, нахмурив брови и пытаясь разглядеть в его затуманенном взоре хоть каплю здравого смысла. — ТСССС! — он резко приложил палец к губам, едва не ткнув себя в нос, и замер, фанатично вытаращив глаза, будто прислушиваясь к шорохам в пустоте. Он поманил её пальцем, словно собирался выдать тайну мироздания. Зинаида тяжело, со свистом вздохнула. В этом вздохе было всё: и усталость от его вечных выходок, и смирение перед его нынешним состоянием. Она нехотя наклонилась, сокращая дистанцию. В тот же миг её обдало густой, едкой волной перегара – тяжелого, бьющего в нос запаха дешевого забытья. Максим подался вперед, почти касаясь её уха своими горячими, сухими губами. — Ты знаешь... я это никому не говорил... — начал он, и в его интонации прорезалась фальшивая, пьяная монументальность.  — Но всё, что обо мне говорят... всё, что они там себе думают... все эти ссаные слухи..  Он замолчал, выдерживая театральную паузу. Его лицо в этот миг стало неестественно серьёзным, почти скорбным, как у кающегося грешника. Он смотрел в одну точку, словно по памяти перелистывая страницы своей сомнительной репутации. — Вот всё, сука, до последней капли... чистая правда! — Внезапно его серьезность лопнула. Максим запрокинул голову и заржал – громко, хрипло, до колик, захлебываясь собственным смехом, в котором сквозило наглое, нетрезвое торжество. — Балбес! — прикрикнула Зинаида, не выдержав этого балагана. Её рука резко взметнулась, и звонкий подзатыльник эхом отозвался в тишине комнаты. — Ай! Бля... Да за что?! — Максим дёрнулся, чуть не свалившись с дивана, и принялся судорожно растирать ушибленное место, обиженно шмыгая носом. Пьяная спесь мгновенно сменилась детской растерянностью. — За то, что балбес! — отрезала она, поднимаясь во весь рост и нависая над ним, как карающая длань правосудия.  — Всё, я изымаю твоё имущество, пиздуй спать! Она решительно потянулась к бутылке, прерывая этот вечер глупых откровений одним коротким и безапелляционным жестом. — Э-э куда?! Куда бутылку потащила?! — заорал он и вцепился в неё, как в святыню. Зинаида, не раздумывая, с силой выдернула трофей из его ослабевших рук и полоснула по нему взглядом, полным ледяной ярости.  — Если ты сейчас же не поднимешь свою задницу и не пойдешь спать, — процедила она сквозь зубы, — я тебе устрою такую «райскую» жизнь, что ад покажется курортом. Ты меня понял?! Не испытывай моё терпение! — Зин...  В этом коротком звуке не осталось ни грамма его обычного паясничанья или пьяного куража. Голос был неподъемным, раздавленным какой-то запредельной, невыносимой тоской. Зинаида замерла. Гнев в груди наткнулся на неожиданную преграду. Она смотрела, как его плечи поникли, а голова бессильно опустилась в ладони. Весь его наглый фасад осыпался, обнажая неприкрытую, болезненную уязвимость. — Я же всё для неё... — прохрипел он в пустоту своих ладоней.  — Я же, блять, правда полюбил... Ну что... ну скажи ты мне... Что я делаю... Ик! ..не так? Зинаида медленно положила ладонь на его плечо и чуть сжала пальцы, давая ему почувствовать поддержку. — Максик... — тихо произнесла она, и голос её теперь звучал совсем иначе. — Это твоя жизнь, и я, видит бог, не хочу в неё лезть со своими советами — негромко произнесла она.  — Но я скажу тебе только одну вещь... Просто подумай над этим на трезвую голову, ладно? Она склонилась к нему. Максим поднял на неё глаза – красные, слезящиеся, полные детского отчаяния и надежды на чудо. Он замер, боясь пропустить хоть слово, превратившись в одно сплошное ожидание. — Вообще, с женщиной никогда не было просто. А если с ней просто – значит, это не твоя женщина, — она едва заметно улыбнулась, вкладывая в эти слова всю свою житейскую мудрость. Вот оно. То, что нужно было, чтобы его сердце перестало метаться. Легко похлопав его по плечу, Зинаида отстранилась и, не оглядываясь, направилась к себе, крепко прижимая к боку последнюю бутылку рома. Она знала, что забирает последнюю, а вместе с ней и его единственный соблазн продолжить этот саморазрушительный марафон. Она знала, что делает. Эти слова были именно тем лекарством, которое могло утихомирить его разбушевавшееся, израненное сердце. Зинаида всегда обладала этим редким даром слова и утешения. Она делала это без лишнего пафоса, по-женски мягко и по-матерински мудро, помогая ему распутывать тот безнадежно запутанный клубок, в который он превратил свою жизнь. Максим остался один в тишине. Алкоголь внутри него жил своей жизнью: мир вокруг плавал, стены то сужались, то уходили в бесконечность, а в голове шумел океан. — Да с ней не то что... Ик! Непросто... С ней же ёбнешься... Ик! — он тяжело вздохнул, и этот вздох перешёл в хриплый смешок.  — Значит... точно... моя... — прошептал он, и на его лице, вопреки хмельной тяжести, вновь расцвела глуповатая, но бесконечно нежная улыбка. Это умозаключение стало тем самым финальным аккордом. Сердце, до этого метавшееся в груди, наконец-то успокоилось, обретая хрупкое равновесие. Он попытался подняться, и это простое действие превратилось в настоящую битву с гравитацией. С огромным трудом, цепляясь пальцами за воздух, Максим заставил свое непослушное тело встать. Мир тут же качнулся, превращая пол в палубу корабля во время шторма. Шатаясь из стороны в сторону и едва удерживая равновесие, он побрел к лифту, то и дело задевая плечами какие-то изваяния, понатыканные вдоль стен. Его движения были рваными: он то и дело сшибал предметы, тут же ловил их на лету с грацией раненого зверя и едва не заваливался сам, чудом избегая встречи с полом. — Понаставили хуйни... — злобно пробубнил он под нос, в последний момент подхватывая очередное «произведение искусства», которое едва не слетело с изящной тумбочки у самого лифта. Максим замер, тяжело дыша, и всмотрелся в предмет, который только что проклинал. Внезапно пелена пьяного раздражения спала. В груди болезненно кольнуло – он вспомнил. Он сам, своими руками, притащил и водрузил сюда эту «хуйню».  Перед ним замер изящный силуэт женщины, чья рука в немом призыве тянулась вперед. Он заказал эту статуэтку в бреду, в лихорадочном порыве, сразу после того последнего сновидения, в котором Ангелина явилась ему, как живая, и умоляла: «Проснись... проснись и найди меня раньше». Максим вцепился в этот холодный кусок материала, размером едва ли в две ладони, но для него в этот миг в нём была заключена вся его жизнь. Мастер, выполнявший заказ, словно залез к нему в душу: он идеально воплотил каждую деталь из его бредового описания. Безликая, таинственная, но до боли знакомая – её точеный стан, та же линия плеч, её тонкие пальцы, каждый изгиб которых был один в один как там, в зыбком мареве сна. Как у настоящей, живой Ангелины. Те же струящиеся волосы, рассыпавшиеся по спине, та же осанка... Всё было идеальным, кроме лица, которого не существовало.  С благоговейным трепетом, почти не дыша, он вернул изваяние на место. Его пальцы едва коснулись поверхности, словно он боялся осквернить святыню своим перегаром. Он смотрел на неё, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как время замирает. Но очередная волна головокружения ударила в виски, земля под ногами снова поплыла, и Максим горько осознал: долго он не выстоит. Прошло долгих, мучительных десять минут, прежде чем он, преодолевая бесконечные коридоры собственного дома, добрался-таки до спальни. Сил раздеться не было. Максим рухнул на кровать, как подкошенный, мгновенно проваливаясь в беспамятство, и, едва коснувшись лицом подушки, захрапел тяжелым, беспробудным сном человека, который нашел свою истину на дне бутылки. Настоящее время.  — Мда, ну вы и выдали, Максим Николаевич... Умом, прямо скажем, не блещете, — с едким сарказмом процедил он сквозь зубы, обращаясь к собственному жалкому «я». С трудом подавляя дрожь в пальцах, он поставил пустую бутылку на прикроватную тумбу и, стараясь не производить лишнего шума, выскользнул из спальни. Наконец, он добрался до ванной и заперся изнутри, словно пытаясь отгородиться от позора прошлой ночи. — Завязывали бы вы бухать, Максим Николаевич... — выдохнул он, едва не отшатнувшись от зеркала. На него смотрело чужое, изможденное лицо с покрасневшими глазами, отражающие сильный похмельный синдром. Ужаснувшись собственному отражению, он дрожащей рукой крутанул кран. Шум воды немного заглушил гул в голове. Максим быстро скинул с себя пропахшую перегаром и потом одежду и залез в ванную, позволяя струям смыть с себя остатки липкого забытья. Спустя полчаса в зеркале наметились перемены: зубы были тщательно вычищены, мокрые, тяжелые волосы аккуратно зачесаны назад, а от неопрятной щетины не осталось и следа. — Так-то лучше... — прошептал он, бросив последний, уже более уверенный взгляд на свое преображение. Накинув халат на еще влажное тело, он вышел в коридор и вернулся в комнату. В шкафу его ждал «боевой комплект». Чёрная рубашка-поло, подчеркивающая плечи, строгие чёрные брюки, тяжелый кожаный ремень и до блеска начищенные оксфорды. Он облачался в эту одежду как в доспехи. Сегодня нужно было выглядеть не просто хорошо – нужно было выглядеть на все сто. Внутри всё сжималось от предвкушения и страха: он чертовски хотел предстать перед своей любимой женщиной в наилучшем свете, чтобы у неё просто не осталось шансов не принять его извинения. — Ну, если в таком виде не пустит на порог, тогда я уже и не знаю, что этой женщине нужно... — горько усмехнулся он, оглядывая свой безупречный, волевой силуэт в ростовом зеркале гардероба. — Но чего-то не хватает... — он нахмурился, бегло осматривая комнату в поисках финального штриха. Шаг к тумбочке. Первый ящик – пусто, лишь пара чеков. Второй – тоже мимо. В третьем, под ворохом бумаг, блеснул металл. — Отлично, — губы тронула слабая улыбка. Он извлек на свет увесистые наручные часы. Идеальное дополнение к образу и практичный инструмент, чтобы контролировать утекающее сквозь пальцы время. Защелкнув браслет на запястье, он почувствовал себя окончательно собранным. Максим уже развернулся, чтобы покинуть комнату, но взгляд невольно зацепился за ту самую бутылку на тумбе. Волна отвращения, смешанная с подкатывающей к горлу тошнотой, накрыла его мгновенно. Скривив лицо в брезгливой гримасе, он схватил сосуд, решив избавиться от него по пути. Он выходил из комнаты осторожно, пятясь назад, затаив дыхание, чтобы тихий щелчок двери не потревожил сон Ангелины. На часах замерли цифры – 8:48 утра. Слишком рано для разговоров... Но было уже поздно. Холодок пробежал по его спине раньше, чем он обернулся. Ангелина уже стояла прямо за его спиной, неподвижная и внимательная. За несколько часов до этого.. Едва стрелки часов коснулись шести утра, Ангелина распахнула глаза. Внутри всё дрожало - проклятые нервы натянулись до предела, предвкушая события этого дня. Это заставляло её сердце колотиться в ускоренном ритме. Сна не было ни в одном глазу – только желание действовать. Она лежала всего пару секунд, глядя в потолок, чувствуя, как внутри всё напряжено, собранно, готово – и к хуям не готово одновременно. Не в силах больше оставаться в постели, она вскочила и принялась яростно перерывать содержимое шкафа, буквально выворачивая его наизнанку. Ей нужно было что-то особенное. Ангелина, охваченная стихийным порывом, вышвыривала вещь за вещью, пытаясь отыскать тот единственный образ, который стал бы продолжением ее сегодняшнего дерзкого настроения. — Изосимова, хорошо.. Но вот это тебе нахера...  Она вытащила какой-то металлический ремень, повертела его в руках с кислым выражением лица и швырнула в сторону. — Понакупала, блять, хлама... — злобно бубнила она под нос, продолжая этот хаотичный штурм вешалок и полок. Её пальцы судорожно перебирали ткани, пока взгляд не замер на одной-единственной вещи. — То, что нужно... — шепнула она, извлекая на свет черное платье-футляр, с небольшим, дразнящим декольте. Черная, прохладная ткань скользнула по телу, хищно и послушно облегая аристократичные изгибы, подчёркивая шикарные формы. Пока она одевалась, в голове уже выстраивался чёткий, жёсткий план сегодняшнего дня. План был предельно ясен: признаться Максиму, объединить их силы в едином биополе, чтобы отыскать Кнопу... А дальше – будь что будет. Ангелина потянулась к сумке, пальцы нырнули внутрь и выудили гребешок. Каждое движение зубьев по волосам было наполнено попыткой обуздать непокорные пряди, усмирить и уложить их хоть более менее изящно, чтобы образ обрел завершенность. Зеркало отразило результат. Ну вот и всё... Нет. Не всё. Опустив взгляд на свои обнаженные ноги, она ощутила почти физический дискомфорт – не хватало колготок. Без них образ казался сырым. Она извлекла из упаковки невесомое облако тончайшего капрона. Осторожно, затаив дыхание, просунула руку внутрь ткани, проверяя каждый миллиметр на наличие коварных зацепок. Пальцы скользили по гладкой поверхности - чисто. Идеально. Ни единого изьяна. Опустившись на край кровати, Ангелина рывком задрала подол платья выше бедер, чтобы ткань не путалась под руками и не мешала процессу. Она начала медленно натягивать капрон. Новые, ни разу не надеванные колготки сопротивлялись, туго обхватывали кожу и предательски застревали на полпути, не желая распределяться ровно. Ангелина почувствовала, как к горлу подкатывает злость, но заставила себя сделать глубокий вдох. Она продолжила с маниакальной аккуратностью разглаживать ткань по ногам, миллиметр за миллиметром. Победа была уже близка, триумф почти коснулся ее губ, когда взгляд упал на голень. Там, на самом видном месте, красовалась тонкая, едва заметная, но фатальная стрелка. — ДА БЛЯТЬ!! — яростный крик разорвал тишину комнаты. Она вскочила, на ходу сдирая с себя проклятый капрон. Осознание того, что это её рук дело.. Точнее – ногтей.. Выбесило окончательно. Когда колготки оказались в её руках, Ангелина уже не контролировала себя. В диком порыве бешенства она принялась хлестать ими по кровати, вкладывая в каждый удар всю накопившуюся внутри горечь и ярость. Но этого было мало. Найдя глазами злополучную стрелку, она вцепилась в неё пальцами и с остервенением рванула в разные стороны. Ткань с треском сдавалась, превращаясь в бесформенное лоскутное месиво. Не оставив на колготках ни одного живого места, она швырнула остатки на пол и, подобно бушующему урагану, сметающему всё на своём пути, вернулась к шкафу. Распахнув створки шкафа с такой силой, что они жалобно скрипнули, Ангелина принялась остервенело перерывать завалы вещей. Пальцы судорожно цеплялись за ткани, выбрасывая наружу свитера и платья - она искала проклятую запасную пару колготок, которая, как назло, сквозь землю провалилась. Пусто. — Да чтоб тебя, сука! — вскрикнула она и наотмашь ударила кулаком по деревянной полке, не жалея ладони. Боль на мгновение отрезвила.  — Думай... думай... — хрипло заклинала она саму себя, впиваясь  взглядом в развороченное нутро шкафа. И тут её прошибло озарение. Одним резким движением смахнув всё содержимое полки прямо на пол, она по локоть ушла в тёмную глубину шкафа. Пальцы коснулись дальней стенки и в самом углу нащупали нечто невесомое. Да.. Те самые, любимые. Чёрные кружевные чулки. Она вытянула их на свет, едва дыша. Внимательно, до рези в глазах, изучила каждый сантиметр на предмет предательских зацепок или стрелок. Чисто. В этот раз она действовала заторможенно, почти медитативно, подавляя внутреннюю дрожь. Подушечки пальцев, едва касаясь, скользили по тончайшему капрону. Она берегла их так, будто в руках была ее собственная кожа, боясь даже случайно задеть ткань ногтями. Натянула. Встала. Снова осмотр – миллиметр за миллиметром, сверху донизу. Ни единого изъяна. Ангелина победно, почти хищно ухмыльнулась своему отражению. Этот раунд в бесконечном бою с капроном остался за ней. Но, вглядываясь в зеркало на дверце, она чувствовала: образ не дожат.. Не хватало финального штриха, который превращает наряд в оружие. Точно.. Ей нужен кожаный пояс, классические лодочки и её фирменные стрелки. С поясом всё было проще – она точно знала, где это сокровище дожидается своего часа, так что устраивать повторный погром в шкафу не пришлось. Она извлекла на свет грубый кожаный пояс, и когда пряжка застегнулась, отражение в зеркале мгновенно преобразилось, обретая породистую красоту. Опустившись на край кровати и маняще закинув ногу на ногу, Ангелина достала маленькое карманное зеркальце, которое всегда было при ней, словно талисман. Из глубин амальгамы на неё смотрели ярко-зелёные глаза – в них плескался живой блеск. Довольная собой, она едва заметно улыбнулась и принялась за ювелирную работу. Рука не дрогнула. Подводка послушно выводила острые линии у внешних уголков глаз. Ее фирменные стрелки – безупречные и беспощадные. Спустя полчаса она замерла перед выходной дверью. Образ был завершён: сексуальное платье, подчёркивающее абсолютно всё, холодная кожа пояса, дурманящее кружево чулок и бархатные лодочки шпильке. Губы горели глубоким бордово-розоватым цветом, словно надкушенная спелая ягода. Ангелина знала – сейчас, когда эта дверь распахнётся, весь мир послушно рухнет к её ногам. Она сделала глубокий, до боли в легких, вдох. Голова на мгновение закружилась от избытка чувств и триумфа, но Ангелина мгновенно подавила слабость, беря себя в железные тиски. Ладонь легла на холодную дверную ручку и распахнула её. Ангелина увидела, как дверь Максима открывается. Слова стояли на кончике языка, выстраданные за ночь. Всё то, что она надумала, всё, что назрело ещё вчера, всё, что больше нельзя было держать внутри. Слова, которые она бережно вынашивала со вчерашнего вечера. Она была окрылена этим чувством – тем редким состоянием, когда хочется не играть, не юлить, не щупать почву, а просто сказать. Сразу. Честно. Глаза в глаза. Сердце к сердцу. Хотелось наконец прекратить эти бесконечные игры, эти недосказанности, эти хождения вокруг да около. Хотелось открыть рот – и выложить всё как есть. Это было пьянящее чувство - смесь решимости и щемящей нежности. Это когда одно сердце бьётся в такт другому... Но едва она заметила в его руке бутылку, восторженная улыбка мгновенно превратилась в горькую гримасу. Она здесь, вся из себя, сияющая, нарядившаяся ради него, готовая открыть душу, а он... он снова заливает глаза. Обида накрыла её с головой. — А я смотрю, вам вчерашнего было мало, Максим Николаевич, да? — выплюнула она, едва сдерживая дрожь в челюсти.  — Что, за добавкой уже успели сбегать? Всё никак не нажрётесь? Он подскочил от неожиданности, едва не выронив стекло, и резко развернулся. — Ангел, ну… я же это… — выдавил он, тщетно пытаясь выловить разлетающиеся в разные стороны мысли и хоть как-то связать их в подобие оправдания. — То, что вы «это», я ещё вчера учуяла, Максим Николаевич, за версту несло, — отрезала она Её взгляд, острый и внимательный, невольно скользнул по его преобразившемуся облику. В груди на мгновение сладко и мучительно затрепетало, но она тут же задавила этот порыв, заставив себя вспомнить всю горечь и ярость, накопившуюся благодаря его ночной выходке. — А сегодня, гляжу, принарядились. Что, решили собутыльников своих сразить наповал? Она демонстративно сделала шаг в сторону, увеличивая дистанцию между ними. В этом коротком движении было столько брезгливости и категоричности, что любые слова казались лишними. Этот жест был красноречивее слов: «Не смей приближаться ко мне». — Нет у меня никаких собутыльников! — резко вспыхнул он.  — И вообще-то это пустая бутылка. Он приподнял её вверх, демонстрируя, что в ней ни капли. — Ну естественно.. — ядовито усмехнулась, не скрывая своего отвращения. — Откуда там взяться хотя бы капле, если вы, Максим Николаевич, к бутылке присасываетесь, как верблюд, нашедший колодец посреди пустыни. — Вот чё ты начинаешь, у меня итак бошка раскалывается.. — с недовольством произнес он, морщась. — Голова болит? Ой, посмотрите на него, бедный, несчастный мученик… — в её тоне сквозил неприкрытый сарказм.  — А ты иди, опохмелись, может, полегчает. Хотя чего это я говорю, ты же, судя по всему, уже с утра приложился. И тут, словно пелена спала с его глаз, он наконец по-настоящему увидел её. Весь её образ – отточенный, роскошный, вызывающий – ударил в голову. Его сердце гулко забилось где-то в горле. Она была чертовски, невероятно хороша. — Ангел… — выдохнул он, и его взгляд сверху вниз жадно заскользил по ней, впитывая каждую деталь, от кончиков туфель до сияющих глаз. Взгляд бегал по её фигуре, по платью, по поясу, по ногам, по стрелкам, по губам.. — Что у нас сегодня за праздник такой? Прекрасно выглядишь.. — А что, — холодно спросила она, — мне чтобы прекрасно выглядеть, нужен повод? — Да нет… — пробормотал он, окончательно потерявшись, не в силах отвести глаз от этой манящей красоты. — Ну вот и всё. Разговор окончен. Резко развернувшись на шпильках, она направилась к лифту. — Да, Ангел... — донеслось ей в спину, глухо и хрипло. — АНГЕЛИНА ЮРЬЕВНА! — выкрикнула она, даже не оборачиваясь, лишь бросив эти слова через плечо. — ОТНЫНЕ И ВПРЕДЬ – ТОЛЬКО TAK! — Да не лети ты так быстро... — Максим сорвался с места, сокращая дистанцию размашистыми шагами.  — Подожди! Он настиг её уже у самых дверей лифта и железной хваткой вцепился в ее предплечье, заставляя остановиться. — Что. Вам. От меня. Нужно? - процедила она, выговаривая каждое слово с ледяной отстраненностью. — Давай просто поговорим, я... — начал он, и в его голосе проскользнула несвойственная ему растерянность. — Нам не о чем разговаривать! — яростно перебила она, дернувшись, чтобы освободиться, но он держал крепко, до белых пятен на коже. Эта её непробиваемая стена и нежелание слушать разожгли в Максиме ответную искру бешенства. Кровь прилила к лицу, а в груди закипела злость – она даже шанса не дает ему, не даёт объясниться, просто рубит с плеча. — Как же хорошо играть роль невинной жертвы! — прорычал он, стискивая зубы.  — Одна ты у нас тут вся в белом стоишь, святая великомученица, да?! — Что? — Ангелина медленно повернула голову, сощурившись и впиваясь пристальным, выжигающим взглядом прямо в его зрачки. — А ты хоть знаешь, почему я так беспробудно бухаю?! Ты хоть на секунду задумывалась?! — его голос сорвался на крик. — Ну и почему же? Давай, просвети меня, бестолочь такую! Поведай свою трагическую историю! — вызывающе бросила она. — Да потому что ты, блять, всю мою кровь по капле выпила! — взревел он, нависая над ней.  — Всю душу мне вымотала! Вот и приходится, сука, градусом нагонять то, что ты из меня высасываешь! — Ах, это я, значит, крови твоей попила?! — Она сделала стремительный шаг навстречу, сокращая дистанцию до минимума, так что их дыхание смешалось.  — Я тебе в сотрудницы не набивалась! Ты меня, блять, насильно сюда притащил, не спросив, хочу я этого или нет, подсунув свои вонючие бумажки мне под нос! — У тебя что, пластинку заело?! — Максим яростно взмахнул рукой. — Ты судьбу должна благодарить, в ноги ей кланяться за такой шанс, который я тебе дал! Ангелина зашлась в ядовитом, надрывном смехе, от которого в горле запершило горечью. — Су-у-удьбу-у-у?! — протянула она. — Ах, ну да-а-а, конечно! Ты же у нас, блять, великий вершитель человеческих судеб! Сам решаешь, кого похитить, а кого миловать. Кому завтра выпадет «высокая честь» посидеть в вашем гадостном подвале с кляпом во рту, а, Максим Николаевич?! — Если сейчас же не закроешь рот и не прекратишь орать – эта честь выпадет тебе! — прорычал он, подаваясь вперед. Они замерли друг против друга, и их яростные, полные ненависти и невысказанного электричества взгляды схлестнулись в беспощадной битве переглядок. Никто не хотел отступать, воздух в легких кончался, а напряжение в мышцах достигло предела. Эту затянувшуюся дуэль прервал резкий, металлический «дзынь» приехавшего лифта. Ангелина первой разорвала контакт. Она медленно, с холодным достоинством выдернула свою руку из его стальной хватки, чувствуя, как на коже остаются невидимые ожоги от его пальцев. — Я в этом и не сомневалась, — произнесла она вкрадчиво, почти шепотом. — На этом, как оказалось, ваши полномочия – всё, Максим Николаевич. Утащить женщину в подвал и запугать – это, видимо, ваш предел, ваш роскошный максимум. Ангелина стремительно влетела в лифт, её пальцы судорожно вбивали кнопку закрытия дверей – она отчаянно пыталась отгородиться от него стальным занавесом. Но Максим, движимый каким-то животным упрямством, успел проскользнуть в сужающийся зазор в последний миг. — Твою мать, чуть руку не зажевало! — рявкнул он, тяжело дыша и едва успев запрыгнуть в кабину до того, как створки окончательно сомкнулись. — Ничего страшного, не сахарный, переживешь, — холодно фыркнула она, не удостаивая его даже мимолетным взглядом. Она отвернулась, навалившись плечом на стенку кабины. Ее ладонь легла на поручень, и пальцы нащупали уродливую, глубокую вмятину. Ангелина опустила взгляд вниз, разглядывая искореженный металл. — Я смотрю, вы не только с «зеленым змеем» воевали, Максим Николаевич... — ядовито усмехнулась она, медленно проводя кончиками пальцев по погнутому железу. Максим, доведенный до точки кипения этим бесконечным парадом сарказма и перепалкой, ничего не ответил. Лицо его превратилось в каменную маску. Он быстро, набрал на панели одному ему известную комбинацию. Лифт содрогнулся, издал жалобный металлический стон и  застыл в мёртвом оцепенении, где-то в пустоте, между вторым и третьим этажами. От резкого толчка, по инерции, Ангелину швырнуло вперед. Теряя равновесие, она инстинктивно вцепилась в единственную опору – в него. Ее ладони намертво впились в его предплечья, а щека на мгновение прижалась к его груди. И в этот момент наступила оглушительная тишина. Под слоем дорогой ткани она почувствовала сумасшедший, рваный ритм его сердца. — Ты совсем больной?! — прошипела она, вскидывая на него глаза, полные искрящейся злобы. Максим перехватил ее, его руки стальным кольцом сомкнулись за ее спиной, лишая возможности отступить. — Это ты больная, — прошептал он, и в этом шепоте смешались усмешка и отчаяние. Он прижал её к себе почти до боли.  — Я к тебе со всей душой, нормально же пытаюсь, а ты... — Да-а-а, «нормально», — она дернулась, пытаясь вырваться из этого удушающе-сладкого плена.  — Особенно вчера, когда ты, пьяный в жопу, ввалился ко мне и нёс какую-то бессвязную хуету, распуская свои грабли! Слово «хуета» подействовало на него как пощечина. Максим резко разжал руки, отстраняясь. — Мое признание в любви ты считаешь хуетой?! В его глазах на мгновение промелькнула такая неприкрытая, чистая боль, смешанная с яростью, что Ангелина невольно осеклась. Она отпрянула, прижавшись к стене, и снизу вверх посмотрела на него. — Да... Нет. То есть... — слова застряли в горле, путаясь в тугой узел. Пытаясь вернуть контроль над ситуацией, она резко развернулась к панели управления и начала исступленно жать на кнопку первого этажа. Тишина. Лифт оставался мертв. Короткий, издевательский смешок Максима: — Попытка, как говорится, не пытка.. — Выпусти меня. Живо, — потребовала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вход то бесплатный, Ангел, да.. — начал он, переходя на полушёпот. — А вот за выход уже придется платить. — Что ты несешь. Выпусти, я тебе сказала — ответила Ангелина резко повернувшись в нему. — Добро и позитив я несу, в этот грешный мир, — отозвался он. — Максим… — процедила она. — Ой, Господи, — протянул он с показной усталостью. — Тут же уже дышать нечем от твоей духоты. Нет бы воспользоваться шансом. Когда ещё вот так застрянем… Он шагнул к панели, будто между делом, и с нарочитым спокойствием разблокировал её, нажимая кнопку первого этажа. — Всё. Шанс упущен, Изосимова. Лифт дёрнулся и начал своё движение вниз, тихо гудя, как будто ничего особенного не происходило. Ангелина облокотилась спиной о холодную металлическую стенку. На её губах расцвела усмешка, призванная скрыть ту бурю, что бушевала в душе. — Ой, да не переживай ты так за мои шансы, — бросила она, нарочито растягивая слова.  — Уж поверь, я найду, с кем и как ими воспользоваться. У меня, в отличие от некоторых, вся жизнь впереди. В голове Максима в этот миг будто коротнуло. Слова «найду с кем» ударили под дых, вышибая остатки самообладания. Не «если». Не «когда-нибудь». А найду. Перед глазами, против воли, стали проноситься картинки.. Чьи-то чужие, жадные руки бесцеремонно сжимают её талию. Какой-то безымянный ублюдок вдыхает божественный аромат её волос. Он почти услышал её надрывный, судорожный вздох, но обращенный не к нему. Увидел, как она, охваченная страстью, выгибается навстречу другому, подставляя шею для поцелуев, и как её пальцы впиваются в чужие плечи. Как она сначала напрягается, а потом – привыкает. Как склоняет голову. Как позволяет. Не ему. Кому-то другому.. Воздуха стало резко меньше. Грудь сдавило. Чудовищное, первобытное чувство собственности взревело внутри: «Моя. Только моя. Никто не посмеет даже смотреть на неё, не позволю..». Его накрыло слепой, багровой яростью, ревностью. В ушах зазвенело от напряжения. В этот момент он ненавидел её за эти слова так же сильно, как и желал. Делить её? Отдать другому? Да он скорее сдохнет сам и придушит любого, кто посмеет к ней прикоснуться. Хотелось со всей дури врезать кулаком по центру панели, разнести её к чёрту и остаться здесь. Навсегда. С ней. Чтобы не было ни внешнего мира, ни других мужчин, ни завтрашнего дня — только она и его всепоглощающая, безумная потребность владеть ею целиком. Он не собирался это допускать. И именно поэтому в следующую секунду улыбка у него была слишком спокойной. Слишком выверенной. — Как же я рад, что у вас всё впереди, Ангелина Юрьевна, — выдавил он из себя, криво усмехнувшись.   — Главное, чтобы не сзади. А то ведь жизнь – штука непредсказуемая, правда? Она уже набрала в легкие воздуха, чтобы выдать очередную колкость, но в этот момент почувствовала, как кабина мягко спружинила, замирая на первом этаже. Слава богу. Наконец-то. Ещё секунда – и эти двери откроются. Ещё секунда – и она покинет общество этого невыносимого придурка. Она оттолкнулась от стенки лифта и шагнула к двери, уже чувствуя облегчение. И тут металлическим, бездушным голосом раздалось: — Система заблокирована. Для разблокировки необходимо пройти двукратную аутентификацию. Одна незамысловатая комбинация кнопок и лифт стал ловушкой. Теперь ни одна живая душа не сможет открыть эти двери, пока он не даст на то добро своим голосом и отпечатком пальца. Глаза Максима искрились озорством, словно у мальчишки, затевающего шалость Сильные пальцы стальной хваткой сомкнулись на её талии и рывком притянули к себе так, что Ангелина почти потеряла равновесие. Горячее дыхание обожгло мочку уха, голос вышел низким, с хрипотцой, пропитанным едва сдерживаемой яростью и желанием: — Ты правда поверила, что я позволю тебе выйти отсюда без ответов? Она замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз, а потом забилось в горле, мешая дышать. Мысли путались. — Какие… ещё ответы?.. — выдохнула она почти беззвучно. — А вот такие.. Максим резко развернул её лицом к себе. В следующую секунду её спина с глухим стуком впечаталась в холодную стальную стенку лифта. Он поймал её запястья одним движением, вздёрнул вверх и прижал над головой, намертво зафиксировав. Его тело навалилось следом – тяжёлое, твёрдое. Между ними не осталось ни миллиметра воздуха. — Для чего ты сегодня так вырядилась? — прошептал он прямо в губы, почти касаясь их. Голос вибрировал от напряжения.  Возмущение вспыхнуло мгновенно. — Для себя, — отрезала Ангелина, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.  — Для себя любимой, Максим Николаевич. Он тихо засмеялся. — Да-а-а что-о-о ты-ы-ы… конечно.. «Для себя». — Его губы скользнули по её шее, оставляя влажный, жгучий след.  Она дёрнулась, пытаясь вырваться.  — Да, мне носить больше нечего, — утвердительно сказала она. Он только сильнее вдавил её в металл за спиной. — Ах носить нам больше нечего.. — Да, нечего. Это единственное приличное, что у меня осталось, — процедила она сквозь зубы. Максим чуть отстранился – ровно настолько, чтобы его взгляд медленно, нагло прошёлся по её декольте, задержавшись на том месте, где грудь тяжело вздымалась от прерывистого дыхания. — Приличное? — переспросил он с издёвкой.  — Тогда я сгораю от желания увидеть, что ты считаешь неприличным. — Только в ваших снах, Максим Николаевич, — прошипела она. — Ооо… — он наклонился ближе, почти касаясь носом её носа. — Где-то я это уже слышал. И чем всё закончилось, напомнить? — Отпусти. — сквозь зубы проговорила она. — Поздно. Хватит с тебя провокаций, Ангел.. Его губы снова нашли её шею. Ангелина прикусила язык так сильно, что ощутила вкус металла, лишь бы не позволить стону вырваться наружу и предать её раньше времени. — Хочешь сказать, что просто так надела платье в обтяжку, шпильки, кожаный пояс? — проговорил он тише, почти лениво, шепотом. — Да… — выдохнула она, почти беззвучно, чувствуя, как желание его близости поднимается волной, подкашивает ноги, но всё ещё цепляясь за остатки упрямства, не позволяя себе сдаться сразу. — Ну вот пиздишь же, — сказал он и резко оказался перед её лицом. Её затуманенные глаза не сразу сфокусировались. Зрачки вяло отреагировали на его внезапное появление перед глазами. Взгляд, как под гипнозом, медленно скользнул к его губам, к линии шеи, к расстёгнутой первой пуговице рубашки. Мир сузился до этих деталей. Казалось, она перестала слышать слова – её накрывали эмоции, плотные, вязкие, лишающие воли. Он это заметил. Резко, без предупреждения, развернул её и сильнее вжал в стенку лифта, сцепив её руки за спиной, его большая ладонь легко удерживала оба запястья. Холодный металл обжёг щёку, – и она только хихикнула, потому что слишком отчётливо чувствовала его желание, упирающееся в неё без всякой деликатности. — Ах, смешно тебе… — протянул он с опасной ленцой. Вторую руку он без церемоний запустил под подол платья. Он дёрнул его вверх резко, почти зло, раздвинул её ноги, расставляя их по бокам от себя. Ладонь скользнула по внутренней стороне бедра – мучительно медленно, уверенно. Пальцы нащупали кружево чулков. Усмешка стала шире. — Кружевные чулки, значит… — протянул он.  — К чему так подготовилась? Какие были планы, м? Пальцы продолжали разгонять её возбуждение, намеренно не касаясь той точки, что сходила с ума от ожидания. — Не готовилась… колготки порвались… — выдохнула она. Рука скользнула выше, пропуская пальцы под ткань трусов, поглаживая низ живота – обещающе, не опускаясь ниже. — Порвались? Ну да, конечно… — протянул он со смешком, насквозь пропитанным сарказмом. Он наклонился ближе, губами к уху: — Отвечай, Изосимова. Иначе я доведу свою изощрённую месть до такого состояния, что ты будешь умолять меня тебя трахнуть прямо здесь… Хриплый шёпот, прикус мочки – и томный стон вырвался против воли, предательски, сразу же сдавая её реакцию. — Вооот как? — усмехнулся он. Пальцы прошлись по нежной коже чуть ниже ягодиц, обвели край трусиков, но внутрь не пошли. Ангелина невольно подалась бёдрами назад, ища большего контакта. — Неужели нравится, Ангел? Пальцы скользнули выше, но пояс держал ткань крепко. Он нащупал язычок замка, расстегнул его одним движением, сорвал и швырнул на пол. Глухой звон удара о железо лифта прозвучал почти символично. Препятствий больше не осталось. Две руки оказались под тканью платья, оглаживая её живот сверху вниз, снизу вверх, медленно, методично, доводя до дрожи. — А как же «мне нужно время», а, Ангел? — прошептал он.  — Или я чего-то не знаю? Она закусила губу, пряча улыбку. Он и это заметил. Левая рука потянулась к груди, а правая резко скользнула вниз и с лёгким замахом приземлилась на бедре. Шлепок отразился звонким звуком. Ангелина вскрикнула, дёрнувшись. — Поиграть хочешь? — он вжал своё тело в неё сильнее.  — В этой игре правила за мной. Правая рука присоединилась ко второй, оглаживая рёбра, чувствуя, как её тело начинает дрожать. Ангелина втягивала воздух сквозь зубы, сдерживая стоны, которые рвались наружу. Левин был доволен своей «работой над ней». Хоть и самому сносило крышу от одного её дыхания, брюки причиняли почти физическую боль, но он был готов терпеть сколько угодно, лишь бы вытащить из неё всю правду. Явно же что-то не договаривает.. Пальцы нащупали жёсткую косточку лифчика снизу. Он поддел её, и начал медленно, мучительно мягко поглаживать нежную кожу под грудью – там, где она особенно тонкая и горячая. При этом он наклонился к её шее, обдавая кожу тяжёлым, влажным дыханием, но не целовал. Специально. Дразнил. Заставлял гореть от одного предвкушения. Если бы не его массивное тело, намертво прижимающее её к холодной стали, Ангелина давно бы сползла по стенке – ноги подкашивались, колени дрожали, низ живота пульсировал болезненно-сладкой пустотой.  Почувствовав, что она вот-вот потеряет последнюю опору, Максим резко дёрнул её за талию назад, развернул лицом к себе и тут же снова впечатал спиной в металл — жёстко, играючи. Издевался. Провоцировал. Он приблизил губы – всего в паре сантиметров от её приоткрытых, влажных. Ангелина невольно прикрыла глаза, потянулась к нему всем телом, ожидая наконец этого поцелуя. Но в последний момент он повернул голову – и она поцеловала его щёку.  Максим неспешно заправил прядь её чёрных волос за ухо, позволяя пальцам скользнуть вдоль чувствительной кожи за ухом, потом вниз по шее, по ключице, останавливаясь у верхнего края груди. — Сначала ответ, Ангел… — голос был низким, требовательным, почти угрожающим. — Я… — с трудом выдавила она, ресницы дрогнули, глаза приоткрылись. — Ты… — повторил он, возвращая дыхание к её губам, глядя прямо в глаза. — Я… — пыталась начать она, но слова застревали в горле, не давая ей высказаться. — Давай помогу, — хрипло прошептал он. Большой палец медленно прошёлся по её гортани – от ямки между ключицами вверх, к подбородку, слегка надавливая. — Ты. Любишь. Меня. Это прозвучало не вопросом. Фактом. Данностью. При этом его взгляд был прикован к её хрупкой ключице, заворожённый этой манящей ямочкой. Её глаза распахнулись чуть шире, забегали. Грудь судорожно поднялась. Губы, пересохшие от нервов и желания, шевельнулись почти беззвучно: — Да… Мир. Лифт. Дыхание. Сердцебиение. Всё замерло. Максим посмотрел на неё так, будто впервые увидел. — Что? — спросил он, заглядывая ей в глаза, не веря своему слуху, не веря словам, которые она только что произнесла. Он думал, что она в очередной раз пошлет его куда подальше или съязвит, как это обычно делала. Он уже привык к этому, ожидая от нее только колких фраз и насмешек. Он думал, что и в этот раз они будут играть в эту игру.   Она чуть улыбнулась – нежно, дерзко, с горящими глазами цвета болотного мха, в которых сейчас плясали искры азарта, адреналина и неприкрытого желания. — Скажи это ещё раз, — отчётливо, громко, почти приказывая, не веря своему счастью. Ее взгляд тонул в его взгляде, но ей слишком нравились эти игры, слишком нравилось держать его в напряжении, поэтому она продолжила, наслаждаясь этой властью, дразня и провоцируя: — Что сказать?..  Его пальцы мгновенно сомкнулись на её шее – не перекрывая воздух, но властно, ощутимо. — Ангел… скажи это.. — голос стал утробным, звериным. Пальцы сжались чуть сильнее. Ангелина положила свою ладонь поверх его руки и медленно, с нажимом, провела ногтями по его коже – от запястья до локтя, оставляя тонкие красные полосы. — Не понимаю, о чём вы, Максим Николаевич… — томно протянула она, невинно похлопав глазками, словно не понимая, чего он от нее хочет. Казалось ещё немного и он сойдёт с ума. Терпение заканчивалось с каждым вдохом, лишая возможности контролировать ситуацию. Резко отпустив её шею, он перехватил её запястья, наклонился и начал целовать каждый пальчик по отдельности – медленно, жадно, с причмокиванием. — Скажи… скажи ещё раз… скажи… — шептал, хрипло, сквозь поцелуи.  Потом схватив её ладонь, прижал к своей щеке, переплёл их пальцы и потянул руку к губам, расцеловывая нежную кожу внутренней стороны запястья – там, где бьётся пульс. Сердце Ангелины сжалось от этой внезапной, щемящей нежности. — Я… — Ну же… давай… — поцелуи поползли выше по руке. — Давай… — Люблю тебя… — выдохнула она, и слова растворились в тесном пространстве лифта. Сердце колотилось так бешено, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку, выпрыгнет прямо в пространство между ними, ещё больше сближая их. В следующее мгновение его левая рука впилась в тёмную копну её волос и резко притянула её лицо к своему. Губы встретились в жадном, неистовом поцелуе. Язык ворвался в её рот, взял всё – грубо, собственнически, переплетаясь с её языком, вырывая тихие, влажные звуки, высасывая её стоны. Правая рука скользнула за спину, сильно прижав за поясницу, заставляя выгнуться дугой. Потом медленно поползла ниже, подцепила резинку трусиков, нырнула под неё и сжала упругую плоть ягодицы – сильно, до сладкой, граничащей с болью хватки. Её гортанный, сдавленный стон прямо ему в губы стал последней каплей.  Его губы вновь обрушились на шею, исследуя каждый сантиметр кожи. А его руки на её спине, добравшиеся до лифчика, с дрожью в пальцах пытались разобраться с коварной застёжкой.  Чуть повозившись, лифчик, как и пояс, полетел на пол с глухим стуком косточек о металл. Теперь его ладони свободно скользили по её полностью обнажённой спине, по бокам. Ладони наконец накрыли грудь, сжимая соски между пальцев – не больно, но требовательно.  Мурашки прошлись по женскому телу и нетерпеливость взяла вверх. Её пальцы вцепились в его ремень, дёрнули на себя, стирая и без того ничтожные миллиметры между их телами. Она приподняла его рубашку, нащупала холодную металлическую пряжку ремня, и через пару секунд раздался звонкий щелчок. Вытащив ремень, она бросила его к своему кожаному поясу и лифчику лежавшему на полу. Максим отбросил ее руки, подхватил её под колено и уверенно поставил её ногу на холодный железный поручень, проходивший вдоль стенки лифта, опускаясь на колени. Сначала был осторожный, почти невесомый поцелуй в голень, чуть выше шпильки её лодочек. — Идеальна… — прошептал, приспуская чулок вниз, обнажая кожу внутренней стороны бедра, и принялся покрывать её поцелуями.  Ее веки дрогнули и прикрылись, она тонула в море ощущений. Его поцелуи кружили голову, вызывая сладкую истому. Одна её рука судорожно вцепилась в поручень для равновесия, а вторая зарылась в его влажные после душа волосы.Она почёсывала кожу головы, гладила, а потом, когда волна желания накрыла с новой силой, её ногти впились в кожу, оставляя лёгкие царапины.  И тогда она почувствовала его зубы. Лёгкий, но отчётливый укус на самой чувствительной части внутреннего бедра. Она дёрнула его за волосы вверх, заставляя подняться. Когда его тёмные, горящие глаза снова встретились с её мутно-зелёными, она без слов метнула в него молнию. — Прости… не удержался. Так бы и съел… Улыбка тронула ее губы. Ангелина снова притянула его за шею к себе, затягивая в новый, ещё более страстный поцелуй. В тот же миг её нога соскользнула с поручня и обвила его поясницу, притягивая его таз к своему с неожиданной силой. Максим, не ожидавший такого напора, разорвал поцелуй, его дыхание стало прерывистым. — Ну ничего себе, Ангелина Юрьевна… — вырвалось у него с восхищённым хрипом. — Заткнись… — бросила она, и её пальцы вновь устремились вниз.  Резким движением расстегнув ширинку его брюк, она дёрнула их вниз вместе с трусами. Он перехватил ее запястья, зажимая их над головой: — Нет, Ангел… даже не думай — начал он, но она лишь сильнее дёрнула ногой, обвивавшей его поясницу, заставив его почти упасть на неё. Теперь их разделяла лишь тонкая ткань ее трусиков.  Пару круговых, отчаянных движений бёдрами, и из её горла вырвался почти изнеможённый стон.  — Вот как… — прохрипел он, чувствуя, как она трется об него,  словно мартовская кошка, мягко, но с животной настойчивостью.  Терпение лопнуло.  Рванув трусики вбок, он резко вошел в нее до самого основания. Выдох сорвался с ее губ, она судорожно вцепилась руками в его спину. Максим начал вбиваться в нее, целуя и покусывая шею. Стоны становились громче, ногти оставляли красные полосы на его спине. Подхватив под бёдра, закинул и вторую её ногу себе на спину, насаживая на себя, замедляя темп. Контраст ощущений сводил Ангелину с ума. Сквозь стоны она шептала: — Макс, быстрее… пожалуйста…  — Повтори… — прошептал он в ответ, медленно поднимая и опуская её на себя.  — Быстрее… — захныкала она.  — Нет… другое… — прошептал он на ухо.  Максим только глубже вошёл в неё и остановился. Заставил её почувствовать каждую прожилку, каждый напряжённый сантиметр своего тела внутри неё. Его тёмные глаза пылали, изучая её лицо, искажённое наслаждением. — Хочу слышать твоё "люблю"… Она застонала, отчаянно, когда он снова начал двигаться, но теперь это были неглубокие, почти невыносимые толчки, которые лишь дразнили, но не давали той полноты, которой жаждало её тело. Это была пытка. Голова кружилась, весь мир сузился до его медленных скольжений и хриплом шепоте.  — Люблю… — еле дыша произнесла она.  — Громче.. — потребовал он. — Люблю! — почти выкрикнула она. Это было как щелчок выключателя. Пальцы с бедер скользнули к ягодицам и, вжимая ее спину в холодный металл лифта, он резко направил её таз вперед, ускоряя темп. Угол проникновения стал глубже. Ангелина вскрикнула, но крик тут же был поглощён его поцелуем. Их дыхание смешалось в одно. Женские протяжные стоны были мелодичнее любой музыки. Они оба сходили с ума в этой волне страсти. Он вбивал себя в неё с такой яростью, что её тело отскакивало от стены с каждым толчком, а шпильки её лодочек отчаянно стучали по его пояснице в безумном ритме. Её бёдра встречали его движения, она отдавалась этому ритму полностью, двигаясь в такт, чувствуя, как каждый раз он проникает глубже, достигая мест, от которых сознание уплывало белым туманом. Хриплое, прерывистое дыхание. Приглушённые, но отчаянные стоны, которые она уже не могла сдержать. Она чувствовала всё. Каждое мышечное сокращение внутри неё, отвечающее на его вторжение. Жгучую растяжку, наполняющую её до краёв. Она крепко скрестила ноги у него на пояснице, всем телом подаваясь навстречу его толчкам. Звуки шлепков тел раздавались по всему лифту неприлично громко. Каждый толчок отдавался волной блаженства, накатывающей с новой силой. Она ощущала, как жар распространяется по всему телу, собираясь в тугой узел внизу живота, который с каждым движением разгорался сильнее, становясь всё ярче, всё неотступнее. Максим чувствовал, как её внутреннее тепло обволакивает его, как её ритм захватывает его в плен. Он желал не просто удовольствия, а соединения, откровения, полного растворения в ней. Он хотел, чтобы она чувствовала его так же глубоко, как он чувствовал её. Стоны стали отчаянными, переходящими в крик. Она впивалась в него ногтями, не в силах сдержать нарастающее безумие. Максим отвечал ей глухими рыками, его движения становились все более яростными и ритмичными. Казалось, лифт дрожит от их страсти, от их единения. — Моя… — бормотал он в промежутках между поцелуями, его слова были нечленораздельны, пропитаны тем же диким наслаждением, что и её. Она чувствовала, как его спина взмокла под её ладонями, как он полностью заполняет её, как они становятся единым целым, связанным не только плотью, но и душой. Он был прекрасен в этой животной страсти. Прекрасен и её. Внезапно он снова изменил угол, опустив её чуть ниже, и новый толчок заставил её выгнуться дугой, рот открылся в беззвучном крике. Он попал туда. Точно. Безошибочно. Волна чистого, неразбавленного удовольствия прокатилась от самой макушки до кончиков пальцев на ногах, всё ещё зажатых в туфлях-лодочках. — Там… — смогла только выдохнуть она. — Продолжай… там… Он понял. И повторил. Снова и снова, выстраивая ритм теперь вокруг этой одной сокрушительной точки. Его движения стали более прицельными, но от этого не менее мощными. Напряжение в ней росло. Дыхание стало резким, прерывистым. Пальцы онемели от силы хватки. Он почувствовал как бархатные стенки влагалища стали сокращаться и сжиматься вокруг его члена. Это значило только одно, оргазм близко. — Давай.. — хрипло проскрежетал он.  Его слова стали финальным аккордом. Спазм, такой сильный, что она физически ощутила его как удар током, прокатился по всему её телу изнутри. Её бёдра затряслись, ноги свело судорогой. Она растворялась в этом бездонном море ощущений, и он был единственной реальностью, якорем, который удерживал её от того, чтобы разлететься на атомы. Через её экстаз она почувствовала, как и его тело натянулось как струна. Его движения потеряли ритм, стали резкими, порывистыми. Глухой стон сорвался с его губ, и он вонзился в неё в последний раз. Он обмяк на ней, его вес прижал её к стене, его лицо уткнулось в пространство между её шеей и плечом, дыхание было горячим и прерывистым. Они стояли так, слипшиеся, дрожащие, слушая лишь тяжёлое дыхание друг друга. Постепенно мир начал возвращаться. Холод металла за спиной. Резкий запах секса и пота в замкнутом пространстве. Пульсирующая, сладкая боль в самых интимных местах. Максим медленно, будто через силу, выпрямился, вышел из неё и аккуратно опустил на пол, придерживая за талию. Их взгляды пересеклись. В них не было прежней злости или обиды, только глубокая, взаимная нежность. Он мягко провёл большим пальцем по её щеке, убирая прилипшую к виску прядку волос. — Люблю тебя, — тихо повторил за ней он, и в его голосе прозвучала та же теплота. — Да где всех носит?! Виталя, Серёга, Максим!! — раздался крик Зинаиды. Максим быстро подтянул штаны, застегнув ширинку. Ангелину передёрнуло и он мгновенно закрыл ей рот ладонью.. — Тс-с… — коротко. — Никого в этом доме не дозовёшься! — бесилась Зинаида, и её голос уходил в сторону бара. — Да отпусти ты… — проговорила Ангелина прямо в ладонь, зло, глухо, и ударила его по руке. — Вот тебе обязательно драться? — с усмешкой спросил он, отпуская её. — Обязательно, — ответила она и тут же опустила взгляд вниз, лихорадочно выискивая глазами потерянные вещи. — Отойди, — бросила она. Она сделала шаг к вещам валявшимся на полу, пытаясь опустить платье вниз и в тот же момент колени подогнулись. Шпилька поехала, нога предательски повела в сторону, и она чуть не рухнула вперёд. Тело всё ещё не принадлежало ей, после такого «забега». Максим среагировал мгновенно – поймал её за талию, удерживая крепко, не давая упасть. — Ну-у-у, Ангелина Юрьевна… спасибо, конечно, за комплимент, но лучше я сам, — протянул он с ленивой и слишком довольной интонацией. Максим наклонился и поднял с пола её пояс, лифчик – без стеснения, как нечто само собой разумеющееся, – и заодно свой ремень. — Это ваше. Не теряйте больше, — полушёпотом произнёс он, протягивая ей потерянные в порыве страсти куски образа. Она приняла вещи молча, с короткой улыбкой. Руки дрожали – не сильно, но заметно. Высвободив руки из ткани платья, нащупала застёжку на спине, защёлкнула её, снова просунула руки в ткань, и потянула платье вниз – до самого конца, прикрывая всё, что ещё секунду назад было выставлено напоказ и беззастенчиво пожиралось его взглядом. Кожаный пояс встал на место, фиксируя платье, словно ставя жирную точку. Максим в это же время застёгивал ремень – спокойно, неторопливо, наслаждаясь тем, как она пытается привести себя в порядок.  И вдруг – пальцы на бедре. Ангелина хотела резко развернуться, но Максим не дал – удержал на месте. — Ты что творишь?.. — возмущённо спросила она. — Идём на второй круг… — прошептал он, и она отчётливо почувствовала, как пальцы сжались на внутренней стороне бедра. — Какой ещё круг, только посмей… — ответила она с угрозой, вцепляясь пальцами в его руку под платьем. — Расслабьтесь, Ангелина Юрьевна. Я всего лишь решил помочь, — усмехнулся он. Она почувствовала, как чулок, болтавшийся где-то на лодыжке, медленно пополз вверх, вновь становясь с её ногой единым целым. Поднимаясь на ноги, его руки скользили по бокам – уверенно, неторопливо – пока не нашли талию. — Вот и всё. А ты боялась. Только юбочка помялась… — с озорством сказал он, прижимая её к своей спине. Она повернулась в его объятиях и посмотрела ему прямо в глаза. — Это тебе стоит меня бояться, — ответила она с улыбкой, в которой спряталась угроза.  — Ой, боюсь-боюсь… — наигранно изобразил страх Максим. Ангелина хихикнула и, потянувшись к нему, быстро и легко чмокнула его в губы. Он на секунду замер, не ожидая, а потом сильнее вжал её в себя. — Ангел… ты меня провоцируешь на второй круг… — пробормотал он, пытаясь поцеловать её. Но мягкие пальцы легли ему на губы, не позволяя. — Хватит с вас, Максим Николаевич. На сегодня достаточно. Она высвободилась из его объятий, отряхнулась, выпрямилась и, встав возле дверей лифта, сказала: — Давай уже, открывай. Я хочу помыться и привести себя в порядок. — Слушаюсь, госпожа, — ответил он. Ангелина цокнула языком, закатила глаза, но улыбка всё равно проскользнула по лицу. Через пару мгновений Максим приложил руку к панели и произнёс: — Разблокируй и открой. Послышался металлический голос: — Личность верифицирована. Двери открылись. Прежде чем она сделала шаг, он подхватил её руку и, выводя из лифта, сказал: — Держись, а то завалишься, и что мне потом с тобой делать?.. Удар в плечо, смешок. Она не стала сопротивляться. Равновесия ей действительно не хватало. Его рука была сейчас как нельзя кстати. Обхватив его руку, она с силой вцепилась в мужской бицепс, нашла в нём опору – теперь уже во всех смыслах. Первый этаж встретил их резким, почти стерильным запахом моющих средств. Как только они вышли в гостиную, взгляд сразу упёрся в Зинаиду. Она, как ни в чём не бывало, с методичным усердием драила барную стойку, и... СТОП. ЧТО? Бар был девственно чист. Вычищен под ноль. Ни одного следа ночного кутежа. Там, где ещё вчера выстроилась элитная шеренга крепкого пойла, теперь сиротливо теснились безобидные газировки, пакеты с соком и бутылки минералки – как в детском лагере или в больничной палате.  — С добрым утром, алкашня, — бросила Зинаида, едва удостоив Максима взглядом. Потом перевела глаза на Ангелину и с широкой, почти ласковой улыбкой добавила: — И родственникам алкоголиков – тоже наше почтение. Ангелина не сдержалась — уголки губ поползли вверх. — Принимается, Зин… Они обменялись быстрыми, понимающими взглядами и синхронно хихикнули, будто связанные какой-то бабской солидарностью. Максим же лишь сильнее сдвинул брови к переносице. В груди нарастало дурное предчувствие – он слишком хорошо знал этот её тон. — Зина… — произнёс он твёрдо, но без конкретики, сам не понимая, с чего начинать: с подъёба или с факта тотального опустошения бара. — Вы, Максим Николаевич, никак решили мировой рекорд по пьянке побить? Хотите в Книгу рекордов Гиннесса вписаться как легенда, в одиночку вылакав весь свой бар за одну ночь? — с нескрываемой издёвкой поддела его Ангелина, тщетно пытаясь высмотреть среди рядов сока хотя бы одну завалявшуюся чекушку. Максим ничего не ответил. Он вперил тяжелый, немигающий взгляд в Зинаиду. В этом молчании сквозило яростное требование: «Ну? Что молчишь? Давай, отвечай, куда сбагрила всё добро» Зинаида же, сохраняя спокойствие, вальяжно облокотилась на стойку. Ленивым жестом она зашвырнула мокрую тряпку куда-то под прилавок и, заговорила тем самым тоном, от которого у Максима обычно начинал дергаться глаз: — Да он этот рекорд давно планировал, грезил им, можно сказать. Хорошо хоть копыта не отбросил по дороге к триумфу – едва откачала вчера, совсем синий был. Улыбка мгновенно сползла с лица Ангелины, сменившись испугом. Она резко повернулась к Максиму. Воздух в гостиной стал густым и вязким. Несколько секунд тягучей, звенящей тишины, от которой закладывало уши. И тут уголки губ Зинаиды медленно поползли вверх. Заливистый, хрипловатый смех раскатился по всему первому этажу. — Спокойно, Максик, расслабь булки. — выдавила она сквозь хохот, видя его ошарашенное лицо.  — Дыши глубже. А то так, не ровен час, и лицевой нерв защемит. Ангелина снова перевела чуть ошарашенный взгляд на Зинаиду. — Так-так-так... — протянула она, и её глаза хитро сощурились. — А чего это вы, Ангелиночка, так занервничали? Эти ярко-голубые глаза смотрели с высоты колоссального жизненного опыта. Они читали Ангелину в этот момент, как открытую книгу. — Что, этот упёртый оболтус, всё-таки наскрёб в штанах смелости признаться в чувствах? — в лоб спросила она. — И что, неужто получил взаимность? Оба – и Максим, и Ангелина – застыли как вкопанные, буквально шокированные этой запредельной прямолинейностью. Они стояли перед ней, взрослые, сильные люди, но в этот момент ощущали себя жалкими, нашкодившими подростками, которых застукали за гаражами с первой сигаретой. — Зин... — попыталась было подать голос Ангелина, чувствуя, как предательски дрожат связки. Но та её перебила, не давая вставить ни слова. — Как сегодня спалось? — спросила она буднично, будто интересовалась погодой, но тут же сама себе ответила, не дожидаясь реакции:  — Хотя, о чём это я... С такой женщиной явно не до сна. Зинаида медленно окинула Ангелину взглядом с ног до головы. Её опытный, цепкий глаз моментально считал всё: розоватый румянец на щеках, и чуть рваное дыхание, и блеск зрачков. Пальцы, которые цепко вцепились в мужскую руку, чтобы удержать равновесие и прямой шаг. — Зина! — прикрикнул он более жёстко, с предупреждением, почувствовав, как Ангелина сильнее впилась в его руку ногтями. — Ой, да ладно тебе, не ори. Дело молодое, горячее, всё я понимаю... — ухмыльнулась Зинаида. — Завтрак уже на столе, мчите, пока не остыло. Сергей с Виталием отсутствуют, я до них не докричалась, так что пришлось возиться одной. — Кстати, да. А где мальчики? — спросила Ангелина, поворачиваясь к Максиму, пытаясь ухватиться за нейтральную тему. — Я... отправил их разгребать вопросы по бизнесу. Срочно потребовалось, — коротко бросил он. Ангелина лишь молча кивнула. Она понимала: в те дебри, где решаются «вопросы по бизнесу», её никто не пустит, и подробностей не будет. Да и не надо..  Зинаида наконец величественно вышла из-за барной стойки. Но прежде чем окончательно скрыться с глаз, она замерла и, обернувшись, бросила как бы между делом: — А насчёт бара… — она усмехнулась. — Максим Николаевич вчера в порыве чувств очень, знаете ли, сожалел о своём необдуманном поведении. Совесть его, видать, загрызла, вот и принял волевое решение – избавиться от всего спиртного. Попросил меня лично проследить, чтобы в этом доме больше никогда не появлялось даже капли. Она повернулась к Ангелине, по-свойски ей подмигнув: — Что только не сделаешь ради любимой женщины, да? Любимая женщина..  Неужели это было настолько очевидно, что утверждалось без сомнений?.. Зинаида направилась в подсобную комнату, с грохотом забирая с собой ведра и моющие средства. Проходя мимо Максима, она на долю секунды задержала на нем взгляд. В этом взгляде читалось отчетливое: «Будешь должен мне по гробовую доску, Максик». Максим в ответ лишь едва заметно, с безграничной благодарностью моргнул. Он понимал, какую филигранную и важную партию сейчас разыграла Зинаида. Он и сам, видит бог, мечтал выкинуть всё это дерьмо из дома, да как-то рука не поднималась, духу не хватало... А для Ангелины, для их будущего, это было важно. Очень важно. И он это помнил.. — Теперь предельно ясно, в кого вы тут все такие.. пиздаболы-юмористы... — негромко бросила Ангелина, стоило только силуэту Зинаиды скрыться из виду. В ее голосе сквозила мягкая ирония, смешанная с легким оцепенением от напора этой женщины. Максим тихо рассмеялся. Поймав её всё ещё ошарашенный взгляд, он негромко подтвердил:  — Этого не отнять. Зина может выдать такую херню совершенно рандомно, что стоишь потом, как пыльным мешком пришибленный, и не знаешь, куда деваться. Ангелина на мгновение затихла. Доверительно опустив голову ему на плечо. В этом жесте было столько хрупкого спокойствия, что её голос прозвучал почти невесомо, на грани слышимости, едва касаясь губами ткани его одежды, спросила:  — Правда... ради меня? — Правда.. — ответил он не задумываясь, поцеловав её в макушку. Она до боли крепко зажмурилась, чувствуя, как внутри всё скручивается от нежности и всем телом, каждой клеточкой, вжалась в его руку, пытаясь буквально врасти в это мимолётное ощущение. Он издал короткий, низкий смешок и, с игривым тоном, продолжил, намеренно сгущая краски:  — А то мало ли... Вдруг ты не нажрёшься и начнёшь ко мне приставать? А я, между прочим, дал обет воздержания. И, честно говоря, из-за тебя сдерживать его становится невыносимо сложно. Ангелина резко распахнула глаза, словно её окатили холодной водой, и, вскинув на него взгляд, криво усмехнулась. В её голосе зазвенела ответная ирония:  — Это кто тут к кому ещё пристает? Обет он дал... Не смеши меня. Ты наверняка много кому давал в этой жизни, но уж точно не обет. Он не отвёл взгляда, парируя её выпад: — Да, каюсь. Вот совсем недавно одна невероятно сексуальная женщина спровоцировала меня на грех прямо в тесной кабине лифта... И я, к слову, вообще ни о чём не жалею. Медленно, с явной неохотой расцепив объятия, она поравнялась с ним и с тонкой, многозначительной улыбкой уточнила: — Это исповедь, Максим Николаевич? Он улыбнулся ей в ответ - открыто, обезоруживающе тепло:  — Это чистосердечное, Ангелина Юрьевна. Она ничего не ответила. Слова были лишними. Она просто продолжала молча смотреть в эти тёмные, смеющиеся глаза, которые за такое короткое время стали для неё безумно родными. — Ну всё, покуролесили — и будет, Ангел. Пошли позавтракаем, —  сказал он, поглаживая её по спине. — Я не хочу завтракать, — упрямо бросила она. — Что значит «не хочу»? — Максим с неподдельным интересом склонил голову набок, разглядывая ее. — А что ты хочешь? — В душ я хочу, господи, что тут непонятного-то... — усмехнулась она, поправляя лямку лифчика, перекрутившуюся во время той спешки в лифте. — В ду-у-у-уш? — протянул он, и в этой ухмылке было слишком много намёков. — Не смей, — предупредительно произнесла она, прекрасно понимая, куда он клонит. — В ДУШ. И БЕЗ МЕНЯ?! — Дурак! — она попыталась дать ему подзатыльник, пока он ловко уворачивался. — Ладно, Ангел, лети уже, — бросил он с вкрадчивой хрипотцой и, не удержавшись, по-хозяйски шлёпнул её по бедру. Реакция Ангелины была мгновенной, почти инстинктивной: она не успела даже подумать, как рука сама метнулась вбок, ударяя его также по бедру, в ответ. Его пальцы мгновенно сомкнулись на её запястье, прижимая руку к бедру. — А мне нравится.. — промурлыкал он. — Можно ещё? — Вот же… — хихикнула она, всё-таки вырвав руку из его хватки. Он расплылся в широкой, во весь рот улыбке, но в глазах мелькнуло беспокойство: — Завтракать точно не будешь? Лицо Ангелины вмиг изменилось. Мягкость исчезла, уступив место сухой, сосредоточенной строгости. — Нет. Мне нужно войти в определенное состояние, настроиться на чистоту сил, — отрезала она.  — Любая еда сейчас — это лишний балласт. Если поем ничего не выйдет. Поем потом. — Ладно, — он на секунду поджал губы, принимая её правила.  — Но обед – обязательно, и тут я даже слушать ничего не хочу. Отказ не принимается, поняла? Она коротко кивнула, принимая этот ультиматум, и развернулась. Её шаги к лестнице были решительными – она уже мысленно была в душе, под струями воды, на втором этаже.  Но у самой ступеньки что-то заставило её замереть. Она обернулась через плечо. — Максим... — Аушки! — он почти подпрыгнул на месте, дёргано развернувшись на звук её голоса. Ангелина до белых костяшек сжала пальцы на деревянных перилах. В груди ворочалось липкое чувство – признавать некую слабость было тошно. Но, стиснув зубы и не давая себе времени на позорное отступление, она вытолкнула: — Мне нужна будет твоя помощь. Жду тебя в своей комнате. Для неё, привыкшей нести свой дар как единоличный крест, просить поддержки в эзотерических делах было сродни публичному унижению. Это било по самолюбию, наступало на горло гордости. Но прагматизм победил: с ним нагрузка станет в десять раз легче. И она переступила через себя, через своё собственное «я». Максим опешил. Он знал, что в эзотерике Ангелина – это неприступная крепость, работающая исключительно в режиме «соло». Внутри него всё кувыркнулось от неожиданности, и он, по старой защитной привычке, тут же скрылся за юмором: — О-о-о... Какая вы, однако, ненасытная, Ангелина Юрьевна! — заерничал он, маскируя растерянность.  — Неужели в лифте вам было мало? Решили продолжить банкет? — Макс, блять, я серьезно, — нахмурилась она, и в её взгляде блеснула такая холодная сталь, что шутить расхотелось мгновенно. — Да ладно, ладно, всё, сдаюсь. Понял, — он вскинул ладони вверх, капитулируя перед её тоном.  — Приду. Обязательно приду. Ангелина сухо кивнула. Она не хотела, чтобы он успел считать всё, что было на душе. Прежде чем он смог бы почувствовать её бурю, она стремительно скрылась за поворотом лестницы. Как только последний звук шагов Ангелины затих за поворотом лестницы, Максим сорвался с места. В груди всё ещё вибрировало от её неожиданной просьбы, но сейчас на первый план вылезла тревога. Он рванул к столу возле дивана, едва не сбив какую-то безделушку, и вцепился в рабочий телефон. Пальцы быстро, почти механически, вбили знакомый номер. — Алло, — отозвался на том конце сухой, прокуренный мужской голос. — Алло, Тимоха. Это Николаич, — Максим заговорил быстро, срываясь полушепот, чтобы не дай Бог Ангелина не услышала. — Когда, блять, этих придурков выпустят? Они мне позарез нужны здесь и сейчас! Дима должен был тебе всё передать. — Здарова, Николаич, — голос Тимофея оставался по-деловому спокойным.  — Да, в курсе я, Дима звонил. Работаем, пашем вовсю.. Но пойми, там всё непросто. Этих двоих намертво привязали к этому пиздецу на трассе. Они оказались единственными, кто тёрся рядом в момент взрыва. А это, на секундочку, частная, платная дорога, камеры... У ментов вопросов больше, чем ответов. Вся ситуация со стороны выглядит как классическое преследование, так что подозрения у них, сам понимаешь, железобетонные. Максим тяжело, со свистом выдохнул.  — Тимох, пожалуйста... это вопрос жизни и смерти. Вытаскивай их быстрее. Они мне сейчас нужны как никогда в жизни. На том конце воцарилась короткая пауза, за которой последовал тяжелый вздох. — Да понял я тебя, Николаич, всё понял. Не маленький. Если всё выгорит так, как я хочу... к вечеру твои боевые товарищи будут в строю. Костьми лягу, но вытащу их. — Спасибо тебе, — выдохнул Максим, чувствуя, как немного отпускает спазм в груди.  — С меня причитается, ты знаешь. — Ой, Николаич, да брось ты, — в голосе Тимофея прорезалась непритворная теплота.  — Ты мне жизнь спас, вытащил из такой задницы, о которой и вспоминать страшно. То, что я сейчас делаю – это самое малое, сущий пустяк по сравнению с тем, что ты сделал для меня. — Это даже не обсуждается. Всё, отбой, — резко отрезал Максим, не терпящий пререканий. Он сбросил вызов и ещё несколько секунд тупо смотрел на погасший экран. — Блять… что я ещё хотел-то?.. — Максим замер, уставившись в погасший экран телефона. Мысли путались, цепляясь друг за друга, пока он мучительно выуживал из памяти ускользающее имя того, кому еще планировал набрать. Внезапно в голове щелкнуло.  — А, да, точно!  Экран снова ожил. Палец уверенно заскользил кнопкам, перебирая список контактов, пока не замер на нужном имени.  — Та-а-ак. Теперь твоя очередь, Ангел… — прошептал он себе под нос. Он нажал на вызов и прижал трубку к уху. Гудки тянулись долго, превращаясь в бесконечную пытку тишиной. Казалось, на том конце никто и не собирается брать трубку, игнорируя его вызов. И вот, когда палец уже занесся над красной кнопкой, чтобы в ярости сбросить звонок, из динамика донеслось мягкое, обволакивающее:  — Здравствуй, Максик. — Ну наконец-то, — выдохнул он, не скрывая сквозящего в голосе недовольства.  — До тебя пока дозвонишься – реинкарнацию переживёшь. Я что, в Кремль звоню? — Прости, дорогой, я вся в делах, буквально головы поднять не могу, — в её голосе слышалась легкая, почти кокетливая улыбка.  — У тебя что-то срочное? — Да. Сможешь сейчас подъехать? Прямо сейчас, без лишних вопросов. Наступила пауза. Максим почти физически чувствовал, как она там, на другом конце провода, прикусывает губу, взвешивает свои приоритеты.  — Ну-у, я даже не знаю… — протянула она.  — Я тут, конечно, недалеко, но ты же знаешь, у меня график забит на месяца… — Тройная оплата, — отрезал Максим, зная, на какую педаль нужно нажать, чтобы механизм пришел в движение. Знал, какая карта в этой игре козырная. Пауза была недолгой. Воздух в трубке словно потеплел. — Ну хорошо,— в её тоне прорезалась вкрадчивая мягкость. — Ради тебя, так и быть, выкрою часик в своём расписании. — Вот какие же вы всё-таки женщины… — Максим хмыкнул, качая головой.  — Везде выгоду ищете, даже в самом святом. Никакой души, один холодный расчет. — Это бизнес, Максик, ничего личного, — парировала она с интонацией, которая обычно ставит точку в любом споре. — Ничего личного? — он прищурился, хотя она и не могла этого видеть. — Ладно. Я услышал. Раз уж пошла такая пьянка, значит, теперь и чай в моем доме перестанет быть для тебя бесплатным бонусом. Введу ответные санкции. — Ой, ну с тройной-то оплатой мне точно хватит и на твой чай, и на сладенькое и даже на что-нибудь поинтереснее, — с явной издёвкой в голосе ответила она, явно наслаждаясь моментом. — Вот какая же ты всё-таки заноза в заднице, Ксю, — Максим невольно улыбнулся. — Терплю тебя и твои закидоны только из-за твоего профессионализма. Ты в этом деле лучшая, и мы оба это знаем. — А я тебя – из-за твоей стабильности и исключительно приятной оплаты, — в её голосе послышался смешок.  — Всё, чмоки, дорогой. Жди, через полчасика буду. Максим картинно закатил глаза к потолку, слушая короткие гудки. Он швырнул телефон обратно на стол, слушая, как тот жалобно звякнул о столешницу. Спустя час. Максим постучался в дверь комнаты Ангелины и, не открывая сразу, спросил: — Можно? — Заходи, — отозвалась она. Она встретила его с улыбкой, стоя возле шкафа. Уже переодетая — в голубое платье, аккуратно зафиксированное поясом на талии, подчёркивающим изгибы фигуры. Она методично убирала утренний беспорядок, словно приводила в порядок не только комнату, но и собственные мысли. Всё было собрано, выверено, спокойно. Когда Максим вошел, на её губах играла мягкая, приветливая улыбка.  Ровно до того момента, пока за его спиной не появилась она. Улыбка мгновенно слетев с лица, стоило ей заметить за его спиной силуэт посторонней женщины. — Проходи, — бросил Максим, пропуская спутницу вперед. Каблуки застучали по полу. — Знакомься. Это Ксения Павловна, — произнес он, слегка повернув голову к гостье, а затем, официально и холодно, добавил: — Ксения, это Ангелина Юрьевна. — Здравствуйте, — коротко кивнула женщина, и этот кивков показался Ангелине верхом притворства. Ангелина впилась в неё взглядом, сканируя каждую деталь с вниманием. Русые волосы Ксении были небрежно, но стильно подколоты крабиком; на переносице красовались прозрачные очки в модной черной оправе, цепочка от которых ложилась прямо в глубокое декольте немалого размера – вызывающе, будто нарочно. В ушах тускло поблескивали массивные серебристые серьги-кольца. Густо наращенные ресницы, дерзкие, идеально выведенные стрелки и тонкие, чёткие брови. На ней была блузка пудрового цвета, плотно облегающая тело, с откровенным вырезом, юбка-карандаш, едва прикрывающая колени, чёрные эластичные колготки, замшевые тёмно-коричневые сапоги на каблуке. В руках она уверенно сжимала серый айпад — инструмент своей власти над чужим обликом. — Она снимет с тебя мерки, выслушает все пожелания, — продолжал Максим, будто не замечая, как между женщинами начинают лететь искры. — Тебе пошьют всё, что ты только пожелаешь, в любых количествах. Из лучших тканей, какие только можно найти в этом мире. Ангелина медленно, с нескрываемой неприязнью, окинула Ксению взглядом с ног до головы. От коленей, затем выше, снова к груди, к линии шеи, к этим накаченным, сочным, красным губам. Внутри нее всё вскипело. Челюсть непроизвольно сжалась так, что на скулах заиграли желваки. Это было не просто недовольство навязанной услугой — это была чистая, концентрированная женская ревность. Её цепкий взгляд скользил по стройному телу незваной гостьи, по её безупречным сапогам, по сексуальному декольте. Каждая деталь в облике Ксении казалась Ангелине личным оскорблением, попыткой превзойти её на её же территории. Слишком уверенная. Слишком ухоженная. Слишком… женщина. И самое мерзкое – слишком рядом с ним. — Приступай, — скомандовал Максим, коротко кивнув Ксении. Та сделала было шаг вперед, но голос Ангелины, прозвучавший как ледяной хлыст, заставил её замереть на месте:  — Ксения Павловна, выйдите, пожалуйста. — У меня время расписано, — с явным раздражением и ноткой капризного недовольства отозвалась женщина, ища поддержки во взгляде Максима. Но Максим её не слышал. Вернее, ему было плевать на её график. На его губах заиграла едва заметная ухмылка, когда он заметил как Ангелина смотрит на Ксению. Он видел, как в глазах Ангелины разгорается настоящий пожар – огонь ревности, который невозможно подделать. Ему доставляло почти физическое удовольствие наблюдать за этой бурей. Не сводя глаз с яростного взгляда своей ведьмы, он бросил Ксении, даже не оборачиваясь: — Выйди. Я оплачу это время с лихвой. Ксения громко цокнула языком, демонстрируя своё отношение к происходящему фарсу, но, понимая, что спорить с этим ледяным тоном бесполезно, развернулась на каблуках и покинула комнату, оставив их наедине.  — Левин... — она не произнесла, а буквально выплюнула, словно фамилия горчила на языке. Ангелина с силой скрестила руки на груди, выстраивая между ними невидимую баррикаду, и вперилась в него тяжелым, пылающим взглядом. — Это что за дешевый пафос? Что за блядское шоу ты тут передо мной разыгрываешь, а? Он нарочито медленно двинулся к ней, не спеша, смакуя каждый шаг, будто специально растягивая её раздражение, проверяя, где у неё предел. — Какое шоу, Ангел? — голос его вибрировал от вкрадчивой, бархатной насмешки. — Неужели моя женщина недостойна носить самое лучшее? Я дарю тебе уникальную возможность пошить твои блядские кофточки из самых лучших тканей мира, из самого качественного шелка, какой только можно достать. Её глаза вспыхнули праведным, яростным гневом. — Блядское – это твоя Ксения Павловна, — отрезала она. — А у меня – тонкий, врождённый вкус на сексуальные, красивые образы. Не путай жопу с пальцем. Сократив разделяющее их расстояние до минимума, он заглянул в глаза – нагло, внимательно – и спросил: — Ангел мой… ты что, ревнуешь? — самодовольная улыбка медленно, сантиметр за сантиметром, расползалась по его лицу. — Я? Тебя? К этой мымре?! Пфф... — её брови сомкнулись на переносице, превращаясь в единую резкую линию. — Да ебите вы кого хотите, Максим Николаевич. Меня это не касается. Он внезапно запрокинул голову и расхохотался – громко, во всё горло, упиваясь её реакцией. — Тебя хочу, Ангелина Юрьевна. Только тебя, — сказал он, наклоняясь ближе, почти касаясь её лица. — Да что ты говоришь… — она прищурилась.  — Только меня? Да? Поэтому она так разоделась? Чтобы наверняка всем «целомудренность» показать? Юбка-карандаш, красные губы, вырез в декольте больше, чем пасть у бегемота. Ну прям на утреннюю службу в церковь – грехи замаливать..  — Меня куклы не интересуют, Ангел, — прошептал он прямо ей в губы. Она резко оттолкнула его от себя, шагнув назад, и смерила гневным, тяжёлым взглядом. — Конечно, не интересуют! — ядовито выплюнула она. — Естественно! Я прямо вижу, как ты, бедный, мучаешься рядом с этой куклой. Как она к тебе лезет, а ты такой: «Нееет, я не буду, фу, уйди!» — манерно изображала она попытку приставания Ксении и отказа Максима. — Ангел… — он всё ещё улыбался. — Это просто мой дизайнер одежды. — Просто дизайнер, да.. — медленно повторила она. — Просто мерки с тебя снимает, когда до трусов раздевает, да? — Ну здрасьте приехали! — всплеснул он руками. — А как ещё, по-твоему, эти мерки снимать? Как ты себе это представляешь? — Никак! — рявкнула она. — Я вообще не хочу это представлять! — Там и представлять нечего, — фыркнул он. — Я стою, жопу морозю, пока она меня отчитывает за то, что я разожрался последнее время. Мол, прикинь, мерки растут не по дням, а по часам, как на дрожжах. Ну люблю я пирожки, что с этим поделать..  Он хохотнул. — Аааа… — протянула Ангелина. — То есть она с тебя постоянно эти мерки снимает, да? Следит за своим мужчиной… Молодец!  — Что ты несёшь… — произнёс он, ближе притягивая её за талию к себе. — Я люблю живую, настоящую, бурлящую женщину. С пышными формами, с характером, с огнём, кровь с молоком.. Я хочу только её. Свою. Зеленоглазую. Чарующую. Вспыльчивую. Страстную. Обворожительную. Элегантную кошку… — Не трогай меня! — вспыхнула она, упираясь ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть. — Иди жамкайся со своей Ксенией Павловной! — Господи Боже… — выдохнул он сквозь усмешку, только крепче сжимая пальцы на её талии, не давая вырваться. — За что мне эта женщина… — Что-то не устраивает?! — зло выплюнула она. — Тогда пошёл вон! За дверью подберут! Максим медленно откинул прядь волос с её плеча, оголяя участок шеи. Наклонился ближе, почти касаясь губами кожи, и прошептал: — Нет смысла ревновать того, кто готов положить весь мир к твоим ногам, Ангел… Его губы коснулись кожи – сначала осторожно, почти невесомо. Поцелуй был нежный, медленный. Руки скользнули выше, к лопаткам, и он прижал её к себе так плотно, что она почувствовала грудью его дыхание, его сердцебиение. Поцелуи с шеи пошли выше. Он нашёл её губы, слегка прикусил – не больно, а предупреждающе – и тут же облизнул, втягивая в глубокий, чувственный поцелуй. Эмоции накрыли волной. Резко. Она поддалась и ответила – яростно, кусая его губу в ответ. Когда его руки начали опускаться ниже, оглаживая бёдра, цепко сжимая ягодицы, Ангелина всё же попыталась остановить его, шепча прямо в губы, сквозь поцелуи: — Макс… она… за дверью… — Ничего, — хрипло ответил он, не останавливаясь, распуская руки ещё смелее. — Подождёт… — Максик, дорогой, часики тикают, мне уже бежать пора... — приторный, липкий голос Услышав такое нескрываемое, наглое панибратство Ангелина вспыхнула мгновенно – как спичка, брошенная в бензин. Она оттолкнула Максима, едва не сбив его с ног. — Ах, «Максик дорогой», значит?! — прошипела она, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Как у вас всё мило, оказывается.. — Да это просто стиль её общения, прекрати! — огрызнулся Максим, явно не желая раздувать из мухи слона.  Но было уже поздно.. — Ты думаешь, я дура? Или я, по-твоему, слепая?! — её голос сорвался на крик.  — Да она тебя глазами пожирает, Макс! — Да она меня пожирает глазами только от злости! — взорвался он в ответ. — Потому что я для неё – сплошная головная боль! Каждый раз, когда я набираю хоть килограмм веса, у неё истерика, понимаешь ты это или нет?! — Увольняй её. Сейчас же, — безапелляционно потребовала Ангелина. Максим дёрнулся. Его взгляд мгновенно изменился, приобретая жёсткость.  — Да ты что, совсем сбрендила? Ты хоть понимаешь, что несёшь? Где я тебе потом найду профессионала такого уровня? Она лучшая в своём деле!  — Ах, ну да! Как же я могла забыть! — ядовито усмехнулась она. — Ксения Павловна у нас ведь незаменимая! Единственная такая, незаменимая кумушка на всём белом свете! — Она профессионал, каких поискать, — упрямо повторил он. — Увольняй её, я тебе сказала! — не отступала от своего Ангелина. — Кого мне ещё, блять, уволить из-за твоих капризов? — вспылил он. — Может, Зину вышвырнуть? Или Виталю с Серегой под зад коленом, а?! Кого ещё принести в жертву твоей ревности? Она выпрямилась. Голос стал тише – и от этого только серьёзнее. — Либо ты её увольняешь прямо сейчас, либо я ухожу. Навсегда, — выплюнула этот ультиматум ему в лицо. Вместо раскаяния или страха она услышала смех. Сухой и до безумия обидный хохот. — И куда ты уйдешь? — выдавил он сквозь смех, глядя на неё свысока. — Ты контракт подписала. Это так не работает.  — Да подотрись ты своим контрактом, понял?! — истошно крикнула она. Терпение Максима окончательно лопнуло. В его голосе загрохотала глухая ярость: — Я тебе, блять, русским языком сказал! Я не собираюсь её увольнять только потому, что у тебя глаз замылился и ты выдумала какой-то дебильный повод для ревности на пустом месте! — Да действительно, я же в глаза долблюсь, совсем уже ополоумела нахрен! — Ангелина едва не задохнулась от возмущения, приводя аргументы своей жгучей злости. — Декольте до пупа и юбку-карандаш, которая едва зад прикрывает, она, конечно, носит исключительно для того, чтобы ей удобнее было с тебя мерки снимать?! Ты за идиотку меня держишь?! — Да какая тебе вообще разница, кто и в чём ходит? — рявкнул он. — Это не имеет для меня ни малейшего значения, пойми ты. Хватит уже, давай не раздувать эту глупую ссору. — Увольняй. Я тебе сказала, — упрямо, почти сквозь зубы повторила она, не отводя взгляда, не желая отступать ни на шаг. — Ах, это ты-ы-ы мне сказала?! — протянул он. — Ну конечно, как же я мог забыть... Ангелина Юрьевна у нас теперь, оказывается, верховное руководство. Вышестоящее начальство, блять. Ходит тут, распоряжается моим персоналом, раздает приказы направо и налево!  Широкий шаг в её сторону, почти нависая над ней. — Не слишком ли много ты на себя взяла, а? — выпалил он, не в силах остановиться. — Ты мне не жена, понятно?! — Слова вылетели короткими, бьющими наотмашь пощёчинами.  Он замолчал мгновенно, осознав катастрофический масштаб того, что только что сорвалось с его губ. Слишком поздно. Осознание накрыло мгновенно, но назад уже было не вернуть. Сердце Ангелины кольнуло с такой силой, что на секунду перехватило дыхание. Это ударило не просто по самолюбию – по самому живому. По тому месту, где она позволила себе надеяться, позволила себе мечтать.. Он не просто уколол – он ударил по самому живому, по самому сокровенному. На глаза предательски навернулись слёзы, мир на мгновение расплылся, но она сцепила зубы, заставляя себя сглотнуть этот горький ком. — Ах, во-о-от как, значит... — прошептала она с тихой, ядовитой горечью. — Да, Максим Николаевич. Вы абсолютно правы. Кто я вообще такая, чтобы сметь вам что-то указывать? — продолжила она уже ровно, официально. Она выпрямилась, вновь закрываясь от всего мира, вновь надевая на себя броню. Это дело двух секунд, потому что уже привычно.. — Я всего лишь подчинённая. Исполняющая свою непосредственную обязанность. Связанная контрактом. Ничего мне от вас не нужно. Ни обещаний. Ни признаний. Ни вашего дорогого шёлка на плечах. Забирайте свои слова назад, забирайте свою Ксению Павловну, забирайте все эти статусные тряпки и проваливайте нахер из моей жизни! Не дав даже секунды на ответ, она рванулась к нему, охваченная внезапным приливом яростной силы, и грубо толкнула его в сторону выхода. Распахнув дверь так, что та едва не слетела с петель, она выкрикнула в коридор: — Забирайте его, Ксения Павловна! Дарю! Яростный пинок ногой отправил Максима в полёт. Хлопок двери – громкий, окончательный, как выстрел. Ксения замерла, парализованная внезапностью произошедшего. В воздухе еще вибрировал гул от удара двери, а она стояла в немом шоке. — Максим… это, блять, что сейчас вообще было? — выдавила она, глядя на него округлившимися глазами. Он не ответил. Со всей дури впечатался в собственную дверь, приложившись лбом о холодное дерево с глухим, костным стуком. Глухой удар отозвался внутри черепа неприятной вибрацией. Он зашипел, выругался себе под нос, оттолкнулся от двери и потер лоб, который тут же начал гореть, будто его приложили раскалённым утюгом. — Сука… — прошипел он сквозь зубы, матерясь под нос скорее от собственного бессилия, чем от физической боли. Бросив тяжелый, затравленный взгляд на закрытую дверь, он хрипло бросил: — Это… Это был эмоциональный поступок женщины. — Всё ясно, — Ксения сухим, деловым жестом поправила пояс юбки, возвращая себе привычный лоск. — Мне некогда с твоим гаремом возиться и выслушивать эти визги. Как разберешься со своими бабами – напиши. Но предупреждаю: после такого концерта с тебя сверху накид. Я потеряла из-за твоих драм драгоценное время, а ты прекрасно знаешь, сколько стоит мой час. — Знаю, знаю. Прости, пожалуйста, — Максим посмотрел на нее снизу вверх с виноватым выражением лица, всё еще не отнимая ладони от ушибленного лба. В этот момент он выглядел на редкость жалко. Ксения посмотрела на него с теплотой и тяжело вздохнула: — Женись ты уже наконец, остепенись. Хватит тебе по бабам скакать, как пацану, честное слово. Тошно смотреть. — Я… — начал было Максим, пытаясь оправдаться или хотя бы вставить слово в свою защиту, но не успел. Ксения уже не слушала. С привычной грацией она ответила на оживший в руке телефон и, не оборачиваясь, зацокала каблуками прочь по коридору. Провожать её не требовалось – за три года работы на Максима она выучила здесь каждый пыльный угол. Между ними всегда были не всем понятные, сугубо деловые отношения, приправленные какой-то родственной теплотой. Она могла отчитать его за то, что он «раскабанел», а он, виновато улыбаясь, каждый раз клялся сесть на диету и завязать с бесконечными пьянками. Да, она выглядела вызывающе, почти провокационно, но это был её стиль. Его это не цепляло. Максим давно перестал замечать её внешность – она была для него мощным творческим двигателем, безупречным профессионалом, «своим человеком». Но он никогда не видел в ней ту, что могла бы идти  с ним плечом к плечу по жизни. А вот та единственная, кого он действительно видел рядом, только что буквально вышвырнула его за дверь, как нашкодившего кота. Обидно? Да нет, пожалуй. Справедливо. Абсолютно справедливо. Особенно после тех слов, что он наговорил.. — И как мне теперь извиняться?.. — пробормотал он в пустоту коридора. — За такое вообще можно извиниться? За такое вообще прощают? Я же совсем не то имел в виду… Ну да, не жена. ПОКА ЧТО. Он в растерянности почесал затылок, и тут в его памяти всплыл образ человека, который знал о делах сердечных всё – просто потому, что прожил целую жизнь. — Зина, доставай свои стрелы Купидона. Они мне сейчас нужны как никогда, — глухо пробубнил Максим себе под нос, чувствуя, что это его единственный шанс не потерять всё окончательно. Оказавшись перед дверью Зинаиды, Максим помедлил секунду, собирая в кулак остатки самообладания. Он осторожно постучал косточкой пальца.  — Зин? Ты там?  Дверь распахнулась почти мгновенно, обдав его запахом чего-то домашнего и уютного. — Да здесь я, здесь, куда я денусь? — Зинаида окинула его привычным ворчливым взглядом. — Чего припёрся? Еще не время для обеда, так и знай, кусочничать не дам, баловать не буду. Он попытался растянуть губы в улыбке, но та вышла жалкой, надломленной, больше похожей на судорогу, словно он натянул её из вежливости, а не потому что действительно хотел.  Зинаида, обладавшая феноменальным чутьем на его боль, мгновенно сменила тон. Она увидела всё: и горящий лоб, и потухшие глаза, и то, как ходят желваки на его лице. — Что случилось? Говори сразу, не тяни кота за хвост. — Давай… давай не в коридоре, — едва слышно прошептал он, оглядываясь. — Ну заходи, горе ты мое луковое… — она сокрушенно покачала головой, отступая вглубь комнаты. Тон её стал мягче – она поняла, что на этот раз Максим не шутит и не паясничает. Он прошел внутрь и тяжело опустился на серый диван. Пальцы мертвой хваткой вцепились в край обивки, костяшки побелели.  — Я тут это… — начал он и осёкся на секунду, глядя в пол.  — Ну, вот знаешь, как это бывает… В порыве ругани, на эмоциях, наговорил ей всяких глупостей..  Зинаида подошла к нему молча. Она присела рядом, и её теплая, натруженная ладонь накрыла его руку, слегка сжала, давая понять: я здесь. — Идеальных отношений не бывает, Максим, — тихо произнесла она. — Ссоры – это нормально. Это, знаешь ли, такая проверка на прочность, вшивое испытание. А если люди разбегаются из-за первого же глупого слова, значит, грош цена была таким чувствам. Он хранил тяжелое, давящее молчание. Она почувствовала, как его рука мелко дрожит под её ладонью, и сжала её еще сильнее. — Я со своим мужем, царствие ему небесное, вечно ругалась. Ох, Максим… как же мы ругались… — на её лице на мгновение мелькнула тень далёкой, светлой грусти, а в уголке губ дрогнула улыбка. — Всё летело в пух и прах. Посуда вдребезги, звон на весь дом. Я его била почём зря – куда попаду: по лицу, по спине, по груди кулаками молотила… Кричала в исступлении: «Ненавижу тебя, скотина! Пропади ты пропадом, знать тебя не хочу, завтра же на развод!». Но мы любили, Максим. Любили по-настоящему. Мы любили друг друга так, как сейчас уже, наверное, не умеют. Если любовь настоящая, если она сильна, она пронесёт вас сквозь года, через все беды и, если веришь, даже через разные воплощения. Можно крикнуть в сердцах «ненавижу», но если сердце всё равно тянется к ней, несмотря на всю ту боль, что вы друг другу причинили… Максим медленно поднял на неё взгляд, в котором плескалось отчаяние пополам с надеждой. — Я люблю её, Зин. Больше жизни, понимаешь? — Тогда не спрашивай у меня советов. Ответ вот здесь, — она положила руку ему на грудь, прямо на сердце. Почувствовав, как бешено, срываясь на аритмию, оно колотится под её ладонью, Зинаида пристально всмотрелась ему в глаза: — Оно рвётся. К ней, да? — К ней… — выдохнул он, и этот выдох был похож на признание поверженного. — Ну вот и не раскисай, — она решительно хлопнула его по плечу. — Давай, собирай себя в кучу. Она по-матерински запустила руку в его волосы, привычным жестом растрепала их, превращая его из солидного начальника обратно в того мальчишку, который когда-то пришел к ней за первым уроком жизни. — Собрался, Максим. Живо встал и пошёл с ней разговаривать, – голос Зинаиды окреп, в нём зазвучал металл прожитых лет.  — Хватит быть мальчишкой, умей брать ответственность и за свои слова, и за поступки. Отношения – это тебе не игрушки, это работа, тяжелая и ежедневная.  Это не про то, чтобы наорать друг на друга, а потом переспать и сделать вид, что всё в порядке. Нет. Это так не работает. Надо уметь открывать рот и разговаривать. Надо уметь не просто слушать, а слышать, что у неё в душе творится. Надо уметь просить прощения, искренне, и находить в себе силы прощать в ответ. В любви гордости места нет, Максим… потому что однажды ты можешь просто не успеть сказать самое важное.. — Зин… — он попытался поддержать её, чувствуя, как за этими словами скрывается её собственная, личная боль. — Нет, не надо, Максим. Молчи, — она мягко, почти невесомо улыбнулась, но этой улыбке была тихая скорбь. — Всё хорошо. Я через это уже прошла, уже пережила..  Главное – ты… ты не теряй времени, сынок. Потому что однажды можно проснуться в пустой, ледяной постели и осознать, что всё кончено. И не будет больше ни ссор, ни слов, ни возможности всё исправить. Страшно осознавать, что звать больше некого.. Не допусти этого, Максим. Не повторяй чужих ошибок. Её голос стал тише, глуше.  — Боль от утраты душит куда сильнее любой самой заносчивой гордости, и она не проходит, она вплетается в твоё сердце и гниёт там, заражая изнутри. Медленно, пока ты не превратишься в живого мертвеца с пустой оболочкой вместо сердца. Стоит только упустить свой шанс – и другого неба над головой может уже не быть, второй шанс судьба практически не даёт.. Максим чувствовал, как воздух в комнате стал густым и тяжелым от её откровения. Понимая, что любые слова сейчас будут лишь пустым шумом, он осторожно высвободил свою руку и накрыл ладонь Зинаиды своей, крепко сжимая её пальцы. В этот миг роли поменялись: ему показалось, что сейчас ей, этой сильной женщине, поддержка была нужнее, чем ему самому. — Спасибо… — едва слышно выдохнул он, всматриваясь в её лицо. В сетке морщин вокруг её глаз он читал летопись целой жизни – бесконечные минуты абсолютного счастья и долгие, выжигающие душу часы боли.  — Тебе спасибо… что приютил старушку, дал дожить в тепле, — отозвалась она, отвечая на его полный сопереживания и сочувствия взгляд. Она старалась передать ему всю свою силу, всё то тепло, что еще теплилось в её душе. Максим не выдержал и порывисто притянул её к себе, заключая в крепкие, защищающие объятия. — Не смей, слышишь? Не смей про себя так говорить, –прошептал он ей в плечо. — Это ты меня, дурака, приютила и кормила, когда у меня за душой ни гроша не водилось, в кармане даже пяти рублей на хлеб не было. Это ты меня человеком сделала. Этот момент был настолько обнаженным, настолько необходимым им обоим, что время будто остановилось. Они просто сидели так, молча черпая друг в друге утешение. Её теплые, сухие пальцы сомкнулись у него за спиной, и она начала слегка поглаживать его по лопаткам – так аккуратно, так трепетно и бесконечно нежно, как умеет только настоящая мать, чьё сердце разрывается от любви и тревоги за своего ребенка. — Ну всё, всё, будет тебе… — Зинаида ласково похлопала его по спине, давая понять, что минута слабости окончена. — Давай, иди уже. Не заставляй любимую женщину ждать, пока она там себя окончательно не накрутила. Максим, словно вынырнув из глубокого транса, неохотно разомкнул объятия. Он отстранился, вновь ловя её мудрый, всё понимающий взгляд. — Я… — он замялся, голос чуть дрогнул. — Зин, я ведь ляпнул ей: «ты мне не жена». Но я же совсем не это имел в виду! Просто переклинило, на эмоциях вырвалось, понимаешь? Она внимательно посмотрела на него, и на губах её заиграла странная улыбка. — Серьёзно? — коротко бросила она. — Ну да… — ответил он, совершенно сбитый с толку её спокойствием и этой неуместной, как ему казалось, иронией. — Тю! — Зинаида всплеснула руками. — Нашли из-за чего глотки друг другу рвать. Я-то, грешным делом, думала, у вас там вторая мировая началась, не меньше. — Зина, не смешно! — Максим подскочил с дивана. — Это хуже, чем любая война. Это фатальная, непоправимая ошибка. Я же не то хотел сказать… Я ведь в ней свою будущую жену вижу, ту самую, единственную, понимаешь? А на деле выдал такое, а она… — С чего всё началось-то? — перебила она его метания. — С Ксюшки. Зинаида не выдержала и зашлась негромким смехом. — Ну, учитывая, как эта твоя Ксюшка выглядит… — она многозначительно повела бровью. — Зина! Она мой дизайнер, блестящий профи! — Максим зашагал по комнате, сцепив руки за спиной. — Да пусть она хоть в перьях ходит, мне вообще до одного места, что на ней надето и как она красится! — А Ангелине, я так понимаю, очень даже не до одного места, да? — Зина прищурилась. — Да! — рявкнул он, остановившись. — Представляешь, устроила мне настоящую сцену ревности. Будто я там, блять, гуляю направо и налево с Ксюшкой, будто только и жду момента. — Ох и дурак же ты, Максим. Набитый дурак, — вздохнула она, качая головой. — Я?! — он искренне возмутился, даже грудь вперед выставил. — Конечно, ты. Женщина, когда по-настоящему любит, она к своему мужчине ни одну расфуфыренную дамочку на пушечный выстрел не подпустит. Она в этот миг хищницей становится, понимаешь? Ты вот пойди, попробуй у пантеры её добычу отними. Что с тобой будет? Сожрёт и не подавится. — Да я как-то… — Максим замолчал, ошарашенный этой простой истиной. — Не смотрел я на это с такой стороны. Не подумал даже, честно говоря. — Ну так думай, Максим. Думай! Голова тебе на плечах не только для того дана, чтобы свои три пердинки зачёсывать. Он цокнул, проигнорировав её подкол. — То есть… — он остановился, переваривая услышанное. — Это она всё так из-за любви ко мне устроила? Из-за чувств своих? — Да нет, конечно, — ехидно парировала Зинаида. — Просто скучно девке стало, решила поорать на пустом месте, нервы тебе потрепать. — Очень смешно, Зин. Обхохочешься. — Ну а что ты глупые вопросы задаешь? — она по-доброму усмехнулась. — Ты же сам уже все ответы знаешь, и в глубине души всегда знал. Он наконец улыбнулся и неловким жестом поправил воротник рубашки. — Ну… тогда я пошёл. Надо разгребать то, что наворотил. — Ну тогда иди. Удачи тебе, горе-любовник, — она улыбнулась ему в ответ, и в этой улыбке было столько благословения, сколько не найдешь ни в одной молитве. Он уже сделал уверенный шаг к двери, но вдруг резко остановился. Повернулся и посмотрел на неё – мягко, с такой щемящей, бесконечной благодарностью, которую невозможно подделать. — Люблю тебя, Зин. Правда. — Ой, всё, иди уже, подлиза! — прикрикнула она, забавно махнув в его сторону рукой, пряча за напускной грубостью подступившую нежность. Улыбка Максима стала шире, он коротко кивнул и вышел в коридор, где его ждал трудный разговор и, как он надеялся, начало чего-то нового. На душе стало заметно легче. Он глубоко вдохнул, будто выпуская из груди тяжёлый, застрявший там воздух, и быстрым, решительным шагом направился к двери Ангелины. Он не стал стучаться. Просто открыл дверь и замер.  Ангелина сидела на краю кровати, слегка наклонив голову, глядя в маленькое карманное зеркальце. Тонкой рукой уверенно выводила стрелки – такие же, как её характер: острые, дерзкие, яркие, без права на ошибку. Он закрыл за собой дверь. Тихо. И замер. Просто стоял и смотрел на неё, будто боялся спугнуть момент, или наоборот – боялся того, что сейчас неизбежно произойдёт. Она раздраженно вздохнула и, даже не удостоив его поворотом головы, холодно бросила: — Вы дверью ошиблись, Максим Николаевич. Здесь не музей, так что нехуй на меня пялиться. — Ангел, давай поговорим, умоляю. — осторожно начал он. — Я... я совсем не то имел в виду.. Она перебила его мгновенно. — Максим Николаевич... — произнесла она с подчёркнутой официальностью.  — Подберите свои сопли, слюни и остальные жидкости, и свалите за дверь. Вам здесь не рады. Он инстинктивно сделал шаг к ней, ища сокращения этой пропасти, но её голос сработал на опережение: — Не подходи. Он застыл, словно налетев на невидимую стену. — Ну прекращай ты... Я просто не так выразился.. Увольнять Ксюшку – это же кощунство, чистой воды бред. Она со мной уже три года работает. У нас с ней сугубо рабочие отношения, и ничего больше и... — «Ксюшка»? — Она горько, почти издевательски усмехнулась. — Какие, однако, трогательные «сугубо рабочие» отношения. — Ангел... — он попытался сделать голос тише, мягче, будто это могло что-то изменить.  — Что?! — Она наконец оторвалась от зеркала и вскинула на него взгляд, в котором ярость смешалась с безразличием. — Что, Макс? Какого чёрта ты ко мне прицепился? Какая тебе разница, что я там себе думаю? Я же тебе не жена, в верности мне клясться не надо. Всё, ты птица свободная, вали на все четыре стороны и не делай мне мозги. Я привожу себя в порядок и иду работать. Кнопа сама себя не найдет.  Она окинула его быстрым, колючим взглядом. — А ты у нас, я погляжу, и без того дохуя занятой. — Ангел, я… — сорвалось с его губ, надтреснуто и жалко. — Всё, Максим Николаевич. Закройте дверь с другой стороны, — отсекла она, не оставляя ни единого шанса на оправдание. Воздвигла между ними невидимую, но непробиваемую стену. — Анге… — предпринял он последнюю, отчаянную попытку поговорить. — Я РАБОТАЮ! — выплюнула она, и в этом возгласе смешалось всё: накопленное раздражение и усталость. — Но… — заикнулся он, пытаясь хоть как-то ухватиться за ускользающую нить разговора. — Я. РАБОТАЮ. — Она отчеканила это по слогам, вбивая гвозди в крышку гроба их неудавшегося разговора. В этот момент до него наконец дошло: сейчас любые слова – это пустота. Бесполезно. Бессмысленно. Тщетно. Сейчас биться лбом об эту непробиваемую стену – только расшибаться в кровь. Ей нужно было остыть, прийти в себя, а его присутствие только множило гнев. Максим насупился, чувствуя, как внутри закипает ответная обида, желваки на лице заходили ходуном. Резко развернувшись, он вылетел прочь. Сдерживаться не было желания – он рванул ручку на себя и наотмашь хлопнул дверью так, что стены, казалось, содрогнулись, а эхо еще несколько секунд металось по коридору. — Похлопай мне ещё! — донёсся из-за запертой двери её крик, заставивший его на мгновение замереть в коридоре, сжимая кулаки. — Невыносимая, блять... — выдохнул он сквозь плотно сжатые зубы. Он резко вбил кулаки в карманы брюк, словно пытаясь сдержать рвущееся наружу бешенство, и зашагал по коридору. Каждый шаг к собственному кабинету отдавался глухим стуком, но внутренний монолог, было уже не остановить. — Вот почему... ну почему нельзя было полюбить какую-нибудь спокойную, послушную, тихую? Чтобы ни нервов, ни скандалов на ровном месте, ни оров... — ворчал он себе под нос. — Нет, блять, надо было приключений на жопу найти, этот взрывоопасный коктейль намешать... Чтобы каждое слово как детонатор, чтобы каждый день как на пороховой бочке.. Он остановился у самой двери кабинета, на мгновение замер, чувствуя, как гнев внутри начинает медленно плавиться, превращаясь в нечто тягучее и тёплое. Губы тронула едва заметная, болезненная усмешка. — Но... зато какой вкусный, сладкий коктейль... — едва слышно прошептал он, в очередной раз признавая собственное поражение, перед своей любовью к этой своевольной и своенравной женщине. К его женщине.  — Ой, бля-я-я-ять... — это была первая связная мысль, которая сорвалась с его губ вместе с тяжёлым выдохом, стоило ему только переступить порог и осознать масштаб бедствия. Взгляд зацепился за обломки былого величия: когда он в приступе ярости крушил этот чертов кабинет, всё казалось правильным, но теперь, разгром был пиздецовым. — Виталя! Серёга! — рявкнул он по старой, въевшейся в подкорку привычке, ожидая, что сейчас в дверях возникнут массивные фигуры его верных псов-громил. Тишина была ему ответом. — Да блять... — снова вырвалось у него, на этот раз тише, с горечью. Он вспомнил, что эти двое сейчас кукуют в обезьяннике по его же, по сути, вине. Помощи ждать было не от кого. Стараясь не смотреть под ноги, где хрустело битое стекло и щепки дорогого дерева, он подошёл к окну. Рука привычным жестом выхватила рацию. — Уборщицу ко мне в кабинет. Живо. — Принято, — отозвался сухой, бесстрастный голос из динамика, разрезая эфир статическим треском. Вернув рацию на место, он окинул взглядом поле боя. Среди этого хаоса выжило лишь массивное кожаное кресло, опрокинутое навзничь. Он рывком поднял его, вернув в вертикальное положение, и буквально рухнул в него. — Ну что ж за день-то такой... — пробормотал он, чувствуя, как наваливается свинцовая усталость. Пальцы до боли сомкнулись на переносице, глаза закрылись сами собой. За веками всё ещё вспыхивали кадры последних суток –безумных, выпивших из него все силы. Голова гудела, мысли путались, а внутри было одно сплошное «слишком много» – слишком много всего за слишком короткое время. В то же время – в комнате Ангелины. — Пошёл ты нахуй! И без тебя справлюсь, — бросила в пустоту. Она с силой захлопнула карманное зеркальце и небрежно отшвырнула его на прикроватную тумбочку. Усевшись поудобнее, ведьма заставила своё тело замереть, хотя внутри всё дрожало от напряжения.  Она прикрыла глаза, пытаясь отсечь реальный мир и настроиться на ту тонкую, едва уловимую вибрацию, что связывала её с иным планом. Ей нужно было войти в резонанс с чистой энергией животного. — Кнопа… — едва слышно выдохнула она, посылая этот шепот в пространство, чтобы её сила безошибочно вычленила из бесконечного шума жизни именно ту самую, нужную собачью душу. Минута. Вторая. Третья… И ничего. Оглушительная, мёртвая тишина. Она не сдавалась. Снова концентрация, снова рывок сознания сквозь плотное полотно времени и вероятностей. Ангелина пыталась прорваться сквозь туман, и вдруг сквозь шум крови в ушах пробилось отдалённое, жалобное скуление. Зажмурившись со всей силы, до цветных пятен перед глазами, она буквально бросилась на этот звук, позволяя себе провалиться в видения. Вспышка. Перед глазами резко проступила картинка. Жестокая реальность обрушилась на неё: грубо затянутый намордник, чьи-то жёсткие руки волочат скулящую Кнопу, и запихивают в тёмный салон машины. Сердце Ангелины забилось в бешеном ритме, но она понимала – нельзя уходить. Она изо всех сил потянула фокус внимания вверх, прочь от собаки, стремясь рассмотреть того, кто стоял над ней. Картинка плыла, сопротивлялась, она прокручивала этот эпизод снова и снова, как заезженную пленку, пока наконец не удалось сдвинуть «камеру» выше. Медленно, дюйм за дюймом, она подбиралась к лицу похитителя. И когда оно наконец проявилось, сердце на мгновение просто перестало биться. Черты лица дрогнули и вдруг начали мутировать, превращаясь в совершенно другого человека. Два лица мелькали перед ней в жутком калейдоскопе, накладываясь друг на друга. Ангелина с резким вдохом вынырнула в реальность. Глаза распахнулись, в комнате было душно, а по спине катился холодный пот. Она пыталась осознать увиденное, принять эту невозможную, двойственную правду. — Вот тебе и мальчики.. Уроды, блять… — разочарованно и яростно прошипела она, резко поднимаясь с кровати. Ноги едва держали, но ярость была сильнее слабости. — Надо предупредить Макса… Она решительно шагнула к двери. Пальцы уже легли на металл ручки, но в этот самый момент до её слуха донёсся приглушённый шёпот Максима. Она резко обернулась, и между бровей залегла глубокая складка. Разум отчаянно цеплялся за логику: этого просто не могло быть, ведь комната была пуста, Максим ушел. Шепот, поначалу едва различимый, вкрадчивый, теперь становился все отчётливее, всё громче. В какой-то миг земля ушла из-под ног. Она рухнула на колени, едва успев выставить руки, а в ушах взорвался невыносимый, тонкий звон. Реальность поплыла: перед глазами начали мелькать обрывки видений. Кабинет. Максим. Он сидит в кресле, а рядом — Сергей и Виталий. Их голоса, искаженные астральным эхом загремели в её голове: — Она ведьма. Сама называет себя колдовкой… — Сергей. — Ведьма, значит… Может, сможет вылечить меня?.. Я знаю, что ведьмы могут вылечить что угодно. Даже самые тяжёлые случаи. — Максим. — А если мы вынудим её?.. Надо не оставить ей выбора, — Виталий. — Может, вам   ещё раз к врачу? —  Виталий. — Это дело рук Селины. Я же всё это придумал, чтобы отдать её в жертву Селине ради собственного благополучия.. — Максим.  Сила Ангелины ещё не вернулась в полную мощь, она была нестабильной, поэтому ей достались лишь рваные клочья слов и обрывки мутных видений. Но даже этого хватило, чтобы мир внутри неё рухнул с оглушительным грохотом. Увиденное и услышанное не утешало. Оно убивало. В одну секунду всё стихло. Глаза мгновенно застлало слезами, а в груди разлилось омерзительное чувство – её использовали. Как вещь. Как инструмент. Как разменный монету в чужой грязной игре. Снова. — Дура… Какая же ты дура! — выкрикнула она, рывком поднимаясь с пола. Ноги подкашивались. — ЕЩЁ ОДИН УБОЛЮДОК! ЗА ЧТО?! — сорвавшийся на истерику крик. Она яростно смахнула слезы, которые мешали видеть, мешали дышать. — Тихо, тихо, тихо… — зашептала она, словно в бреду, шепча это как мантру. Она согнулась пополам, пальцы судорожно вцепились в колени, она согнулась пополам, пытаясь вытолкнуть из себя застрявший в горле ком боли. Тело предавало её: руки затряслись в мелком ознобе, перед глазами поплыли темные пятна. Ещё мгновение – и сознание просто погаснет, она рухнет в обморок. — Не смей, Изосимова… слышишь? Не смей! — прошипела она самой себе, и этот шип был полон ненависти к собственной слабости. — Ты сильная. Ногти глубже впились в колени. Боль была острой, отрезвляющей. Она была нужна ей сейчас как якорь, чтобы почувствовать — она здесь, она жива. — Ты. Сильная, — повторила она уже тверже, медленно, по сантиметру выпрямляя затекшую спину. Позвоночник словно превращался в стальной стержень. — ТЫ СИЛЬНАЯ! — почти прорычала она вслух, расправляя плечи. Лицо её преобразилось: мягкие черты ожесточились, превратившись в застывшую маску, а в глазах, еще влажных от слёз, читалась боль с презрением. — Ну что ж… — она коротко, по-злому усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Хотел поговорить? Поговорим, Максим Николаевич. Дверь распахнулась от мощного удара. Она вылетела из комнаты, ведомая одним лишь чутьем. Она знала, что он близко. Она чувствовала его энергетику. Знала, что он в кабинете. — Спасибо, на сегодня всё, — спокойно произнёс Максим, обращаясь к уборщице, которая привела кабинет в идеальный, вылизанный до блеска порядок. Женщина кивнула и вышла. И ровно в ту же секунду, как дверь за ней закрылась, в кабинет ворвалась Ангелина. — ВРЁШЬ! — с этим криком она влетела к нему в кабинет. Голос сорвался на хриплый, безумный надрыв, от которого, казалось, должны были треснуть стёкла. Левин подскочил с кресла от испуга, от резкости, не понимая, что происходит. В едином порыве Ангелина метнулась вперёд, подлетев к Максиму. Пальцы, подобные стальным когтям, сомкнулись на его горле, сминая гортань. Её зрачки схлопнулись в узкие вертикальные щели, превращая глаза в два колодца с бездной тьмы.  Максим замер, чувствуя, как внутри все обрывается. На него смотрела бездна. В этом взгляде не осталось ни капли тепла, лишь выжигающая всё на своём пути ненависть. В этот момент небольшую тишину, наэлектризованную до предела, бесцеремонно нарушил грохот. В дверях, задыхаясь от бега, возникли Сергей и Виталий. — Максим Николаевич, мы как только смогли.. — задыхаясь, пробормотал один из них. В его дрожащих руках была зажата какая-то упаковка с таблетками. Ангелина резко, почти по-звериному разжала пальцы, выпуская горло Максима, и обернулась. Движение было таким быстрым, что воздух свистнул. В её глазах, ставших теперь абсолютно чужими, полыхало такое неистовое пламя ярости, что казалось, оно способно испепелить всё живое в радиусе мили. Когда она отпустила его, Максим пошатнулся, жадно хватая ртом воздух. Он прижал ладонь к шее, где ещё пульсировал жар от её хватки, и во все глаза смотрел на её спину. Его колотило – не от физической боли, а от того, насколько чужой она стала в этот миг. Он увидел её безумную энергетику, увидел эту жажду крови и ему стало не по себе. — А вот и мальчики подоспели. Очень вовремя, — голос Ангелины сочился ядовитой патокой, от которой воздух в комнате, казалось, стал гуще. Она небрежно повела рукой, и её палец, словно невидимый клинок, вертикально рассек пространство. В ту же секунду Сергей и Виталий, как подкошенные, рухнули на колени. Их лица мгновенно налились багровым цветом, пальцы впились в собственные шеи, тщетно пытаясь содрать невидимую удавку, перекрывшую кислород. Упаковка с таблетками выскользнула из их ослабевших рук, с сухим шорохом ударились о пол, и белые капсулы рассыпались под ноги Ангелине. Она медленно, с кошачьей грацией, наклонилась и подняла одну таблетку. Чуть прищурившись, ведьма подняла её высоко над головой, ловя свет из окна. Сила... Её сила. Она не просто вернулась. Она трансформировалась, переродилась в нечто запредельное, пугающее своей мощью. Это были уже не те крохи способностей, что она привыкла использовать раньше. Именно в эту секунду ярости грань наконец-то оценила её жертву, приняла этот кровавый экзамен и одарила её сполна. Теперь эта сила больше не желала таиться в тенях или просить разрешения. Соприкосновение с её яростной, болезненной, удушающей обидой сорвало все внутренние замки, стало детонатором. И никаких сделок больше не будет. Сила не договаривается — она служит. И теперь она принадлежит Ангелине без остатка. Зверь внутри окончательно проснулся, расправил плечи и больше никогда, ни при каких обстоятельствах не позволит себе уснуть. Все её прежние попытки сдерживаться, все жалкие компромиссы со своей природой превратились в прах. Она - ведьма. Отныне Сила полноценно служит ей, подчиняется каждому её вздоху, каждому движению ресниц. Её взгляд стал рентгеном, безжалостным и всевидящим. Ангелина видела насквозь химический состав этой дряни: она чувствовала каждую молекулу, понимала, как этот препарат должен был воздействовать на организм. Понимание того, насколько сильным было это фармацевтическое дерьмо, не напугало её - оно лишь сильнее раззадорило её ярость, вызывая дикий, злой азарт. — Вот для чего всё было... — прошипела она, и в этом шепоте явственно слышался скрежет стали. Максим дернулся, губы его разомкнулись, чтобы вытолкнуть объяснение, но тяжелая, вязкая энергия ведьмы буквально пригвоздила его к полу. Он застыл, превратившись в живое изваяние собственного бессилия. На губах Ангелины расцвела улыбка - ядовитый коктейль из горькой обиды и закипающей ярости. Она медленно развернулась на каблуках под аккомпанемент нарастающих хрипов Виталия и Сергея. Эти двое корчились, не в силах шевельнуть и пальцем. Нет, она не собиралась их убивать - это было бы слишком милосердно. Она просто пережала невидимый кран, дозируя кислород так, чтобы они балансировали на грани: когда сознание еще не меркнет, но легкие горят огнем, а тело превращается в бесполезный кусок мяса из-за потери координации. Два шага. Она оказалась вплотную к Максиму. В его зрачках плескалась выжженная пустота, сквозь которую пробивались искры отчаянного тепла. Этот взгляд вопил: «Нет, молю, ты всё не так поняла, дай мне хоть слово сказать..» Паника короткими судорогами проходила по его лицу. Всего два шага - короткая дистанция, ставшая непреодолимой пропастью. В расширенных зрачках Максима застыла пустая, оглушающая безнадежность, сквозь которую едва пробивался тусклый отблеск того самого тепла, что теперь казалось издевательством. Этот взгляд буквально кричал, захлёбываясь в собственной немоте: «Нет, умоляю, ты всё не так поняла, дай мне хоть слово, дай мне всё объяснить...». Так бьется пойманная птица перед тем, как ей свернут шею. — Ну-ну, Максим Николаевич, полно вам.. Вы уже и так наговорили мне с три короба, разве нет? Мастерски заливали, прямо заслушаться можно. Она прищурилась, и в глубине её зрачков вспыхнуло издевательское сочувствие. — Собачку он ищет... — прошипела она. — Контракт ведь на неё оформлен? На неё, родимую. Вы же не о своей шкуре печётесь, правда? Не о себе, грешном, душа болит... — издёвка в её тоне стала почти осязаемой. — Всё о бедной, несчастной собачке сокрушаетесь... Она медленно, с какой-то театральной неспешностью подняла ладонь. Её пальцы коснулись его кожи почти любовно, но этот жест не имел ничего общего с человеческим теплом. Кончики пальцев медленно поползли от виска вниз, к подбородку, оставляя за собой шлейф могильного холода, от которого немели челюсти. — Вы ведь прекрасно знали, с кем связываетесь, Максим Николаевич. Разве нет? — Она подалась вперёд, обжигая его ледяным дыханием.  — Я тебе не очередная дешёвая шлюха, которой можно запудрить мозги парой красивых фраз и фальшивым взглядом. Я — ведьма. Она сделала паузу, и на мгновение в её глазах мелькнула тень досады, тут же сменившаяся хищным блеском. — Да, чуть сдала в последнее время... силы малость помутнелись, признаю. Но ничего, — она оскалилась в жутком подобии улыбки, — сейчас мы это быстро исправим. Сейчас всё нагоним, с лихвой... В глубине его глаз застыл истошный, немой крик, который так и не смог прорваться сквозь стиснутые зубы. Это был крик отчаяния человека, которого не просто не поняли - его возненавидели. Он даже не пытался сопротивляться - не от трусости, а от дикого, парализующего осознания того, что он сам с ней это сотворил. Максима выворачивало наизнанку от осознания того, какую катастрофическую ошибку он совершил: она все поняла превратно, исказила, а он... Он даже не мог сделать вдох, чтобы вымолить хоть слово. Эта агония пульсировала где-то глубоко под ребрами,  в самом средоточии жизни, а липкое, склизкое чувство вины заползало холодными щупальцами прямо под кожу, отравляя кровь. Она вцепилась в его лицо, грубо и властно обхватив щёки ладонью. Под безжалостным давлением её цепких пальцев его рот беспомощно распахнулся. Она заглянула внутрь с холодным торжеством, прежде чем вогнать туда таблетку - ту самую, унизительно поднятую с грязного пола и наотмашь ударила по подбородку, заставляя челюсть захлопнуться с костяным стуком. Пальцы, сведенные судорогой ярости, до белизны в костяшках впились податливую ткань его рубашки. Она рванула его на себя, сокращая расстояние до критического. Подавшись вперед, прижалась губами почти к самой ушной раковине, обжигая ее рваным, лихорадочным дыханием. — Глотай, — выдохнула она сквозь зубы. — Глотай, урод... Голос сорвался на хриплый, едва различимый шепот.  — Это единственное, сука, что сможет сейчас продлить твою никчемную, жалкую жизнь, - чеканила она, вкладывая в каждое созвучие всю скопившуюся ненависть. — Единственное, что ещё хоть ненадолго оттянет твою встречу с Селиной в аду. Резко отпрянув, словно ей стало тошно от его близости, она на короткое, застывшее мгновение снова впилась взглядом в его зрачки. В этой глубине она жадно выискивала и находила то, чем теперь питалась ее душа: абсолютную, парализующую немощность и пульсирующую, невыносимую боль.  Ангелина ощутила странную пустоту. Гнев на мгновение отступил, оставив после себя лишь брезгливость. Он был настолько ничтожен в своей боли, что ей стало противно даже касаться его. Вид его немощности не принёс исцеления, но принёс власть. И сейчас эта власть была единственным, что имело значение. «Жри. Подавись своей трусостью.» — Прекрасно… — на губах заиграла ломаная, жестокая улыбка. Она не сводила с него взгляда, наблюдая, как он делает этот унизительный глоток. Ведьма медленно разжала пальцы, выпуская измятую ткань его рубашки. На дорогом хлопке остались глубокие заломы — след её ярости. — Кушайте, Максим Николаевич. Жрите, сука, и смотрите не подавитесь. Она крутанулась на каблуках, обдав его холодом своего презрения, и направилась к Сергею и Виталию, которые жалко корчились на полу. — Ну что, мальчики? — ее голос так и сочился издевкой.  — Час покаяния пробил, а его, как известно, еще никто не отменял. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри всё сворачивается от мерзкого отвращения к этой сцене, к этому месту, к этим людям.  — Вы все стоите друг друга... — бросила она в пространство, а затем вновь впилась взглядом в громил.  — Максимушка, радость моя, а ты вообще в курсе, что эти двое вытворяют у тебя за спиной? — язвительно протянула она, смакуя каждое слово, пока её взгляд продолжал давить на громил, что извивались и корчились на полу в позорных конвульсиях. Она сделала паузу, наслаждаясь, и добавила с притворным сочувствием: — Собачка пропала? Какая жалость.. Вот только с собачкой-то всё в полном порядке, чего уж точно не скажешь об этих шелудивых псинах. Её лицо внезапно ожесточилось. Власть опьяняла, заставляя кровь быстрее бежать по венам. — А ну-ка, уроды, приказываю: истошно лаять. Ее палец снова рассек воздух, словно кнут. Мужчины, пребывая в полубредовом трансе, неуклюже встали на четвереньки. Из их глоток вырвался позорный, писклявый, противный лай, режущий слух своей неестественностью. Ангелина не выдержала и залилась звонким, почти безумным смехом. Эта картина — сильные мужчины, превращённые в скулящий скот — была для неё привлекательной до дрожи в кончиках пальцев. — Ну, посмеялись и хватит, — отрезала она, и сухой щелчок ее пальцев прозвучал как выстрел. Тела мужчин мешками повалились на пол, погружаясь в беспамятство. — Вот так вот… Гляди, любуйся, Максим Николаевич. Вот она, цена предательства. Ведь каждый в этой жизни рано или поздно получает именно то, что заслужил. В следующее мгновение она сорвалась с места. Резко, на одном лишь бешеном импульсе подлетев к нему, она вжалась в него всем телом, заставляя почувствовать каждое свое движение, каждый удар сердца. Её брови сошлись у переносицы в тяжелой, болезненной складке. — Я ведь тебе поверила, Максим… Понимаешь? Твою мать, я открылась тебе целиком. Я тебе доверилась! — выплюнула она ему в лицо, и в её глазах, расширенных и темных, блеснула настоящая, живая боль.  — А это всё… всё это было лишь игрой? И ради чего, ответь мне?! Чтобы я, как послушная дура, вытащила тебя из лап болезни и убрала с дороги Селину? Зачем всё это, а?! Говори же!! Зачем?!!! — её сорвавшийся крик ударил по вискам Максима. — Ты мог просто попросить! Просто попросить моей помощи!! ПРОСТО, БЛЯТЬ, ПОПРОСИТЬ!!!! А НЕ УСТРАИВАТЬ ЭТОТ БЛЯДСКИЙ ЦИРК С КОНЯМИ!! Она толкнула его в грудь — с такой неистовой, отчаянной силой, что Максим не удержался на ногах. Он рухнул на пол, в последний момент успев сгруппироваться, чтобы не размозжить голову о паркет. Она замерла над ним, слегка склонившись, словно хищная птица над раненым зверем, и заговорила тише, но от этого в её словах стало ещё больше яда: — Ты не счел нужным удостоить меня правдой. Побоялся? Впрочем, уже неважно. Всё и так ясно, как божий день. Но я — не ты. Поэтому… слушай внимательно и решай сам, что с этим делать. Твои верные псы, Виталя с Серегой, оказались не такими уж и преданными, как ты себе малевал. С Кнопой всё в порядке, она жива. Я вижу её… какое-то помещение, совсем близко отсюда. Это они её сцапали, твои дружки. Я не чувствую в их действиях жажды наживы, им будто плевать на всё, словно они просто выполняли чей-то приказ. Я вижу как Сергей тащит её за поводок, как заталкивает в машину и увозит… Может, это их мелкая, паскудная месть за то, как ты с ними обращался? Хрен их знает. В любом случае… всё. Конец. Хватит с меня этой грязи. Она выпрямилась, одергивая одежду, и её взгляд стал холодным, официальным. — Свои обязательства я выполнила до последней запятой. Я свободна. Я ухожу, и больше ты меня не увидишь. Все дальнейшие разговоры — только по букве закона. Я пришлю своего юриста, и исключительно через него мы будем закрывать вопрос о передаче ломбарда в мою собственность. Больше нам обсуждать нечего. Максим распластался на полу, чувствуя себя загнанным зверем. В голове пульсировала одна-единственная паническая мысль: как начать разговор? Как подобрать слова, способные унять эту бурю, если он даже вздохнуть полной грудью не может? Невидимые тиски её силы сковали его по рукам и ногам, придавив к доскам пола так, что любая попытка пошевелиться казалась невозможной. — Чё молчишь, тварь?! Тоже полаять хочешь?!  Она сделала резкий шаг и придавила его грудь каблуком, тяжело и властно. Алая пелена гнева застилала ей взор. Внутри неё клокотала тьма, жаждущая выхода. — Я тебя уничтожу, Максимушка.  — прошипела она, склоняясь ниже. — Станешь бесплотной тенью, будешь вечно прислуживать мне, извиваясь жалким червем на могильной земле. Она сверлила его немигающим взглядом, в котором читался смертный приговор. Каждая секунда этой тишины была наэлектризована до предела. И тут она заметила, как его челюсть судорожно дернулась в тщетной попытке произнести хоть звук.  Резкое осознание.. Она сама перекрыла ему кислород и волю, лишив возможности даже оправдаться. Это понимание подействовало как ушат ледяной воды. Гнев не исчез, но стал более управляемым. Она медленно, почти неохотно, убрала ногу с его груди. «Да сука… вечно я как дура последняя, — обожгла её горькая мысль, — сама же ему глотку заткнула и жду чего-то». — Это дело надо перекурить, — вслух, неожиданно для самой себя, выдохнула она. Слова повисли в тяжелом воздухе комнаты. Теперь это была уже не просто мысль, а острая необходимость. Гнев выжигал её изнутри, лишая рассудка и выставляя в самом неприглядном свете — неуравновешенной, теряющей контроль ведьмой. Ей жизненно требовалась эта пауза, чтобы не натворить того, о чем позже, возможно, придется пожалеть. Не обнаружив на столе заветной пачки, она с яростным грохотом начала выдвигать ящики. Первый поддался с натужным скрипом. Ангелина жадно схватила картонный прямоугольник, но тот оказался подозрительно легким. — Блять, пустая! — рявкнула она, и пустая пачка полетела за спину, пока её руки продолжали лихорадочно рыться в недрах стола. — Максим Николаевич трудно было жопу поднять и до мусорного ведра дойти? Вы вообще в курсе, что, храня пустоту, вы призываете нищету? — она выплевывала слова, продолжая раскапывать горы ненужных бумаг. — Хотя… какая к черту разница. Будь ты хоть триста раз богат или последним нищебродом, душонка-то твоя уже насквозь прогнила. Это ж надо было так самозабвенно отыгрывать свою роль! Оскара Максиму Николаевичу! Пустите на красную дорожку!! Ведьма закипала, превращаясь в фурию. Она буквально раскапывала ящик, с остервенением вышвыривая оттуда какие-то папки, счета, документы – всё это летело на пол белым дождем. Она крушила этот бумажный порядок до тех пор, пока кончики пальцев не обжег внезапный холод металла. Максим всё ещё не мог пошевелиться. Его тело превратилось в камень, пригвожденный к месту волей Ангелины. Она не собиралась давать ему волю – сначала курево, сначала тишина в голове, и только потом она позволит ему хоть какое-то телодвижение в свою сторону. Вытащив из глубины ящика нечто тяжелое и холодное, она вскинула предмет к свету. Но как только её глаза сфокусировались на находке… нож просто выпал из её ослабевших пальцев. Судорожный, рваный вдох застрял в горле. В ушах, перекрывая шум крови, внезапно зазвенел предсмертный мужской стон. Перед глазами, как вспышка старой пленки, замаячила зыбкая тень в углу смрадного, темного подвала и вязкая кровь, ритмично капающая с лезвия. Видение.  Она почувствовала: эта смерть, эта агония каким-то жутким образом переплетена с её собственной судьбой. Руки затряслись уже не от злости, а от ужаса. Опершись о стол, чтобы не рухнуть, она сделала резкий взмах рукой. Тишину кабинета прорезал громкий, жадный вдох Максима. Оцепенение ушло, и его рот снова мог издавать нечто большее, чем невнятное мычание. — Отвечаешь коротко и только по делу, — выдохнула она, глядя в его глаза с нескрываемой угрозой, — иначе снова на полу окажешься. Чьё это убийство? Кто… кто был убит этим ножом? Максим не успел даже разомкнуть губ. Дверь распахнулась так, будто её сорвало ветром. Смех. Громкий, издевательский, торжествующий смех хищника, загнавшего добычу.  — А вот и я… — раздался низкий, бархатный голос, от которого по коже пробежал мороз. В дверном проеме, словно сама Тьма обрела плоть, возник высокий мужчина. Его присутствие мгновенно вытеснило воздух из комнаты, заполняя её тяжелой аурой власти и порока. Тёмные каштановые волосы были безупречно зачесаны назад, обнажая хищные, аристократичные черты лица. На губах играла дьявольская, искушающая улыбка, а на щеках проступали глубокие ямочки – обманчивый след «невинности» на лице того, кто давно продал душу. Он был чертовски хорош. Словно падший ангел. Черная рубашка с небрежно расстегнутыми верхними пуговицами открывала вид на сильную шею, где красовалась его личная печать – татуировка с крестом, обвитым змеями. Знак договора с дьяволом, клеймо того, кто служит тьме. На пальце тускло поблескивал массивный перстень из чёрного золота с гравировкой «Коготь». От него исходила такая густая, манящая сексуальность, что кружилась голова. Один его ленивый, тяжелый взгляд был способен довести женщину до изнеможения, до судорожного вздоха, до оргазма. Но за этой притягательной оболочкой, в самой глубине его зрачков, было нечто куда более жуткое... Он не просто служил злу — он был его воплощением. Череватый Владислав. Главарь «Черного когтя». — А я смотрю, ты тут уже совсем освоилась, обжилась… — Владислав зашелся в еще более громком, издевательском смехе, с нескрываемым удовольствием созерцая жалкое зрелище: трое мужчин, беспомощно распластанных на полу под гнётом ведьмовской силы. — Некрасиво было уходить, не попрощавшись, мамулечка… — прошептал он, и в этом бархатном голосе слышалась угроза. Увидев его, Ангелина ощутимо вздрогнула. Внутри неё в один тугой, болезненный узел сплелись обида, злость и страх. Она инстинктивно попятилась назад, потому что каждая клетка её тела помнила их последнюю встречу. Она знала, на что он способен, и знала, что за этой дьявольской красотой нет ничего человеческого. Нет жалости. Нет понимания. Нет прощения. Больше в нём этого не было.. — Мамулечка?! — в полнейшем шоке воскликнул Левин, переводя ошарашенный взгляд с холеного Владислава на побледневшую Ангелину. Она не успела вымолвить ни слова — горло сковал спазм. За спиной Череватого, словно верные псы из преисподней, возникли четверо здоровенных мужчин. «Коготь» в полном составе. Это были не люди, а бездушные твари, для которых чужая жизнь не стоила и плевка. Один из них, с лицом, похожим на застывшую маску, подошел чуть ближе к лидеру и, ткнув коротким пальцем в сторону Левина, прохрипел: — Это тот, который убил Николая… — Что?! — яростный крик Ангелины разорвал пространство. Она дёрнулась вперёд, готовая вцепиться в него, отвесить такую пощечину, чтобы голову развернуло в другу сторону, но.. — Так, мамулечка, держи себя в руках. Никаких драк, — Владислав даже не повысил голоса, но его ледяная, давящая энергия ударила Ангелину в грудь, парализуя и останавливая её прежде, чем она успела сделать хотя бы шаг. Против этой тьмы её воля была бессильна. — Он нужен нам живым. Затем он медленно, смакуя момент, перевел свой темный, липкий взгляд на Левина. — А что насчёт тебя… — протянул он, и в его глазах блеснуло нечто зловещее.  — Это ты зря, мужик… Он нам ещё нужен был. А раз так… Владислав едва заметно, почти лениво кивнул в сторону своих ребят.  — И этого клоуна тоже заберите. Как говорится, тушка за тушку, душка за душку. Справедливо ведь, да, мамуль? — он снова улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого. — Хотя... нет. Сначала поговорим, раз уж все в сборе, — его голос, обманчиво мягкий, заползал за шиворот и начинал душить. Один уверенный шаг вперед. Хищная грация, от которой веяло могильным холодом. — Ну что, мамулечка. Добрался я всё-таки до тебя. Признаться, пришлось изрядно попетлять окольными путями... Устал, сука, сил нет. Хоть бы чаю кто предложил ради приличия, — он коротко усмехнулся. В ту же секунду тяжелое кожаное кресло Максима, повинуясь безмолвному приказу, скрежеща ножками по полу, подкатилось к нему. С истинно королевским величием, он опустился в него, будто это был трон преисподней.   Он медленно, по-хозяйски закинул ногу на ногу, поправляя рукав черной рубашки, и его темный, всепожирающий взгляд снова впился в Ангелину. — Ты же у нас великая колдовка, мать твою. Научилась непрогляды ставить, да? Тень на плетень наводить? Забыла, что это я тебя этому научил? — он прищурился, и в глубине его зрачков заплясали искры адского пламени. — Но не обольщайся сильно, радость моя, это вовсе не твоя заслуга. Пробить твое вшивое поле мне не стоит и ломаного гроша. Матушка твоя... вот та сильная была. Дар, пришедший с рождения, свыше, блять... до него даже мне не добраться. Гореть начинаю, стоит только коснуться… Его на мгновение передернуло, лицо исказила короткая гримаса боли от воспоминаний о чистом свете, но он мгновенно взял себя в руки, возвращая лицу маску ледяного превосходства. — Покрывала она тебя своим крылом, огорождая от меня, берегла как зеницу ока. Слишком плотный кокон свила. Вот мне и пришлось применить другую хитрость. Грязную, зато безотказную. Да, Максим Николаевич? Воздух будто резко выбили из груди Ангелины. Оглушительный удар под дых, от которого темнеет в глазах. Реальность поплыла перед глазами, оставляя только одну пульсирующую мысль: «Нет-нет-нет... Не может быть... Кто угодно... Кто угодно, пожалуйста, но только не он!!!!»  Предательство жгло изнутри сильнее, чем любой ведьмовский огонь. — А чего это ты, мамулечка, побледнела так? Дышится тяжело? — Владислав рассыпался в издевательском смехе. — Какая прелесть, какая ирония... Надо же, влюбилась в убийцу. Сюжет достоиный дешевого романа. — Ты что за хуйню несешь?! — яростно рявкнул Максим, дернувшись было к нему, но в ту же секунду его челюсть будто свело судорогой. Голос просто исчез, оставив лишь беспомощное шевеление губ. — Молчать, — отрезал Владислав, и в его голосе проступил металл. — Твоя роль в этой игре выполнена. Права голоса у тебя здесь больше нет. Он снова повернулся к Ангелине, смакуя её агонию. — Вот так, мамулечка. А ведь я тебя предупреждал: без меня у тебя не будет ни-че-го. Ты не послушалась, решила поиграть в независимость. А теперь я отниму у тебя всё то, что стало тебе дорого.  Его взгляд на мгновение задержался на Левине. — И кстати говоря... — Череватый вновь перевел фокус на Ангелину. — Мы ведь так и не закончили наши делишки. Нехорошо это, не по понятиям, так дела не делаются... Ты же прекрасно знала, что мой визит – это лишь вопрос времени. Я достал бы тебя даже из-под земли, не сомневайся. Его зрачки стремительно начали расширяться, затапливая радужку чернотой, вытесняя белки. Глаза превращались в два провала ведущие в пустоту. — Хотела силы вернуть через тёмный ритуал? Думала, я не замечу, как ты копаешься в моих владениях? Ну что, как результат? Как тебе мой «дружочек», которого я тебе подселил? Сильно хотелось сигануть в окно, не правда ли? — Ах ты.. — Ангелина в ярости дернулась в его сторону, готовая вцепиться ему в глотку, но тут же застыла на месте, судорожно хватаясь за собственное горло. Невидимая петля сдавила гортань, лишая возможности сделать вдох. Глаза Влада стали полностью угольно-черными, лишая его остатков человеческого облика. Голос ожесточился, вибрируя глубокой мощью: — Ты полезла туда, где власть держу я. Ты посягнула на мою территорию. На что ты, блять, рассчитывала? Мне тут же доложили о твоей энергии, которая нагло и неумело пробилась в пространство тёмного полотна. Наследила везде, где только можно. Разве этому я тебя учил?  Он резко замолчал, и давление на её горло чуть ослабло. На его губах снова появилась эта манящая, сексуально-смертоносная улыбка. — Но не переживай, я не буду ругаться. Наоборот, меня это даже порадовало. Потешила мое самолюбие. Молодец, мамулечка, удивила, растёшь. А теперь... теперь нам осталось лишь окончательно решить наш вопросик. Владислав поднял с кресла и сделал шаг в её сторону. Ангелина непроизвольно коснулась шеи возле затылка. Кожу там начало невыносимо жечь. Чернокнижник обвёл комнату прощальным взглядом, в котором не было ни капли сочувствия. — Сладких снов, господа, — бросил он, и эти слова стали последним, что они с Максимом услышали, прежде чем уйти в отключку. — Готовьтесь. Скоро наступит новая реальность. Стоит только закрыть глаза.. Сухой щелчок пальцами и всё погрузилось во тьму.