//the chain

Связав плотно золотыми цепями подозрительно податливое тело, прижатое к стене, к Архиву Пустоты, желающему немного поиздеваться ради крох веселья, начинали закрадываться смутные сомнения. Мускулистое тело, совсем не тронутое годами, зазря скрывалось за слоями скромной практичной одежды, вынуждая того лишь гадать по редко подглядывающему рельефу мышц, каково это — иметь возможность видеть, касаться, и любой другой глагол, который только придет в его голову в моменте? Вельт, связанный по рукам и телу, был поразительно молчалив для той щекотливой ситуации, в которой оказался, вынуждая мужчину за спиной ластиться все ближе, позволяя своим рукам то, что было недоступно раньше, опаляя горячим дыханием ухо, позволяя своей жертве тонуть в участившихся вздохах и собственном громком сердцебиении. Проникнув холодной рукой под ткань, проведя пальцами по животу, обводя кончиками каждый миллиметр пресса, Архив удовлетворенно почувствовал, как его касания сопровождаются легкой дрожью тела. Он, наконец, понял. — Тебе что, это нравится? — С почти что насмешкой спросил тот, издав удивленный смешок. — А вы темная лошадка, властитель. Риторический вопрос так и пропал где-то на задворках чужого сознания, покрывшегося дымкой. О, было очевидно, что все происходящее — происходит лишь потому, что Янг позволяет. Ему бы хватило даже просто физической силы, чтобы избавиться от цепей, и, тем более, хватило бы её, чтобы поставить Архива на место. Если бы он хотел, само собой. Но и Архив не дурак. В чем веселье, если охота превратилась в акт мутуализма? Его рука поглаживаями спустилась ниже, дразнясь, убрав руку в момент, как пальцы коснулись ткани брюк. Сжав цепи крепче, из заключённого мужчины вырвался болезненный вздох. — Сильнее… — на выдохе попросил Вельт. — Что? — Архив рассмеялся, не поверив услышанному. Этот мужчина был невыносим, но одновременно с этим — невероятен. Не было бы преуменьшением сказать, что у Божественного Ключа внутри все закипает от одной только мысли, что он вот-вот прикоснется к чему-то, что его драгоценный судья скрывает в себе уже не один десяток лет, и, вероятно, станет вообще единственным обладателем данного секрета. Ему нравится боль. Боже мой, это что, задатки мазохизма? Какая пошлость. Тем не менее, Архив позволяет цепям впиться в чужое тело с такой силой, что синяков в будущем будет уже не избежать, что вынуждает сами цепи хищно сверкать золотом ещё сильнее, выдавая все чувства хозяина с головой — он в непередаваемом восторге. Его губы касаются голой шеи Янга, дорожкой спускаясь ниже к спине, а руки продолжают ощупывать голый торс, изучая и запоминая каждый изгиб настолько желанного тела, и Вельт позволяет ему быть все наглее, зная, что больше никого и никогда не подпустит к себе настолько близко. Несмотря на отсутствие обширного опыта в близости подобного характера, Архив словно подсознательно знает, где нужно коснуться, где сжать и где погладить, превращая своё издевательство во вполне успешную прелюдию. — Тебе нравится? — Ласково поинтересовался мужчина. Вельт молчал. Нравилось ли ему? Конечно. Готов ли он был в этом признаться вслух? Конечно нет. — Как нечестно. — С наигранной обидой сказал Архив. — Я тут воплощаю твои грязные фантазии, а ты не одаришь меня даже несколькими словами одобрения? — Не болтай… — Терпению Вельта можно было позавидовать, но и оно было не бесконечным. — Ты такой требовательный, — мужчина беззлобно хмыкнул, развернув его лицом к себе, — я могу помолчать, если ты меня хорошо попросишь. — Не начинай, — вздохнул Вельт, нахмурившись, — это дёшево звучит. Раздраженно хмыкнув, Архив действительно замолчал, потакая своему привередливому другу, задирая его рубашку все выше и выше, позволяя себе все то, чем были заняты мысли каждый вечер, проведенный по правилам “думать, но не смотреть и не трогать”. Думал ли Вельт об этом? О нём? О них. Его тело податливое, но с характером — даже находясь полностью в чужой власти, его мышцы были напряжены, но не из-за страха, злости или недоверия — он ожидал большего, и знал, что за всеми этими несуразными дразнилками следует что-то ещё. Их томящую тишину нарушал лишь мерный металлический звон. Золотые цепи, обвивающие тело херршера, не просто сковывали — они удерживали и его упрямое тело, и бесконечно уставший разум, и пылающее сердце, несправедливо скрытое ото всех за фасадом из ржавчины. Каждый вздох, малейшее напряжение мышц заставляли звенья вибрировать, издавая тонкий, насмешливый перезвон, резко контрастирующий с тем, как холодный металл впивался в теплую живую кожу, оставляя алые, обещающие синяки, полосы. Архив Пустоты стоял в полушаге, наблюдая. Его взгляд — зеленый, аналитический, лишенный человеческого тепла, но полный неутолимого любопытства — скользил по связанной фигуре как скальпель по препарату. Он был ученым перед уникальным, живым образцом, анатомия которого была ему известна до последней молекулы, но чья реакция оставалась главной загадкой, наверное, даже для него самого. Его рука в тонкой когтистой черно-золотой перчатке поднялась. С холодной точностью пальцы коснулись обнаженного предплечья Вельта. Кожа под перчаткой была горячей, пульсирующей желанием жить, которое он, Архив, мог лишь симулировать, пускай и весьма мастерски. Он провел пальцем вверх, по бицепсу, ощущая под тонкой кожей стальную упругость мышцы, напряженной не от попытки вырваться, а от… терпения. Готовности. Он замер на сгибе локтя, где пульс бился часто, навязчиво, словно быстротечный стук дождевых капель под кожей. — Ты позволяешь, — произнес Архив, его голос был ровным, как поверхность мертвого озера, но несущим тяжесть неоспоримого факта. Он наклонился, его губы почти коснулись раковины уха Вельта. — Не из слабости. Не из сомнения в своих силах сломать мою игрушку. — Легкий удар ногой по звеньям цепи у ног Вельта. — Ты позволяешь, потому что в этой боли ты ищешь подтверждение. Подтверждение того, что ты еще здесь. Что под грузом долга, титулов и вечной памяти о потерях, ты все еще можешь… чувствовать. Что-нибудь. Даже если это что-нибудь — обычная тупая боль, смешанная с банальным возбуждением. Его рука скользнула под расстегнутую рубашку Вельта. Ладонь в перчатке легла плоско на живот — твердый, как полированный гранит пресс, покрытый тонкой пленкой пота. Движение было не лаской, а исследованием. Методично, с бесстрастной точностью хирурга, Архив картографировал рельеф мышц. Большой палец нащупал неровность чуть ниже ребер — старый, поблекший шрам, свидетель битвы с Небесными Людьми, эпизода их жизни, стертого для всех, кроме них двоих. Архив знал эту историю, только он знал, а оттого она была ему ещё милее. Он надавил на этот шрам почти что любовно, позволяя разуму нашарить в архивах то самое воспоминание, запечатлевшее в себе как это ранение выглядело до того, как стать шрамом — некрасивым напоминанием на красивом теле о том, как важно сохранять бдительность в пылу битву. — Молчишь, властитель? — Губы Архива растянулись в беззвучном подобии улыбки. Его зубы сомкнулись на чувствительной коже шеи, чуть выше врезавшейся цепи. Не укус, а, скорее, метка собственности. — Твой пульс… вот здесь… — костяшки пальцев в перчатке легли на сонную артерию Вельта, оцарапав её когтями из благородных металлов, — он кричит вместо тебя. Сто двадцать ударов. Страх? Нет. Это не страх. Это позорная физиология подчинения. Твое тело признает мою волю раньше твоего гордого разума, судья. Он внезапно отстранился. Шаг назад. Взгляд, все такой же пронзительно-аналитический, скользнул вниз, к поясу Вельта. Золотая перчатка мелькнула. Движения были отточенными, быстрыми, лишенными лишней театральности — пряжка ремня расстегнулась с тихим щелчком. Молния на брюках расстегнулась с низким, интимным шелестом. Архив не торопился. — Представляешь, — его голос разлился горячим шелком по коже, — если бы твоя драгоценная Химеко увидела тебя сейчас? Связанным. Трепещущим. Моим. Умер бы ты от стыда? Или... — его пальцы едва коснулись эрегированной плоти через тонкое белье, — возбудился сильнее? Может, мне проверить это опытным путём? Позвать её? Цепи почти что душили его судью, но тот, сопротивляясь своим же желаниям, дабы не потерять сознание, продолжал настаивать на большем: — Хватит игр, — голос Вельта был хриплым, как скрежет камней. В его глазах, под тяжелыми веками, не было ни тени стыда. Там горел вызов. Глубокая, неутоленная ярость, но и нечто иное — темное, требовательное, голодное. Его взгляд говорил яснее, чем тому даже хотелось бы: «Хватит слов. Хватит зрелищ. Возьми то, чего ты хочешь. Докажи, что за твоей маской есть нечто большее, чем эхо чужой личности и холодное любопытство». Архив замер. На долю секунды в его бесстрастных зеленых глазах — зеркалах бездонного, нечеловеческого разума — мелькнула искра. Не торжества. Восхищения. Чистого, неожиданного восхищения этой неукротимой силой, этой готовностью развить эту сценку действительно во что-то большее, и это большее — только с ним. С ним — вчерашним врагом, тем, кому бы тот ни за что на свете не стал доверять, а теперь — янтарные глаза, почти что горящие в темноте, не способные скрыть те обожание и доверие, ютящиеся у мужчины внутри по отношению к нему. — Хорошо, — его голос потерял насмешливую нотку, став низким, хрипловатым от сдерживаемого напряжения. — Как прикажешь. Он не был прочь дать Янгу того, что тот хочет, даже если всё это желание с его стороны — просто необходимость что-то испытать, доказав себе, что он жив. Пусть так. Архив не обижен, более того, не против даже подыграть. Его рука в перчатке не отнялась от белья. Наоборот. Пальцы сжались властно, обрисовывая твердую форму сквозь ткань, чувствуя пульсацию живой плоти. Вельт резко вдохнул, его тело напряглось в ожидании, спина выгнулась еще сильнее, прижимаясь к груди Архива. Божественный ключ почувствовал, как под его прикосновением мышцы спины дрогнули, как учащенно забилась сонная артерия под его губами на шее. — Я бы не позволил ей видеть, — с чего-то вдруг признался он, возвращаясь к своей речи про Химеко, — это ведь только для меня, правда? Его свободная рука мелькнула. Ткань белья была отодвинута резким, решительным движением. Холодный воздух коснулся обнаженной кожи, и Вельт непроизвольно вздрогнул всем телом, выгнувшись с болезненным стоном, натягивая цепи. Звенья звякнули, впиваясь в запястья. Но его голова запрокинулась на плечо Архива, позволив увидеть его хищный взор, сперший последнее дыхание и посеявший в остатках разума мужчины мысль — «точно ли всё в моей власти?». Перчатка коснулась обнаженной плоти. Не дразняще, а утверждающе. Полная ладонь обхватила Вельта, пальцы сомкнулись вокруг него с силой, достаточной, чтобы вырвать из горла низкий, сдавленный стон. Архив почувствовал под тонкой тканью перчатки каждую деталь: жар, почти обжигающий, абсолютную твердость, бархатистую текстуру кожи, напряженные вены под ней. Он почувствовал, как тело в его руке дрогнуло, как бедра инстинктивно подались назад, прижимаясь к нему, ища большего контакта, большего трения, большего давления. — Вот он, — прошептал Архив в самое ухо, голос хриплый, лишенный гладкости. — Твой секрет. Я был прав. — Он начал движение. Неспешное, властное снизу вверх, сильное и неумолимое. Большой палец нашел чувствительную головку, провел по ней, ощущая липкую влагу, выступившую на кончике, смешавшуюся с холодным шелком перчатки. — Ты невыносим. Ты слышишь? Вельт застонал глубже, его челюсти сжались, но сдержать звуки было невозможно. Они прорывались — хриплые, отрывистые стоны, сливающиеся с металлическим звоном цепей при каждом его непроизвольном движении. Его тело больше не подчинялось воле — оно откликалось на каждое движение руки Архива волной напряжения, дрожью в мышцах спины и пресса, судорожным сжатием пальцев в кулаки за спиной. Он терся затылком о плечо Архива, дыхание горячее и прерывистое на его коже, а мысли — заняты только им и его глупыми словами про то, что Химеко может узнать. А что, если действительно услышит? Услышит, как он стонет, как дрянная потаскуха, под тем, кого она уже переносить на дух не может. О, это конец всего! Архив наблюдал боковым зрением. Запоминал. Учащенное дыхание, капли пота на виске, тень мучительного наслаждения на профиле. Он чувствовал, как Вельт теряет контроль, кусочек за кусочком, отдаваясь ощущениям, и это зрелище было опьяняющим. Его собственное возбуждение, прижатое к спине Вельта, было твердым и требовательным, пульсирующим в такт их дыханию. Желание, тупое и настойчивое, сжимало низ. Он убрал руку. Вельт застонал от фрустрации, придя немного в себя, возвращая себе крохи благоразумия: его тело дернулось, пытаясь последовать за уходящим прикосновением. Но Архив уже действовал. Его пальцы нашли пряжку собственных брюк, расстегнули ее с привычной ловкостью. Движения были быстрыми, точными, лишенными прежней театральности. Ткань сползла. Он шагнул чуть в сторону, одной рукой крепко удерживая бедро Вельта, направляя его, другой рукой нащупывая вход. Вельт напрягся на миг, инстинктивно, но тут же осознанно расслабил мышцы, подав таз чуть назад, навстречу. Немое, тяжелое согласие витало в воздухе. Чужие мокрые пальцы не ждали, не церемонились, и Вельт был крайне благодарен сейчас ему за это — он просто не справится, если эта нелепая прелюдия продлится ещё хотя бы десять минут. Впрочем, убедившись, что тот готов, божественный ключ продолжил со знанием дела, толкнувшись в подготовленную податливую плоть уже давным-давно возбужденным членом. Одним сильным, глубоким толчком, преодолевая плотное, обжигающе горячее сопротивление. Боль и невероятная теснота заставили Вельта вскрикнуть — громко, не сдерживаясь, затем очень сильно пожалеть об этом, испытав вновь страх, что кто-то услышит. Его тело выгнулось, цепи звякнули отчаянно, впиваясь в запястья и торс. Архив замер на мгновение, погруженный до предела, чувствуя каждую складку, каждое судорожное, адаптирующееся сжатие вокруг себя, каждую вибрацию стона, превратившегося в его собственный хриплый рык. Это была пусть и не самая абсолютная форма доверия, возможная между ними, но Архив был очень горд собой, что они добились хотя бы этого. Вместе. Он начал двигаться, осознавая, что бездействие с его стороны теперь невозможно и обоюдно нежеланно. Сначала медленно, почти мучительно, вытягивая каждое ощущение. Каждый плавный толчок вперед встречал жаркое сопротивление и сдавленный стон, каждый отход — судорожное сжатие, пытающееся удержать. Звон цепей аккомпанировал ритму, сливаясь с их тяжелым, хриплым дыханием. Архив чувствовал все: упругость мышц бедра под своей рукой, влажность кожи спины Вельта под его лицом, соленый вкус пота на губах, когда он прижимался к напряженной шее. Он слышал каждый прерывистый выдох, каждый сдавленный стон, каждый нечленораздельный звук, вырывавшийся из губ Вельта, когда тот терял остатки контроля. Его собственная рука на бедре Вельта двигала им в такт, помогая найти нужный угол, глубину. Ритм ускорялся сам собой, подчиняясь нарастающей волне неконтролируемого напряжения. Толчки становились сильнее, глубже, требовательнее, теряя первоначальную выверенность. Архив уже не думал, не анализировал. Он ощущал жар внизу живота, сжимающийся в тугой, болезненно-сладкий узел. Невероятное трение, сладостное и невыносимое одновременно. Ответные движения таза Вельта навстречу — немой, но яростный призыв к большей интенсивности. Его стоны теперь были непрерывными, хриплыми, переходящими в рычание на пике толчка, сливаясь с короткими, сдавленными выдохами самого Архива. Мир сузился до точки их соединения — до жгучего трения, до влажной, пульсирующей тесноты, до всепоглощающего движения, сметающего мысли. Оставались только звон цепей, хрипы в ухо, соленый вкус кожи на губах и мучительная нега ощущений, затягивающая их обоих в небытие. И какая теперь разница, услышит ли кто? Когда волна накрыла Вельта, его тело содрогнулось в мощном, немом спазме. Он вцепился в цепи за спиной, звенья впились в ладони, но это не имело значения. Глухой, протяжный стон, вырвался из его горла, прикрытый ладонью Архива, тело выгнулось в последнем судорожном усилии, натянув цепи до предела. Внутри него все сжалось с невероятной, пульсирующей силой, волна за волной, выжимая из Архива его собственную кульминацию. Архив, удерживаемый этим бесконечно упрямым мужчиной, почувствовал, как его собственное тело напряглось до предела. Еще несколько резких, глубоких толчков — и его сознание на миг померкло в белом, обжигающем каскаде чистейшего, неконтролируемого завершения. Он вжался в Вельта всем телом, глухой, хриплый звук, сорвался с его губ, лицо зарылось в сгиб шеи и плеча Вельта, вдыхая его запах. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Прерывалась только тяжелым, неровным дыханием обоих и тихим, навязчивым звоном цепей при малейшей дрожи. Архив оставался внутри, прижимая Вельт к стене, его лоб упирался в влажное от пота плечо. Он чувствовал бешеное, постепенно замедляющееся биение сердца Вельта под своей щекой, остаточные подрагивания мышц в его спине. Запах — острый, животный, человеческий — заполнял его — завершенности и взаимной истощенности. Он медленно выпрямился, отстраняясь. Движение вызвало сдавленный вздох у Вельта и новый перезвон цепей. Архив сделал шаг назад, освобождая пространство. Его перчатка была липкой, теплой. Он посмотрел вниз. Вельт все еще был прикован, опершись лбом о стену, глаза закрыты, плечи тяжело вздымались. На его спине и шее краснели следы от зубов, его металлических когтей, цепей. Приятное зрелище. Без слов, с той же практичной точностью, что и в начале, Архив поднял руку, щёлкнув пальцами — и золотые оковы с тихим шипящим звуком разомкнулись, упав к ногам Вельта холодным, безжизненным металлом, рассыпавшегося золотыми искрами в момент соприкосновения с полом. Запястья были красными, с врезавшимися следами от связывания. На шее и талии также виднелись красные следы — кому-то явно придется носить закрытую одежду в ближайшее время. Архив отступил еще на шаг, опершись плечом о холодную стену рядом. Он не уходил. Он просто стоял, смотря на Вельта, который медленно, с видимым усилием, оттолкнулся от стены и повернулся, чтобы прислониться к ней спиной. Их взгляды встретились через небольшое пространство полумрака комнаты. В глазах Вельта не было стыда или гнева. Была усталость — глубокая, всепоглощающая, но вполне удовлетворенная. И та же пустота, что читалась в позе Архива. Никаких слов. Никакого прежнего пафоса от Божественного Ключа. Только тяжелое дыхание, звон в ушах, ноющая боль в запястьях, липкость между ног и гулкая тишина пустого вагона, знаменующая о том, что никому нет дела, как и ожидалось, до того, чем они вместе занимаются — к счастью для Вельта. — Тебе нужно отдохнуть, — слегка улыбнулся Архив, — тебе утром ещё придумывать отговорки и пытаться заткнуть меня. — У меня ещё осталось немного сил, чтобы попросить тебя закрыть свой рот прямо сейчас, — огрызнулся Вельт, измученно вздохнув в сопровождении привычного надоедливого смеха божественного ключа, потирая ноющие запястья в ранах от цепей.