Где ты кончаешься, там начинаюсь я.

Вода в ванной шумела мягко, как дождь за окном. Такемичи проверил температуру ещё раз — тёплая, но не обжигающая. Он помог Харучье сесть в воду, осторожно поддерживая под локоть. Тот был вялым, но улыбнулся как-то глуповато. — Ну всё, — пробормотал Санзу, — теперь ты мне как жена, что ли? — Заткнись, — отозвался Такемичи, краснея. — Ты воняешь, как помойка. Я просто… не могу на тебя так смотреть. Он взял шампунь и вылил немного на ладонь. Потом встал за спиной Харучье и начал медленно, аккуратно массировать его кожу головы. Волосы были спутаны и жирные, но всё ещё пахли чем-то знакомым — мятным табаком, как будто запах засел глубже, чем просто в волосы. Харучье прикрыл глаза, блаженно выдохнув. — Ммм… У тебя руки волшебные, Ханагаки… Ты что, массажистом подрабатываешь по выходным? — Я тебя сейчас утоплю, — устало сказал Такемичи, но уголки его губ дрогнули. Он промыл волосы несколько раз, пока пена не стала чистой. Потом взял мягкую губку и начал с лица: аккуратно, движениями, будто боялся сделать больно. Счистил усталость, пот, грязь из-под глаз. Когда добрался до шеи и плеч, Харучье снова заговорил: — Если бы все мои бывшие так меня мыли, я бы, может, стал лучше… — Это я тебя отмою, — тихо сказал Такемичи, глядя на него. — Чтобы никто не трогал. Никто не доводил до такого. Санзу резко открыл глаза, посмотрел на него с неожиданной серьёзностью, но быстро перевёл всё в шутку: — Оу, звучит так, будто ты меня ревнуешь, милашка. Такемичи сдержался, чтобы не заехать губкой ему по лицу. — Подними руки, — строго сказал он. Харучье повиновался, ухмыляясь. Такемичи мыл его руки, каждый палец, запястья. Потом — грудь, живот. Он делал всё быстро, не задерживаясь, но с явной заботой. Когда дошёл до спины, Харучье чуть привалился к нему, словно ищет опоры. — Знаешь, я правда скучал, — пробормотал Санзу. — Даже когда злился. Особенно когда пил. Я знал, что ты вернёшься… Просто не знал, когда. Такемичи молчал. Он всё ещё тер спину губкой, мягко, почти машинально. — И всё же ты вернулся. Знаешь, почему? — Почему? Харучье обернулся, не отпуская его взгляда: — Потому что ты меня любишь, Ханагаки. Хотя даже себе в этом не признаёшься. Такемичи вспыхнул, отвернулся, будто его застали голым. — Замолчи уже и смой с себя пену, — пробормотал он. — Как скажешь, милый, — лениво потянулся Санзу, довольный до кончиков ушей. Такемичи только вздохнул. Мыть Харучье — оказалось куда тяжелее, чем он думал. Особенно, когда тот снова начинал оживать, со своими кривыми шуточками и уставшими, но тёплыми глазами.