Моя Атлантида

6 декабря 2005 года Корабль   На вечернем собрании аврор по имени Робардс проинформировал всех о, пожалуй, самом опасном аспекте путешествия. Гермиона предположила, что он приберёг этот инструктаж именно до того момента, когда они уже находились так глубоко под водой, что участие стало обязательным.   — Когда мы приблизимся к подводному водопаду, обозначенному входом для нашего путешествия в Атлантиду, есть вероятность, что мы столкнёмся с существом, классифицированным как зверь Пятого Ранга. Это ставит его в один ряд с драконом, мантикорой и нунду среди прочих. Мы должны быть готовы сразиться с этим существом, находясь внутри корабля. Если наша разведка права, это чудовище может появиться у основания Эллинского жёлоба, охраняя все доступные входы в город. Хотя, последняя документация о нём встречается в почти древних текстах, так что, возможно, оно давно мертво, что было бы нам на руку.   — А если нет? — возмутился тот самый специалист по лингвистике, который позволил себе вольности с Гермионой.   — Тогда сегодняшний инструктаж крайне важно внимательно слушать, — серьёзно сказал Робардс.   Он сотворил заклинание в воздухе.   — Существо называется Каратен, если наш перевод рун верен, — он кивнул в сторону одного из коллег Гермионы, крупному мужчине по имени Амброуз.   Робардс продемонстрировал мерцающую голограмму странного существа, напоминающего ракообразное.   — Это существо из мифа, основанного на маггловской легенде. Мы были вне контакта с атлантами сотни лет, так что наша информация основана на не самых надёжных источниках. Как мы знаем, магглы видят вещи… иначе. То, что может быть миражом или магическим существом, у них обретает иной облик и превращается в монстра из легенды, а не в то, чем оно является на самом деле. Но по мере того, как мы будем углубляться в Ионическое море, мы должны быть готовы ко всему.   — Вы имеете в виду, готовы сразиться с гигантским морским чудовищем? — недоверчиво вмешался Рон.   — Да, Уизли, мы должны быть готовы сражаться с гигантским морским чудовищем, — нетерпеливо ответил Робардс.

***

— Эм, Малфой… — Гермиона сама удивилась словам, сорвавшимся с её губ. Мерлин, она и правда выдавливала из себя любезности. Ей хотелось найти любой повод, чтобы нарушить молчание между ними. Казалось, она всегда должна была быть той, кто начинает разговор. Не то чтобы ей хотелось с ним разговаривать. Это было исключительно её научным долгом — опровергнуть гипотезу о том, что Драко Малфой на самом деле изменился. — М-м? — отозвался Драко. Он копался в ящике под своей кроватью и ни на что не обращал внимания. — После собрания… тебя не беспокоит то, что может случиться, когда мы доберёмся до Атлантиды? — осторожно спросила Гермиона, наматывая шнурок от пижамных штанов на палец. — Ты имеешь в виду битву с с гигантским морским чудовищем или проявляешь социальную тревожность из-за знакомства с новыми людьми? —отозвался он, продолжая рыться в сложенной одежде. — Я не… Я всего лишь беспокоюсь о последствиях, которые могут возникнуть, если мы потерпим неудачу. Чем больше я думаю об этом, тем очевиднее становится, что на кону стоит судьба Мира. Драко тяжело вздохнул. — Я не могу беспокоиться о таких тривиальных вещах, как конец света, Грейнджер. Для меня он уже много раз заканчивался. Но всегда почему-то начинался снова на следующее утро. Наконец он вытащил из самого дальнего угла ящика книгу — «Квиддич с древности до наших дней». Поднял её, приподняв брови, как бы заканчивая разговор и вышел из комнаты. Святые основатели, что это вообще должно было значить? Гермиона как можно быстрее спрыгнула со своей койки. Возможно, это был именно тот момент, чтобы вытянуть из него хоть какую-то информацию. И она поспешила следом в коридор. Плавно.   — Ты всегда вот так уходишь посреди разговора?   — Я не был заинтересован в этом разговоре, — констатировал он.   Шаг Малфоя был широким, и он, конечно, не обращал внимания на более короткие ноги Гермионы, идущие за ним.   — Ты даже не можешь хоть на минуту потакать мне? — Гермиона шлёпала босиком за ним по грязному линолеуму.   — Чего ты хочешь тогда? — покорно спросил Драко, обернувшись к ней посреди коридора, который был пуст.   Он безвольно держал книгу рядом с собой.   — Ты вдруг решила, что я терпим, потому что вспомнила что-то грустное, что со мной случилось? Великий Салазар, Грейнджер, я читаю тебя, как эту дракклову книгу. Только ты, если честно, куда менее интересна, чем Кеннилуорти Уисп, если уж на то пошло, — усмехнулся он.   — Я вовсе не…   — Но именно это ты и делаешь. Ты нарисовала у себя в голове эту жалкую картинку обо мне, а теперь мечешься, как полумёртвый гигантский кальмар на берегу Чёрного озера. Если ты думаешь, что сказать мне, я упрощу задачу до предела. Ничего. Ты можешь оставить меня в покое. И это мне куда предпочтительнее, чем твои нелепые попытки выпросить моё одобрение.   — Я не выпрашиваю твоего одобрения, ты, напыщенный мудак! — голос Гермионы стал пронзительным от обвинения.   — А кофе?   — Ты выглядел так, будто благодарен, и я… я не знаю, чего ты от меня хочешь… — запнулась она, сбитая с толку. — Я никогда не был и никогда не буду благодарен тебе, Грейнджер. А теперь вернись в ту неухоженную нору, которую ты называешь своей койкой, и дай мне хотя бы одну ночь, когда ты не будешь совать нос в мои дела. Малфой развернулся и поплёлся прочь. Гермиона фыркнула. Неужели она всё неправильно поняла? Этого не могло быть. Он был словно Джекил и Хайд — в один момент Драко казался нормальным, возможно даже вежливым человеком, а в следующий, стоит только коснуться его барьеров, он превращался в мстительного маленького засранца. Так что она пошла за ним в смотровую каюту. — Ты хочешь, чтобы я проклял тебя, Грейнджер? Клянусь, ничто не доставило бы мне большего удовольствия, — усмехнулся Малфой. — Нет, я хочу, чтобы ты остановился хоть на две грёбаные секунды… — она пыталась отдышаться после того, как пыталась догнать его, — …и выслушал меня. Он резко развернулся и зашагал обратно, по направлению к Гермионе. — С какой стати мне хотеть слушать хоть слово из твоего рта? Его лицо оказалось совсем близко, дыхание с запахом мятной зубной пасты коснулось её кожи. И вдруг время словно остановилось. Его тёмные, полные злобы глаза встретились с её взглядом и смягчились. И это было похоже на разрушение стен. Рухнули вниз безвозвратно. Секунды тянулись, как минуты, и мир наполнился магнетическим притяжением, которое заставляло их руки двигаться по собственной воле. Нейроны перестали возбуждаться, и это было всего лишь прикосновение. Его прикосновение.   И он поцеловал её.   Не нежно, и не заботясь о её благополучии, а пылом изголодавшегося мужчины. Того, кто хотел — нет, кто нуждался в ней.   Он прижал её к стене, наваливаясь. Это было неистово, горячо. Между ними и так не оставалось пространства, но ей хотелось, чтобы его стало ещё меньше.   И это были её язык и его, его блуждающие руки, не находящие покоя, рвущие, теребящие её одежду, её волосы.   Холодный шок от чёрного турмалинового кольца, которое Драко носил на правой руке, прислонившегося к её груди, был подобен электрическому импульсу, прошедшему по её позвоночнику, возвращая мозг к нормальной жизни. Драко слегка коснулся её соска, и разум Гермионы закружился, посылая волны наслаждения в самое нутро. Малфой оторвался от её губ, проведя языком по полоске на шее, от чего по её телу пробежала волна возбуждения, словно внутри Гермионы вспыхнула спичка, которую она отчаянно хотела сжечь.   Из её горла вырвался стон, полный томления и вожделения.   Драко с искренним удивлением отступил назад, глядя на Гермиону так, словно только сейчас заметил, что это именно была она. Её взгляд скользнул вниз, к явному признаку его возбуждения в брюках, и обратно к его лицу, и Гермиона удивлённо открыла рот.   Это только что произошло?   Грейнджер уже жаждала продолжения.   Драко тяжело дышал, смотря на неё странным взглядом, который она не могла до конца понять.   Это не было сожалением. Скорее, это был такой же взгляд, как у Гарри в тот день на первом курсе, когда он впервые сел на метлу. Это была волна радостного возбуждения, когда паника отступает, волна ошеломлённого триумфа, нового, незнакомого открытия. Драко не сказал ни слова, выходя из смотровой, и Гермиона не хотела, чтобы он что-то говорил. Когда она вернулась в их каюту, в душе уже вовсю лилась вода. Матрас и подушки казались слишком жёсткими после мягкости рук Драко. Лежать в темноте оказалось единственным решением, пока за стеной продолжала литься вода. В её личной природе было пытаться всё обдумать, разложить по полочкам, придать контекст. Переосмысливать. Но больше всего на свете ей хотелось вновь пережить моменты ошеломляющего блаженства — те, в которых не нужно было думать, что они значат, а только ощущать, какие они на вкус. Драко вышел из ванной в темноту каюты и увидел силуэт Гермионы, отвернувшейся к стене. По всем признакам она спала; естественно, он не предпринимал никаких очевидных попыток вести себя тихо. Малфой с громким стуком швырнул книгу на пол и принялся рыться в своих ящиках, громко задвигав ими. Драко даже умудрился так громко зашуршать одеялами, что казалось, будто он делает это всё нарочно. О сне не могло быть и речи, по крайней мере, не сейчас. Шевеление Драко внизу, наконец, стихло. Но Гермиона не заговорит первой. Не в этот раз.   — Грейнджер, ты не спишь? — раздалось в темноте.   Так оно и было.   Манера Драко вести разговор так, чтобы не чувствовать себя обязанным его продолжать. Разговор без обязательств. Гермиона предположила, что говорить в темноту легче, чем смотреть ей в глаза.   — Нет.   — Ты когда-нибудь думаешь о том, каким человеком могла бы стать, если бы ничего этого не произошло?   Не то, чего она ожидала. Не то чтобы Гермиона надеялась, что он пригласит её на нижнюю койку или признается в давних чувствах, но экзистенциализм не был тем сексуальным флиртом, который она мысленно прокручивала после его прикосновений.   Если быть честной, она думала об этом постоянно. Если бы Волдеморта никогда не существовало, подружилась бы она с Гарри и Роном? Скорее всего, нет.   Гермиона сразу поняла, что под «этого» Драко имел в виду их бурное совместное детство, связанное с Лордом Волдемортом, и то, что они оказались втянуты в войну ещё до того, как стали достаточно взрослыми, чтобы зайти в бар. Забавно осознавать, что один-единственный человек настолько сильно повлиял на всю её жизнь. Почти всё, что с ней происходило за последние пятнадцать лет, можно было отнести к решениям одного ничем не примечательного мужчины.   — Иногда.   Он замолчал.   Неужели поцелуй с ней загнал его в такие глубины экзистенциального кризиса, что Драко стал задаваться вопросами о смысле жизни? Совсем не тот эффект, на который Гермиона рассчитывала.   — Ты когда-нибудь думаешь о том, каково всё было до Хогвартса? Как всё казалось простым в детстве? До того, как мы выросли и нам пришлось просто… существовать?   У Гермионы в животе всё болезненно сжалось в комок. Этот целенаправленный разговор был из-за того, что она родилась в семье магглов? Первая магглорожденная, к которой он когда-либо прикасался, и теперь он в кризисе? Может, именно поэтому Малфой так поспешил в душ, чтобы смыть с себя грязнокровную мерзость?   Но, с другой стороны, он выглядел искренне задумчивым.   Мерлин, как же она всё переосмысливает. Какой у него вообще был вопрос?   А, верно. Иногда Гермиона задумывалась, какой была бы её жизнь, если бы она никогда не узнала, что она волшебница. Скорее всего, поступила бы в университет, устроилась потом работать в офис. Каждый день ездила бы на работу на машине, а не через камин. Уж точно не рисковала бы своей жизнью на подводной лодке, погруженной на много миль под воду, чтобы добраться в затерянный магический город. Она решила дать Малфою скидку на сомнения. — Иногда думаю. Интересно, чем бы я сейчас занималась, если бы не узнала, что я ведьма. Часто вспоминаю день, когда получила письмо. Каким вдруг огромным показался мир, — призналась она, мысленно готовясь к колкости насчёт её происхождения. Но её не последовало. — Это твоё любимое воспоминание из детства? Искреннее любопытство? — Думаю, да. Гермиона задумалась над тем, насколько взаимным выглядел их разговор. Казалось, Драко хотел чем-то поделиться, раскрыть кусочек себя; но он никогда бы не решился сделать это без прямого вопроса. Будто он никогда не позволял себе делиться чем-то личным, если его об этом специально не просили. — А какое твоё любимое воспоминание? — она клюнула на приманку. Она услышала, как скрипнула кровать Драко, когда он повернулся. — Мы с мамой каждое лето готовили лимонные батончики. Гермиона знала, что он имел в виду. Возможно, это воспоминание весь день ныло где-то на задворках сознания, напоминая, что счастливая, чудесная картина осталась только в прошлом. Возможно, это и было причиной плохого настроения, в котором Драко пребывал весь день, до того самого момента, который они разделили. Почти с облегчением Гермиона осознала, что дело было не в ней и не в их поцелуе. Но с каждым их взаимодействием он становился всё более человечным. Грейнджер мысленно начала составлять список того, что знала о нём. Драко Малфой. Бывший Пожиратель смерти. Страдает морской болезнью. Никогда не плавал на корабле. Любит читать о квиддиче. Потрясающе целуется. Одинокий. Задумчивый. — Расскажи об этом, — мягко попросила Гермиона. На секунду ей показалось, что Драко передумал делиться, потому что тишина, которая тянулась, казалась бесконечной. Фоном гудели двигатели, мягко убаюкивая. Может, он уснул? Она услышала глубокий вдох с нижней койки. — На летних каникулах, до того, как я стал достаточно взрослым для Хогвартса, мы с мамой собирали лимоны с деревьев на заднем дворе поместья. Туда вела извилистая белая гравийная дорожка, потому что отец не хотел, чтобы двор был усеян фруктами. Когда я был маленьким, мама посадила вдоль этой дорожки цветы. Она любила розы, белые, а не красные. А когда мы собирали лимоны, она всегда позволяла мне нести корзинку, хотя я неизменно умудрялся уронить несколько штук по пути домой. Драко сделал паузу, словно пытаясь сформулировать, каково это быть восьмилетним мальчишкой, чья самая большая тревога заключалась в том, разочарует ли он мать, если уронит лимон. — Но она никогда не злилась, а только смеялась, поднимала их за мной, взъерошивала мне волосы и говорила, что в следующем году мы просто возьмём корзину побольше, но мы так этого и не сделали. Мы готовили эти необычные лимонные батончики, с хрустящей корочкой на дне и сахарной пудрой сверху. Я ещё и ложку облизывал, когда Нарцисса не смотрела. Думаю, она просто делала вид, что не замечает. Драко вздохнул, и его голос стал напряжённее. — И мама всегда сыпала мне немного сахарной пудры на нос, а я пытался слизать её. Пока корж запекался в духовке, мы выходили за поместье, и я летал на своей маленькой медленной метле, а она подбрасывала в воздух лимоны, которые остались, и я пытался их поймать. Он тяжело выдохнул. — Мама так гордилась, когда я стал ловцом в команде Слизерина. Даже вышила маленький лимончик на моей форме для квиддича. Я был так смущён, что она это сделала, но Нарцисса всё равно ни на один матч так и не пришла. Эта форма мне давно мала, но всё ещё висит в гардеробной в поместье. Она… я… — Драко запнулся, так и не сумев сформулировать последнее предложение. Гермионе так хотелось сказать ему, что ей ужасно, ужасно жаль, но не смогла выдавить из себя ничего, кроме слёз, тихо капающих на подушку. — Спокойной ночи, Гермиона.