Моя Атлантида

4 июня 2006 года Лондон   Гермиона уставилась на своё отражение в забрызганном зубной пастой зеркале в своей квартире. Она могла бы дать Драко фору, учитывая тёмные круги у неё под глазами. Гермиона использовала заклинание Сольвере для своих волос, и они в итоге стали ещё гуще, чем за последние несколько дней. Она снова проспала, стрелки часов показывали почти девять утра. На душ времени не было, да и желания, по правде говоря, тоже.   Для июня день выдался пасмурным, тяжёлым и серым. Но именно так она себя и чувствовала — словно отражение грозовых туч, готовых обрушиться на Лондон дождём.   Гермиона сравнивала себя с дешёвой маггловской игрушкой на батарейках, которая сияет несколько часов, принося радость ребёнку, а потом гаснет и оказывается забытой на дне коробки.   С тех пор, как они вернулись, её утренние привычки канули в прошлое. Телевизор в гостиной покрылся пылью. Гермиона и не помнила, когда в последний раз собиралась на работу под звуки маггловских новостей. Кофе она теперь покупала у чрезмерно жизнерадостной женщины в лавке за углом, потому что варить свой уже давно перестала.   Теперь таковой была рутина.   Проснуться и скучать по Драко.   Пойти на работу и гадать, счастлив ли он.   Вернуться домой, ужинать и позволять неизвестности разъедать себя изнутри. Холодная капля упала на палец, который она держала над стаканом с четырёхкратным капучино. Нахмурившись, Гермиона свернула в переулок и тут же аппарировала обратно в свою квартиру, появившись рядом с Живоглотом, который зашипел и юркнул под диван. Даже её собственный кот теперь не хотел находиться рядом. Джинни сказала, что со временем боль утихнет. Но Гермиона знала, что это не то же самое, что смерть и горе. Это было хуже. Почему-то осознание того, что Драко был где-то там, жил в этом мире, причиняло ещё большую боль. Он просто больше не принадлежал ей. Он был болезнью, и прогноз был смертельным. С того самого дня, как они вернулись из Атлантиды, Гермиона страдала от недуга по имени Драко Малфой. Это была тупая боль в груди, с которой она засыпала и просыпалась. Поначалу Гермиона плакала до изнеможения, до тошноты, лишь при мысли, что больше никогда его не увидит. Но потом слёзы высохли, а вместе с ними и угасла и страсть к министерству, и интерес к работе… потому что всё, абсолютно всё напоминало ей о нём. Этот жестокий мир, когда тебе дают кого-то, за кого стоит бороться, но не позволяют этого делать. Это было несправедливо. Когда они вернулись, Золотое трио снова получило славу спасителей Волшебного мира. Заголовок статьи "Пророка" звучал бредово:

Герои войны сделали это снова!

Гарри Поттер, Рон Уизли и Гермиона Грейнджер, известные своими действиями в поражении Тёмного мага Тома Марволо Реддла, также известного как Лорд Волдеморт и «Тот-Кого-Нельзя-Называть», вновь сыграли ключевую роль в защите и процветании нашего великого мира...

Бла-бла-бла, ёбаное, бла-бла-бла. Весь Мир лежал в руинах. Прибрежные города исчезли с карты, и даже когда вода отступила, ущерб остался. Имя Драко даже не упомянули в статье «Ежедневного пророка». Он спас её, Гарри, Рона, весь, мать его, грёбаный мир, а они не удосужились напечатать его имя. Гермиона отправила «Ежедневному пророку» двадцать восемь вопилок, по одной за каждый день их поездки, каждая из которых была грубее и язвительнее, предыдущей. Но жизнь вернулась в привычное русло, Мир был доволен и спокоен, и никто, казалось, не обращал внимания на отсутствие Драко Малфоя. Однажды утром Николас спросил её, куда подевался Малфой.   Ему потребовалось полторы недели, чтобы это заметить.   Гермиона тонула в океане, и не было ни одного человека, который бросил бы ей спасательный круг. Ведь спасти может только тот, кто понимает, что ты тонешь. А для всех остальных Гермиона лишь плескалась в детском бассейне, драматично выглядя в трехдюймовой воде, потому что ни один человек не считал потерю Драко Малфоя чем-то особенно стоящим внимания.   Но для Гермионы во всех направлениях до горизонта простирались сотни миль тёмных, глубоких, кишащих акулами вод, и она уходила ко дну. Всё это её поглощало, и она ловила себя на том, что иногда хочет вернуться в то время, когда не знала Драко Малфоя. Вернуться в одиннадцать лет, задержаться на платформе на две минуты дольше, попрощаться с родителями, чтобы не столкнуться с тем нервным светловолосым одиннадцатилетним мальчиком, и чтобы он не вырос и не стал мужчиной, который бросит её одну без спасателя.   Гермиона опоздала на работу, и, пожалуй, просто бы её пропустила, если бы Амброуз не доставал её из-за отсутствия перевода. Он был для команды разрушителей проклятий, которые наткнулись на запечатанный монумент на Крите. Гермиона взглянула на греческие руны и, не раздумывая, швырнула пергамент лицевой стороной вниз в нижний ящик стола. Три недели назад. Тем не менее она всё же воспользовалась камином и отправилась в министерство, крепко держа крышку от кофе, чтобы ни одна драгоценная капля не пролилась, во время перелёта через сеть. Учитывая её опоздание, вестибюль уже почти опустел, за исключением нескольких посетителей, спешащих в свои отделы. Гермиона лишь мельком взглянула на греческий перевод и провела остаток утра, пытаясь найти этому пакету с рунами место получше, чем нижний ящик своего стола.   Во время обеда появился Гарри.   — Выпьешь с нами сегодня вечером, Гермиона? Джинни до смерти хочет тебя увидеть с тех пор, как закончился её тренировочный сезон по квиддичу.   Гермиона знала, что Гарри не примет отказа, особенно после её предыдущих шести "нет" подряд. Она пообещала встретиться с ними в Дырявом котле. Не её любимое место, но пить... этому она заметно поднаторела после возвращения в Лондон. Бар кишел посетителями из министерства, в воздухе стоял затхлый влажный запах промокшей одежды и мантий в тесном помещении. Снаружи лило как из ведра и даже аппарация на порог не помогала не промокнуть. Гермиона смотрела сквозь мутные старые окна, почти не слушая, как Джинни рассказывала о тренировочном сезоне, её руки грели нетронутый стакан сливочного пива. — А ты как? — сочувствующе спросила Джинни, заметив, что Гермиона не слушает. — Нормально, — рассеянно ответила она, глядя на маггловский Лондон за окном, и оживлённую улицу, к которой прилегал Дырявый котёл. Через дорогу кто-то аппарировал прямо в переулок, поднял глаза к небу, словно спрашивая: «Серьёзно?» и шагнул под летний ливень. Гермиона мгновенно вскочила на ноги, вглядываясь в грязное стекло, опрокидывая пиво Гарри. — Гермиона, осторожней, — небрежно бросил он, смахивая волшебной палочкой пролитое варево со своих колен. Волшебник держал руки в карманах и был одет явно не по погоде — в белой льняной рубашке и лёгких брюках. Он посмотрел по сторонам, прежде чем перейти пустую улицу, пригнув голову под проливным дождём. Гермиона тысячу раз представляла, как Драко опомнится, побежит за кораблём, ворвётся в их каюту и попросит прощения. Она видела, как он найдёт её, свернувшуюся калачиком в его постели, и они будут жить долго и счастливо, или, скорее, просто вместе. Гермиона думала, что это будет похоже на воскрешение — видеть, как кто-то возвращается с того света. Потому что он, по сути, находился гораздо глубже, чем на глубине шести футов.   Иногда ей казалось, что она видит его — мелькнёт светлая голова в толпе, прозвучит аристократический голос, который заставлял уши навостриться. Но Гермиона поворачивалась и встречалась взглядом с незнакомым блондином. Это случалось чаще, чем она хотела бы признать. Но по какой-то причине Гермиона всегда оглядывалась.   Этому незнакомцу она тоже посмотрела вслед второй раз.   И третий.   А потом Гермиона опрокинула их с Джинни бокалы и ринулась к двери. Драко был весь промокший до нитки, его волосы стали намного длиннее, чем когда она видела его в последний раз, и были зачёсаны назад, в стиле, который он носил на шестом курсе Хогвартса, выглядя совершенно неуместно в маггловском Лондоне в наряде, гораздо более подходящем для побережья Амальфи. Гермиона влетела прямо в него на пустой улице, где они вдвоём пошатнулись и, не сказав ни слова, оказались в объятиях друг друга. Драко так крепко обнял её, что она не могла дышать. Теперь от него пахло по-другому — морской солью и мятой. Дождь лил, как тогда, в Атлантиде, пропитывая деловую блузку Гермионы; её плащ остался в пабе. Мимо шли магглы, оглядываясь на странную пару под ливнем, но Гермионе было всё равно. Она подняла голову и встретила взгляд Драко. На его бледных щеках блестели капельки воды, но она подняла глаза к светящимся голубым глазам, которые, как Гермиона убеждала себя, никогда больше не увидит. Это было всё равно что окунуться в золото, плыть во сне сквозь пушистые белые облака. Как будто проходишь сквозь огненные стены высотой до потолка. И если это был сон, Гермиона не собиралась просыпаться. Она закрыла глаза, крепко зажмурилась и поцеловала его так, как будто никогда больше не сможет. Дождь хлестал им по лицам, ветер стегал кожу до онемения. Это был тот самый поцелуй, ради которого снимают целые фильмы. Тот, что в конце, стоит потраченного на просмотр времени. Тот, после которого зал аплодирует стоя, потому что он. чертовски. хорош. Гермиона, задыхаясь, отстранилась, касаясь его лица, волос, одежды, рук — всего, до чего могла дотянуться. Потому что Драко был здесь. Он вернулся во плоти и крови. Не существует слова, чтобы описать это чувство. Восторг был бы оскорблением в тот момент, потому что это был первый вдох, который Гермиона сделала по-настоящему, который наполнил каждую клеточку её лёгких и прояснил разум. Она больше не тонула. Это был момент, который превзошёл пустынную улицу, вырвавшись высоко над затянутыми дождём облаками, прямо в небеса. Это было нечто неземное, чистое, сияющее — ощущение его тёплой кожи под подушечками пальцев, мягкой и податливой от её прикосновений. Как будто плывешь в меду — липком, сладком, густом, сопротивляющемся каждому движению. Это были исполненные, невысказанные обещания.   Время —  забавная штука.   Казалось, в Драко ничего не изменилось, но изменилось всё.   Его дыхание, прерывистое и страстное, было свежим и мятным, и не пахло виски. Глаза, в которых она тонула, были многообещающими, ясными и живыми. Увидев Гермиону, Драко улыбнулся , и её улыбка встретилась с его взглядом, обнажив ярко-белые зубы. Он всё ещё был необычайно бледен, но уже не так болезненно, как раньше. Его скулы тоже казались не такими заострёнными.   Время само по себе — ненадёжно.   Оно медленное и вялое и, кажется, никогда не выстраивается последовательно, оставляя пробелы и потери затерянными в бесконечном пространстве. Нужный человек, неподходящее время.   Гермиона давно решила, что время — это просто выдуманная людьми хронологическая чушь. Потому что Драко с самого начала было не нужно время. Она подозревала, что в Атлантиде у него было куда больше, чем просто время. И Гермиона сомневалась, что он хоть секунду чувствовал себя там одиноким.   Драко не провёл эти шесть месяцев в ожидании забвения, чтобы проглотить болезненные ежедневные напоминания о том, что он потерял. Он даже не избавился от боли, скорее люди вокруг помогали ему переносить её, уменьшая нагрузку, пока она не стала более терпимой.   Одна лишь Гермиона не могла убедить его остаться, продолжать жить. Даже если бы он нуждался в ней, как воздух в своих лёгких, одного дыхания недостаточно для поддержания жизни. Там, в Атлантиде, Драко понял, что ещё не встретил всех, кому суждено было о нём заботиться. Даже на глубине трёх миль под океаном, в городе, который они и представить себе не могли посетить, он нашёл семью и друзей. Мир был таким маленьким каким он его создал, изо дня в день отсиживаясь в своём поместье.   Они с Гермионой всего лишь результат обстоятельств. Счастливых, болезненных, посланных небом обстоятельств. Возможно, иногда время всё же умеет поступать правильно. — Я заслужила лучшего прощания, — сказала Гермиона тихим голосом, задыхаясь от слёз, и уткнулась лицом ему в грудь. Драко крепко прижал Гермиону к себе, обхватив одной рукой её мокрые волосы, а другой обняв за спину и положив подбородок ей на макушку. — Я не знаю, что тебе сказать, — с горечью произнёс он. — Кроме того, что, когда я уходил, у меня будто вырывали грёбанную душу из тела. Его голос был хриплым, и Драко с трудом сглотнул. — Шесть месяцев, — заявила Гермиона. — Я ждала шесть месяцев, — она отстранилась на долю дюйма, чтобы видеть его лицо. Малфой нахмурился и притянул Грейнджер обратно, проводя рукой по её волосам. Его драгоценность. Его.   — Как ты вообще сюда попал? — спросила Гермиона сквозь слёзы, которые неизбежно катились по щекам.   — Гелиос. Я решил, что он у меня в долгу, после того как чуть не погубил твою жизнь. Последние несколько месяцев я потратил на то, чтобы собрать команду, которая вернула бы меня обратно. Гермиона, мне так жаль, — тихо сказал Драко, не позволяя ей высвободиться из его объятий даже настолько, чтобы заглянуть в глаза.   — А остальные месяцы? Ты нашёл то, что искал? — спросила Гермиона, задаваясь вопросом, стоила ли того вся эта душевная боль.   Она с трудом отодвинулась на полдюйма, чтобы увидеть, как он кивает. Драко быстро заморгал, пытаясь сохранить суровый вид на улице, полной магглов.   — Я понял, там не было того, что что я искал, — сказал Малфой с уверенностью, которая свидетельствовала о том, что объяснять дальше он не собирается. — Я провела последние шесть месяцев, просто думая, почему, Драко, — призналась Гермиона.   Она проводила очень много часов в раздумьях, гадая, могла ли что-нибудь сделать для него.   Драко вздохнул.   — Кажется, у меня никогда ничего не получалось. Я хотел верить, что у нас всё сложится, но это, это просто... — он запнулся.   Гермиона прикоснулась холодными пальцами к его щеке, вытирая каплю, которая была слишком тёплой для дождя.   — Я люблю тебя, Драко. Прости, что не сказала этого раньше, — извинилась Гермиона, глядя ему в глаза, чтобы он понял, что она говорит серьёзно. — Прошло шесть месяцев, а я всё ещё люблю тебя. Я не могу обещать, что у нас всё получится, но я могу обещать, что буду любить тебя в моменты твоей слабости, когда ты отпускаешь те ужасные шутки, которые только тебе кажутся смешными; и в моменты твоего упрямства тоже, когда ты отталкиваешь меня. Моя любовь останется, когда ты будешь счастлив, а когда тебе будет грустно — я буду любить тебя ещё больше. Я хочу несовершенств, хочу тяжёлых моментов, хочу всего. Хочу тебя, когда ты сам не знаешь, чего хочешь. Хочу тебя, хоть ты и кладёшь слишком много сахара в кофе. Хочу слушать, как ты читаешь мне греческую поэзию, и знать больше, чем просто твой любимый цвет и то, что тебе нравятся кошки. Хочу знать всё, что ты хочешь скрыть. Драко Малфой, я хочу тебя. Всего, что связано с тобой. Он кивнул, крепко сжав челюсти. На самом деле Драко не сильно изменился. Человек немногословный, но с большим количеством эмоций, которые он изо всех сил старается скрыть. — Если бы я мог всё повторить, я бы любил тебя лучше, Гермиона, но я не смог бы любить тебя сильнее, — в конце концов сказал Драко, его голос был едва слышен, когда он заправил влажный локон ей за ухо. — Блять, как же я скучал по тебе, Гермиона, — добавил он, нежно вытирая её слёзы большим пальцем. — Как ты меня нашёл? — Это пятое место, которое я проверял. В министерстве, в твоей квартире, даже в доме Уизли, хотя он был не в восторге от этого. — Откуда ты знал, где я живу? — спросила Гермиона чуть резче, чем хотела. — Грейнджер, твой стол завален письмами. Мне понадобилось не больше двух минут, чтобы найти выписку из маггловского банка с твоим адресом. Тебе стоит серьёзнее относиться к своей личной безопасности, — ответил Драко.   Святые основатели, как же он произнёс «Грейнджер».   — Что сказал Рон? — спросила она.   — Что ты, вероятно, с его сестрой. А потом пригласил меня на чай.   — Правда? — удивилась Гермиона.   — Нет, — усмехнулся Драко. — Он послал меня нахуй. Я вежливо отказался, что, кажется, разозлило его ещё больше, но он посоветовал мне сходить на площадь Гриммо.   — И?   — Какой-то мальчишка обчищал холодильник… — Тедди, — уточнила Гермиона. — Моя тётя тоже там была. Андромеда. — Ах вот как. — Я никогда раньше её не видел… она похожа на мою маму, — сказал Драко немного отстранённым голосом. — Она пригласила меня на ужин на следующие выходные. Это приглашение его удивило. Андромеда и правда оказалась мягче, с более тёплым взглядом, чем Нарциcса. И она его обняла. Совершенно чужого человека, которого имела полное право ненавидеть, но она протянула руки, и Драко шагнул в объятия, не раздумывая. — Мне сегодня нужно кое-что сделать. Пойдёшь со мной? — спросил Драко, прежде чем Гермиона успела засыпать его новыми вопросами. Она согласилась, пока он играл с локоном её волос, наматывая его на указательный палец.

***

Сады Менора были запущены. За год после смерти Нарциcсы ими никто не занимался. Сквозь колючие заросли всё так же пробивались розы, как и каждый год, обрамляя извилистую дорожку к фруктовым деревьям. Драко держал Гермиону за руку, пока они пробирались сквозь сорняки и вьющиеся растения. Лондонский дождь ещё не добрался до Уилтшира, и небо было почти чистым, если не считать нескольких облаков вдали, обрамлявших заходящее солнце.   Драко нёс маленькую плетёную корзину, которая теперь казалась меньше, чем в детстве. Фруктовые деревья сбросили большую часть урожая на землю, на поредевший траве виднелись небольшие кусочки лимонов и яблок. Лимонное дерево уже не казалось таким высоким, и Драко с особым вниманием снимал с него каждый плод, тщательно осматривая, прежде сорвать с ветки.   Когда они возвращались, Гермиона срезала один из цветков, растущих вдоль дорожки. Это была полностью распустившаяся, идеальная белая роза.   Вечерний воздух постепенно холодел, наполняясь стрекотом насекомых и тихим шорохом травы, когда они, держась за руки, шли обратно к большому, мрачному поместью. В Меноре было пыльно и пахло сыростью — полгода без жильцов давали о себе знать. Поэтому они готовили лимонные батончики, распахнув настежь окна, чтобы ветерок наполнил кухню свежестью, пока они работали в тишине. Драко уже смутно помнил рецепт, но, облизав ложку, решил, что на вкус всё вышло неплохо.   Они сидели на задней веранде, пока запекался корж, и Гермиона положила голову ему на плечо. Драко лениво подбрасывал в воздух последний, неиспользованный лимон.   Могила Нарциcсы находилась за фруктовыми деревьями, по другой, извилистой тропинке. Драко не был там уже год.   Он замер у кованых ворот, окружавших фамильное кладбище Малфоев, положив руку на засов. Гермиона видела, как он глубоко вздохнул, и, положив ладонь поверх его, вместе с ним подняла щеколду.   Могила была из белого гранита, и блестела под вечерним солнцем. Гермиона бережно положила на неё белую розу, а Драко — тарелку с идеально нарезанными лимонными батончиками прямо под гравировкой: 4 июня 2005 года. Гермиона крепко обняла Драко за талию, а он обнял её за спину, проводя большим пальцем по лопатке, стараясь скрыть, как участилось дыхание, пока они стояли рядом с могилой Нарциссы. Всего шесть недель понадобилось Драко, чтобы понять — одиночество больше не его судьба. Он перестал пить (во всяком случае, так много, как раньше). Помог Леандеру привыкнуть к роли Короля, наблюдал, как тот закрашивает обнажённых женщин у входа на виллу, и даже присутствовал на его свадьбе с бывшей женой Цефея. Выяснилось, что Леандер, как и он сам, вовсе не был приверженцем чистоты крови, а скорее старался казаться таковым. В свободное время Драко гулял по тропинке к пляжу, заглядывал в библиотеку, подолгу стоял в башне, глядя на город. Он учил детей играть в квиддич, ужинал с новыми, дальними родственниками. Где-то между тем, как он бросал в воздух сделанный вручную золотой снитч для светловолосого мальчишки, смеялся с кузенами за бокалом белого вина, наблюдал, как Леандер принимает правильные решения, управляя городом. Та маленькая частичка его самого, которую он не совсем понимал, та, которую он не мог доверить Гермионе, выросла. В десять, в двадцать раз. Настолько, что её слова «я тебя люблю» перестали его пугать. Гелиос, в конце концов, был ему должен. И этот долг оказался велик — командовать целым кораблем, чтобы вернуть Драко Гермионе.   Потому что, в конечном счёте, Драко решил, что он откажется от контроля, которого так отчаянно жаждал. Потому что Гермиона могла уйти. Она могла, если бы захотела, и это бы зависело не от него. Но самым худшим, по-настоящему достойным сожаления и непростительным поступком было бы отказаться от совместной жизни с ней. Это было рискованно, пугающе. Всё могло рухнуть, сгореть, развалиться на части. Или… паззл мог сложиться. Совершенные кусочки могли занять свои места, там, где им всегда и было предназначено быть.   И Драко сосредоточился на золотисто-оранжевом закате, окрашивающем горизонт, и понадеялся, что любить его — не самое трудное, что приходилось делать Гермионе.   Это не было «хорошо».   И всё ещё причиняло боль.   Но тёплый летний ветер, трепавший кудри Гермионы и приносящий аромат лимонов и роз, был тихим напоминанием о том, что: Вот каково это — быть живым.