Моя Атлантида

Найди то, что любишь, и позволь этому убить тебя.

Чарльз Буковски

  28 декабря 2005 года Атлантида   Утренняя синева кристалла ощущалась как тёплое солнце на руках Гермионы, когда она шла к пристани рядом с Драко. Их корабль за ночь был укреплён магическими кузнецами Атлантиды, и на корпусе теперь виднелись яркие металлические заплаты, сверкавшие на солнце, которые они нанесли, чтобы укрепить внешнюю часть корабля с того места, где он подвергся нападению Каратена. Сейчас судно загружали ящиками и сундуками, которые они собирались забрать с собой. Николас на краю причала вёл ожесточённый спор с Багнеллом, настаивая на том, что «ни за что не залезет обратно в это Мерлином забытое корыто так скоро». Гермиона же, напротив, с нетерпением ждала предстоящей недели пути домой даже несмотря на то, что им с Драко предстояло снова делить крошечную каюту. Может быть, теперь ей наконец достанется нижняя койка. Она уже собрала ингредиенты, чтобы заново приготовить для него зелье от морской болезни. На самом деле, у неё почти кружилась голова от перспективы потратить время вместе в смотровой комнате, где они смогут наблюдать за морской жизнью за стеклом и читать свои книги. После бурных недель, проведённых в Атлантиде, тишина и покой казались совершенным счастьем. Корабль был пришвартован в гавани, и лёгкие морские брызги разбивались о береговую линию и борта судна. Гермиона и Драко вышли из дома Мареллы держась за руки, к явному неудовольствию Рона, который, надувшись, обогнал их и пристроился рядом с Гарри. Едва Гермиона ступила на песчаный бетон пристани, как почувствовала, что рука Драко ослабла в её ладони. — Гермиона? — тихо произнёс он. — Не волнуйся, у меня уже есть всё для зелья от укачивания, — ответила она, потянув его за руку. Но его пальцы скользнули из её ладони и опустились вдоль тела. Гермиона обернулась, прикрывая глаза рукой от яркого солнца. — Что случилось? — спросила она, прищурившись. Драко смотрел не на неё, а на золотой браслет, свисающий с её запястья, когда она подняла руку. Его выражение было таким же непонятным, каким Живоглот смотрел на неё перед тем, как изрыгнуть на ковёр в её спальни противный шерстяной комок. Взгляд, предвещавший, что из его уст вот-вот вырвется что-то ужасное, и что бы Гермиона ни сказала или ни сделала, это не изменит того факта, что вскоре ей придётся смириться с неприятным комком шерсти на своеём ковре. Слова Драко, казалось, разбили вдребезги стекло. Как в тот момент, когда один-единственный камень вызывает оползень, он в одиночку поставил её на колени. — Я остаюсь, — холодно произнёс он, отводя взгляд от Гермионы. — Что? Нет… нет, — её глаза расширились, и она, оступившись, почти упала, карабкаясь обратно по ступеням. — Остаёшься? Здесь? О чём ты вообще говоришь? — спросила Гермиона взволнованно. Оползень уже набирал скорость, приближаясь к ней. — Я не могу вернуться, — ответил Драко, сжав челюсть. Он всё так же не смотрел на неё, только щурился, глядя на блестящую поверхность корабля. — Да можешь! Ты можешь, ты… — начала спорить Гермиона, становясь всё более расстроенной, её голос повысился на несколько октав. Малфой покачал головой, словно сам не верил в то, что говорит. Вернуться означало рискнуть и доверить Гермионе своё сердце. И вместо этого Драко разбил своё собственное. Уничтожить себя, прежде чем это сделает кто-то другой, было худшим способом контроля. Но это был единственный вид контроля, который он знал. Малфой отчаянно хотел Гермиону. Если бы он заблудился в пустыне, она стала бы его оазисом. Гермиона была ощущением прохладной воды на языке, тенью на спине, свежей зеленью, от прикосновения которой по коже бежали мурашки. Но, как и любой оазис для потерянной, блуждающей души, она была миражом. Он слишком долго бродил по этой пустыне, чтобы знать, что опасность поджидает его за каждым углом, и всё было не совсем так, как казалось. И хотя это было несправедливо день за днём тащиться по знойному песку, Драко не знал другой жизни. Пустыня была его домом, хаос — уютом. Люди уходили слишком часто. Но если уйдёт он сам, тогда она не получит удовольствия разбить ему сердце. В конце концов, прошёл всего месяц. Драко представлял, как это могло бы быть — просыпаться рядом с ней в её квартире, навсегда покинуть Менор. Но как бы сильно он ни воображал позитив, реальность была сукой. Драко не мог появиться в Министерстве, не вызвав шёпотов за спиной. Его не ждали ни в одном волшебном пабе. Косой переулок был кошмаром, а владелец «Флориш и Блоттс» запретил ему заходить в книжный магазин ещё семь лет назад. Гермиона будет страдать из-за него. Она бы и слова не сказала, просто позволила бы тяжести репутации Драко Малфоя медленно разрушать себя. Драко не был уверен, знает ли Гермиона его по-настоящему. А если бы знала — полюбила бы вообще? Драко всегда был слишком, слишком чем-то. Слишком серьёзным, или, наоборот, недостаточно. Слишком тихим, или чересчур громким. Слишком чувствительным, или слишком бессердечным. Он ненавидел всем своим существом, но любил каждой частичкой своего сердца. У него не было середины. Это был набор парадоксов, которые переполняли его, но никогда не были достаточными.   Выбор был либо всё, либо ничего, и Драко очень, очень устал от того, что у него ничего не было.   Его самочувствие было на грани срыва. Гермиона в одиночку вытащила его из самых тёмных глубин его сознания. Надежда уже была рядом, почти в пределах досягаемости. Совсем близко.   А вернуться назад означало бы, что он доверился ей настолько, чтобы поверить, что она не уйдёт.   Драко никому так сильно не доверял.   Гермиона чувствовала, как камни обрушиваются на неё, сминая под своей тяжестью, сдавливая лёгкие. Она должна выбраться. Должна бороться. — Отлично. Беги. Заставь меня заботиться о тебе, а потом беги. Ты не имеешь права говорить, что все тебя бросают, и при этом делать со мной то же самое! — выкрикнула Гермиона, её голос возмущенно дрожал. Если мольбы не подействуют, тогда она разозлит его. Злость — то чувство, которое Драко никогда не скрывал. Но Малфой держался так, словно на его плечах лежала тяжесть всего Мира. Он ничего не говорил, просто смотрел на неё с глубокой пустотой, которая проникала в самые недра его души, туда, где царила тьма, наконец вырвавшаяся наружу. — Ты эгоистичный ублюдок! — Гермиона ударила его кулаком в грудь, но Малфой лишь обхватил её запястья, склонил лоб ко лбу и нежно, почти благоговейно поцеловал пальцы, прижимая их к своей груди. Но он не был эгоистом. Совсем наоборот. Возможно, ей потребуется время, чтобы осознать, что этот поступок был самым бескорыстным из всех, который когда-либо совершал Драко Малфой. У него всегда было всё, о чём он мечтал, кроме неё. Отказаться от Гермионы было равносильно самопожертвованию. — Прости, — Драко, задыхаясь, извинился, его грудь тяжело вздымалась, несмотря на то, что он стоял неподвижно.   Слёзы прорвались наружу, покатились по лицу Гермионы и забрызгали белое льняное платье, которое она надела тем утром — то самое, что понравилось Драко. Ей не выбраться из-под оползня. Земля всё ещё двигалась, удушая её ещё сильнее, затемняя последние проблески неба, которые она видела.   — Пожалуйста, Драко… — взмолилась Гермиона сквозь слёзы.   — Я не могу, Гермиона, — прошептал он очень слабым голосом.   — А как же я? Это всё? Неужели всё это было ложью? — она задавала все вопросы, которые приходили ей в голову.   — Если бы моё сердце было таким же холодным, каким я притворяюсь, возможно, у нас был бы шанс, Грейнджер. Но я не могу любить тебя, притворяясь, будто всё вокруг не рушится.   — Тогда не притворяйся. Всё вокруг не может быть в порядке. Может быть ужасным, отвратительным, мучительным и тебе не обязательно притворяться, что со мной всё в порядке. Ты можешь кричать и ломать вещи, можешь убегать настолько далеко, насколько тебе нужно. Только не сюда, Драко. Это слишком далеко. Драко выглядел так, будто и сам готов расплакаться, когда опустился на ступени, ведущие к пристани. — Я так устал, Гермиона. Я устал просыпаться каждый день с ощущением, будто нахожусь в чужом теле. Я даже себя больше не узнаю. Я не знаю, как справиться с этим, забыть о прошлом. Я стараюсь... — его голос сорвался, и он тяжело выдохнул. — Тогда я останусь здесь, с тобой, — предложила Гермиона, опускаясь на ступень ниже. — Нет, — твёрдо ответил он и, дрожащей рукой, потянулся к её пальцам, переплетая их со своими. — Что для этого потребуется? — спросила Гермиона. Но это было всё равно что уговаривать человека, который делает последний вдох. Бесполезно. Потому что Малфой уже ушёл. Последние недели, которые они проводили вместе, он всё время уходил. Вёл войну с самим собой. Его одиночество, его горе нельзя было излечить одним лишь прикосновением. Оно было забыто, отложено в сторону, пока они занимались текущим делом, но оно было здесь. Но стоило наступить тишине, стоило солнцу взойти над водой и волнам мягко коснуться берега, всё возвращалось. Оно всегда возвращалось. — У меня здесь есть семья, — пробормотал Драко, большим пальцем чертя круги на её руке. — Дальняя, но всё же… — он не договорил. В этом не было необходимости, потому что Гермиона знала, что это закончится словами "это всё, что у меня осталось". Она не хотела прощаться. Это не было его смертным одром, но было несправедливым, что Малфой мог вот так просто оставить её. — История стара как мир, кто-то должен уйти первым, — произнёс он, глядя, как её маленькие пальцы переплелись с его. — Я не хочу писать такую историю, Драко.   Он выглядел измученным, в глазах застыло сожаление.   — Я просто… Я не могу спасти нас обоих, — сказал он и склонился, касаясь своим лбом её. — Всё это всего лишь отвлекающий манёвр, Гермиона. Всё вернётся на круги своя, как было раньше, — сказал Драко с выражением боли на лице.   — Этого не будет, я обещаю тебе, — ответила Гермиона, сжимая его руку обеими своими маленькими, дрожащими пальцами.   Обещания.   Они были чужды Драко. Возможно, потому что все обещания в его жизни нарушались. Довериться ей — значило рискнуть. А он так сильно хотел довериться ей. Но довериться Гермионе означало расстаться с той последней частичкой себя, с той сильной, неунывающей частичкой, которая помогала ему проводить долгие ночи в одиночестве в поместье. С той, которая не давала ему сделать последний шаг, стоя у дверей гостиной, глядя на балки под потолком. Именно в эти ночи он держал в руке недопитую бутылку виски, а другой рылся в магазинах зелий в поисках чего-нибудь покрепче "напитка живой смерти". Если бы он доверился Гермионе, а она всё равно ушла, тогда у Драко ничего бы не осталось. Она бы забрала ту маленькую частичку его самого, которую он не совсем понимал, ту, которая связывала его душу с Землёй и убеждала его, что он чего-то стоит. Упаковала бы его вместе со всем остальным и оставила в пустом поместье. Тогда этой частички больше не будет, чтобы убедить его остаться, не так ли? — Завтра ты проснёшься и пожалеешь об этом, Драко. Пожалуйста, не делай этого, — умоляла Гермиона. Он знал, как сильно ранит его поступок. Уже сейчас чувствовал эту боль — острую, пронизывающую, расползающуюся по груди, сжимающую сердце до последнего удара. Но это был его последний, тщетный акт самосохранения — попытка защитить ту хрупкую, нестабильную часть своей души. Эгоизм — хранить в памяти танцы под дождём, спутанные белые простыни и поцелуи под водопадом, вместо того чтобы рискнуть возможным будущим счастьем. Но поступить правильно по отношению к Гермионе означало потерять её. Пусть лишь на время. Это звучало пессимистично, но потенциал — это всего лишь потенциал. Возможность. Вероятность. Нечто, что может произойти, но вовсе не обязано. А Драко не был азартным игроком. Он не мог себе позволить риск. — Прости, Гермиона. Её тело сотрясали новые рыдания. — Пожалуйста, Драко. Я люблю тебя. Эти слова прозвучали, как её самая сокровенная тайна, вдруг раскрытая миру. Они наполнили его, подняли над землёй, но ненадолго. Драко хотел вернуться, передумать. Проще всего было уйти, позволить себе разрушить то хрупкое, что он построил. Но он покачал головой и укрепил свою решимость. — Ты вернёшься? — спросила Гермиона. Его плечи опустились на долю дюйма. — Может быть, — его рука выскользнула из её ладоней и бессильно опустилась на колено. Гермиона расстегнула золотой браслет, тот самый, что он купил ей на рынке, пробормотала заклинание растяжения и надела на его запястье.   — Чтобы ты не забыл, что тебя ждёт, — выдавила она из себя, несмотря на тяжелое чувство в груди.   — Это, Гермиона Грейнджер, невозможно.   Их последний поцелуй ощущался как невысказанное обещание, если время решит сыграть в их пользу.   Прощаний не было.   Потому что это не было хорошим прощанием, и Гермиона не осмеливалась поверить, что это действительно прощание.   Они пошли каждый своей дорогой.   Драко растворился в светловолосой толпе на рынке, а Гермиона чувствовала себя так, словно шла навстречу своей гибели в виде большой металлической подводной лодки. Дверь в их старую каюту была приоткрыта. Всё оставалось нетронутым: книга Драко лежала на подушке, свитер был брошен поперёк кровати, куда он кинул его, когда переодевался в ту ночь, когда на корабль напал Каратен. Постель была не застелена со дня их отплытия, его одежда по-прежнему лежала в ящиках. Гермиона выдвинула верхнюю полочку в туалете, и там оказалось одно-единственное зелье от морской болезни. Она невольно улыбнулась, поняв, что он, должно быть, всё-таки прихватил свой одеколон, когда они покидали корабль, потому что в каюте его не было.   Гермиона подумала, не следовало ли ей остаться вместе с ним? Или, в конце концов, оглушить Малфоя и силой затащить обратно на корабль против его воли? Вместо этого она решила сделать то, что у неё получалось лучше всего, и свернулась калачиком в холодной незастеленной постели. Она выудила тёмно-зеленый свитер из-под кровати и открыла книгу на его подушке. Слова расплывались по странице. Ничто не могло отвлечь её от мыслей о нём — о прикосновениях его рук в душе, о том, как он кружил её под дождём, о том, как произносил «Грейнджер» с той нежностью, с какой говорят «любимая».   Драко был умён, даже возможно, чересчур. Он прекрасно понимал, чем всё закончится, если вернётся, и как всё может обернуться. Нельзя наливать из пустой чашки. Гермионе было горько и одновременно утешительно знать, что он всё ещё хотел налить ей всё до последней капли. Но это сопровождалось обескураживающим, пугающим осознанием того, что любви всегда будет недостаточно.   В тот день на корабле Гарри сказал ей, что не думает, будто Драко когда-либо делал хоть что-то, не преследуя собственные интересы. Гермиона жалела, что не поверила ему тогда.