Фарфор

«...Япония остаётся непроницаема. Удовлетворяющих нашим интересам исходов не представляется ни в случае повторной дипломатической экспедиции, ни в случае применения более агрессивных методов, подобных которым придерживается Англия и прочие. Резанов, быть может, разбудил страну от глубокого сна, но не похоже, чтобы пробуждение это было для неё хоть сколько-нибудь лёгким или приятным». Записка была вскоре передана государю; Бенкендорф, откладывая в сторону документы, досье и иные справочные материалы, затребованные им для ответа Его Величеству, устало выдыхает. Отчего Николай Павлович заинтересовался Японией так внезапно, буквально на днях, было ему загадкой. Торговая выгода была невелика: мороки — много, пользы — мало. Бенкендорф был твёрдо уверен, что за двадцать с лишним лет с прошлой попытки дипломатического контакта, предпринятой ещё покойным Александром Павловичем, никаких перемен в этом вопросе не стояло; впрочем, вопрос этот и не занимал его сверх необходимой для службы меры; впрочем, не его это вообще было дело. Иными словами, Япония была Бенкендорфу совершеннейшим образом безынтересна со всех сторон. День неумолимо подходил к концу, так что Бенкендорф, прибыв домой, сократил всю вечернюю рутину до простого ужина и, едва его окончив, отошёл готовиться ко сну. Мыслями он оставался в служебных делах, коридорах Зимнего, беседах с государем и треклятой, совершенно не имеющей никакого значения Японией. Даже если Николай Павлович сам затронет эту тему в ходе утреннего доклада, добавить Бенкендорфу помимо сказанного в записке будет нечего, а потому и сейчас об этом думать было — нечего. Так он и решил, когда ложился в постель и переворачивался с боку на бок, силясь уснуть и не находя сна; стоило же ему наконец провалиться в густую дрему, сквозь которую случайные мысли просачивались, пьяно дрейфуя, как со стороны окна в комнате, за перегородкой, произошло какое-то движение. Мелькнул тёмный силуэт, гибкий и бесшумный, и обладатель его, скрипнув ставней приоткрытого из-за духоты в комнате окна, оказался внутри. Впервые за десятки лет военная выправка подвела Бенкендорфа — он вырвался из дремы только в момент, когда силуэт, принявший человеческие очертания, но остававшийся еще пару мгновений неразличимым в темноте, оказался прямо над ним, придавливая к постели собственным весом. *** Николай сложил записку обратно и сжал меж пальцев. Содержание его не удивило — к Японии не подобраться. А других зацепок у него не было. Что ж, это значило лишь одно: что сейчас он, Император и Самодержец Всероссийский, отбросит нелепые фантазии в сторону вместе с запиской и займется, наконец, действительно важными вопросами. Теми, которые решали судьбу его народа и страны, а не преследовали с рождения, подгоняемые мечтательностью и любопытством. Так он и сделает. …Или не сделает. Николай по-мученически выдохнул, упираясь ладонями в лоб и не замечая подступавшей к телу малозаметной дрожи. Черт его дернул наткнуться на старую переписку с покойным братом и взбередить воспоминания о предмете этой переписки; не иначе как черт затем не позволил ему забыть об этом обратно, как он сделал вскоре после неудачи экспедиции Резанова — хоть Александр и убеждал его, ещё ребёнка, в том, что всё шло, как нужно. Что в ходе экспедиции, конечно, ничего не удалось выяснить, но они попробуют позже снова, в следующий раз, когда японцы будут готовы принять их добродушнее. Что это, конечно, не единственный путь: найти ответы можно и в Европе, и даже, если постараться, в России; в конце концов, контакты прежде были, культурный обмен неостановим, да и очевидцы подобных событий где-то точно оставались… В общем, говорил тогда ему Александр все то же, что повторял из года в год, пока Николай не подрос и не понял, что ответов без прямых источников не будет. Очевидцы и те, кому довелось побывать на островах востока? Искать их — все равно, что вручную рыться в личных бумагах своих самых преданных людей, рассчитывая обнаружить там информацию о предательствах. Николай пытался; нет, не копаться в чужих бумагах, а искать. И Александр пытался. Николай впервые осознал, как много на самом деле времени и людей брат на то тратил, только став отроком — где-то между недавно начавшимися приступами изнуряющего голода, источник которого не мог тогда отыскать. И, поскольку брат смог к тому моменту выяснить лишь пару общих фактов, почерпнутых в основном из передаваемых в устной форме старых сказок — кажется, он отыскал среди офицеров людей с японскими корнями, и это послужило в деле полезной зацепкой, — выяснять особенности своей природы ему чуть позже пришлось опытным путем. И об этом он не распространялся уже ни братьям — даже Михаилу, глаза которого горели от любых упоминаний о природе любимого брата, — ни, тем более, столь же искренне любившим его сестрам. И доброй их матушке, принимавшей Николая по-матерински больше, чем он был достоин, он тоже более не открывался. Потому что он привык к тому, что был для них с рождения по сути своей недочеловеком, но не таким. Не тем, кто сходит с ума и медленно гаснет без чужих ласк и страсти, впитываемой им, как тряпкой — грязная вода. Грязная, порочная, отвратительная; он ею напитался к своим годам настолько, что она стала его неотъемлемой частью. Он с нею свыкся. Он ее ненавидел. Он был с ней один на один. И, когда голод звал, он слушался. Он учился скрываться, игрался с мороками-обликами, выбирал жертву — счастливчика, могли бы подумать многие! — и кормился тем, что ему давали, чтобы наутро просыпаться сытым и несчастным; нутро успокаивалось, давая волю рациональному, а рациональное душило, и он вздымал шерсть от вороха чувств и сбегал в сады, надеясь, что никто не заметит его в нынешнем виде до того, как он сможет успокоиться. Иногда замечали; тогда по двору распускались слухи о забредших слишком близко диких животных, и Николай торопливо отправлял к нужному месту пару охотников, которые вскоре возвращались обратно ни с чем. Эту уловку придумал Александр, когда впервые на собственных руках отнес испуганного взъерошенного лисёнка к речке неподалеку от летней резиденции и отпустил, оставив наедине с самим собой, а позже не смог успокоить слуг, заметивших за деревьями рыжую тушку. Николай с тех пор одиночество и полюбил. Именно Александр чуть позже представил ему Шарлотту, в которую он вцепился, тут же надумав им обоим счастливую сказку вроде тех, которые рассказали солдаты-японцы. Которой он позже был вынужден открыться, как муж — жене; которая навсегда завоевала его доверие, выслушав, приняв и предложив себя; которой позже пришлось отпустить его, потому что его личное проклятие мог вынести только он сам. Они стали друг другу хорошими и верными друзьями; они стали самой красивой парой Европы; они стали глупыми фарфоровыми куклами, которых поставили на свои места и тут же там забыли. Александра Фёдоровна сперва было плакала — иногда. Потом смирилась. Потом снова начала улыбаться ему и детям, до минуты, в которую к одной из фарфоровых кукол приклеили поверх рыжих вихрей фарфоровую корону. Теперь, когда они виделись еще реже и обрывочнее прежнего, его жизнь, медленно приходя к равновесию после всех потрясений, смещалась в фокусе. Он день за днем проводил в трудах кабинета, а редкие необходимые ночи возвращался к грязи, пачкающей шерсть и просачивающейся под кожу. Грязь текла по венам заместо голубой крови, пусть он и был официальным признанным членом царской семьи и государем. Он уже давно не ненавидел то, кем был, он с этим примирился. Он просто хотел знать, что за этим стояло. Но ответов не было — и нечего было, конечно, требовать от Бенкендорфа что-то искать и резюмировать. Ему и без того было чем заняться. И Его Императорскому Величеству тоже, вообще-то, было чем заняться. Государству не помогали ни расследования о японских оборотнях, ни любовные похождения императоров, ни, тем более, их чувства к собственным подчиненным, которые они берегли где-то за душой, стараясь спрятать от грязи и себя самого. Пока Александра Фёдоровна все с тихою улыбкой ему прощала. Николай зажмурился и сморгнул влагу на кончиках век; облокотился на спинку кресла, отнимая руки — на лбу наверняка оставались теперь красные следы — и пытаясь навести в голове порядок. Не получалось. Тогда он плюнул и встал, наводя порядок на столе; занятия хватило ровно на пять минут. Больше убирать было нечего. Записку он спрятал в карман. В кабинете было по-сентябрьски прохладно. За душой грело неспокойное нутро. Николай сделал глубокий вздох, прошелся туда-сюда, разминаясь, а после вернулся к столу. Тем же вечером, едва ли многим позже, дрожь, которую он отложил доселе на потом, как неприятное дело, превратилась в мелкую судорогу, охватывавшую его тело на долгие минуты и быстро отступавшую, чтобы вскоре наброситься снова. Эту судорогу он знал слишком хорошо — даже если она не тревожила его последний год и почти позабылась. Целый год! Судорога означала, что скоро ему станет голодно. И что с этим было нужно что-то сделать. И это было плохо. Он… не знал, куда идти. Николаю захотелось отвесить себе затрещину. Он ведь понимал, что рано или поздно голод вернется, и знал, что к этому нужно было быть готовым; он не мог позволить себе слабину, став на императорском посту! Но он так много часов провел в этом кабинете, в допросной, на смотрах, визитах и везде, где требовалось его присутствие, и его состояние оставалось нормальным целый год, что он уже затаенно-мечтательно и совершенно глупо на задворках сознания надеялся и верил, что у него было время. Что не так уж это и важно. Что, может, в следующий раз у него получится это превозмочь, или следующий раз вовсе больше не наступит — но следующий раз наступил, и вкупе с нарастающей паникой его окатило страхом понимания, что теперь он был в ловушке собственного тела и положения. Страх оказался неожиданно велик, и он впился ногтями в кожу ладоней, боясь, что они могут неожиданно вырасти в когти от нервов. Нет-нет-нет. Еще рано. Он был спокоен. Во дворце полно людей. Он ни о чем не переживал. Если его кто-то увидит или услышит, тридцать лет семейного молчания пойдут псу под хвост. Он медленно, размеренно дышал и думал. Кто оставался у него на примете? Да никто. Никого нового — а из прошлых людей, выбираемых им для одной ночи, кажется, никого не было в Петербурге. И никому он больше не доверял, чтобы рисковать так опрометчиво — лишь из-за того, что время и эмоции сдавливали ему горло. Доверие? Только один человек… Нет. Или, может… Нет! Николай тихо простонал от досады. Боже, он не мог довести до такого. После стольких лет — и это был единственный вариант?! Его друг, его примиритель, его страж, его… Он не мог столько лет удерживать себя от этого постыдного желания, чтобы так просто пойти теперь у него на поводу. Но если он потратит время, уже завтра его будет колотить и шатать. Это заметят, точно заметят и обеспокоятся — и он обеспокоится тоже. Что тогда случится? Что ему тогда делать — теперь, когда он оставался с собой один на один, и никто не пришел бы к нему на помощь? Даже лейб-медикам никогда ничего не говорили, хотя природа Николая, к счастью, делала его здоровее, сильнее и выносливее обычного человека. Матушка, жена, братья и сестры — те из них, кто был сейчас в добром здравии. Они знали. Никто, кроме членов семьи, не был посвящен. И с каждым годом это давило на Николая только сильнее, потому что все они так или иначе его покидали. Александр больше не нашел бы его в саду, чтобы утешить. Константин не хмыкнул бы, наблюдая за попытками спрятать вдруг вылезший от излишних эмоций хвост; Михаил не упросил бы отправиться с ним на поиски в библиотеку, хотя оба в душе ненавидели чтение подобной литературы; Мария и Анна не станут наперебой упрашивать его обратиться, чтобы погладить за ушком, радостно хохоча и старательно игнорируя тонкие шрамы, которые были видны на спине и у лисьего тела. У каждого из его родных была теперь своя жизнь, и никого нельзя было в том винить. Старательно дыша, чтобы тело прекратило то и дело пробивать на крупную судорожную дрожь, он дождался наступления темноты и, отпуская камердинера, убедив, что отошел ко сну, он переоделся и распахнул ставни. Холодный ветер подул с улицы — и ласково прошелся по мягкой рыжей шерсти, заставляя скользнувшего через окно на удачный выступ крыши лиса от непривычки распушить пока еще редкий мех на летней шубе. Этот путь на улицу располагался здесь так специально, чтобы дать ему возможность при желании улизнуть прочь без свидетелей; в то же время ни один человек, включая его самого — в человеческом обличье — не мог воспользоваться им, чтобы проникнуть внутрь, не расшибившись. Николай бежал, слегка пригнувшись, трусцой, пока не оказался в темном уголке близ дороги; там он встряхнулся и с легкостью вернулся в человеческое тело. Его тут же снова накрыла дрожь, но он перетерпел, сжимая губы, и направился прочь по улице под видом одного из редких прохожих, спешивших в поздний час домой. Он навел справки: пятнадцати минутах пешего пути отсюда в Петербурге ненадолго остановился полковник N, не имевший привычек задавать вопросы и удивляться сверх необходимого, часто бывавший раньше при дворе и уже встречавшийся с Николаем в… нынешнем его положении. Вернее, не с Николаем, конечно. Для него, как и для всех прочих жертв, это всегда был совершенно другой человек. Прекрасная дева, будто сошедшая на землю с небес; матерый герой-любовник, покоривший чье-то сердце; скромная служанка, взбередившая разум, хрупкий юноша, женщина, способная дать фору десятку офицеров, бедный работяга, уличная девка, юродивый с улицы, светская львица — каждый облик соответствовал тому, что желал видеть человек в пылу страсти. Каждый облик Николай принимал, не думая о том, кого играет и чье имя стонут губы напротив. Он очень быстро научился не искать ответов, спеша сбросить морок и убраться быстрее, чем успел бы узнать что-то о ком-то больше необходимого. И не так важно, кого он выбирал, чтобы утолить природный голод — одинаково порочны бывали и мужчины, и женщины. Кого хотел видеть рядом с собою на ложе полковник, он не помнил и не знал. От этого было только легче. Он вышел на безлюдную улицу; в такое время здесь можно было наткнуться только на редких вышедших продышаться пьяниц. Минуя их, он приметил плотно приставленные друг к другу крыши высоких домов, и прохладный свежий воздух, перебиваемый запахами из ближайших питейных заведений, ударил в голову идеей — по крайней мере, Николай не мог объяснить свое поведение иными причинами. Снова обернувшись лисом, он нашел подходящий закоулок и, едва не свернув себе шею дважды, поднялся по бочкам, выступам и навесам наверх. Луна светила сегодня как-то особенно ярко; очутившись на крышах, он на мгновение зажмурился, подставляя морду серебристым лучам, а затем вприпрыжку помчался по черепицам мимо труб и провалов в сторону Фонтанки. Это его взбодрило; Николай позволил себе на время выбросить из головы все тревоги, подставляясь потоку ветерка. Даже дрожь, нагонявшая его и в этом обличье, кажется, отступила, и он воспользовался этим, чтобы морально подготовиться к встрече. Необходимо было попасть прямо в хозяйские покои, подкрасться и набросить морок прежде, чем полковник поймет, что происходит; после этого чары и природное обаяние сделают свое дело, он сможет напитаться и улизнет, забыв об этом на неопределенное время и возвращаясь к своим прямым обязанностям. Все на благо отечества. Стало совсем поздно; он выглянул из-за края крыши и обнаружил, что набережная пустовала. Ближайшие улицы — тоже. Еще не наступил сезон балов и кутежей, торжественных вечеров здешних домах сегодня не планировалось, а рабочие разбрелись по другим местам. Он зашевелил ушами в поисках посторонних звуков, ничего не нашел и покрутился на месте, ища способы спуститься. На спуск ему понадобилось еще минут десять; очутившись снова на земле, он осторожно осмотрелся и рассудил, что по набережной прокрасться дальше будет безопаснее так, чем притворяясь заблудившимся прохожим. В тени ближайших зданий лиса с меньшей вероятностью заметят, если вдруг что, гвардейцы. Держа ухо востро, Николай потрусил вперед, вспоминая расположение нужного дома. И тогда, минуя одно из зданий, застыл. Запах. Он не должен был услышать его отсюда, но то ли виною тому был голод, обостривший чувства, то ли еще что-то, что он не осмелился бы называть, — он услышал запах, который к собственному же стыду знал слишком хорошо. Пахло со стороны ближайшего; он невольно повернулся и, конечно же, узнал дом. Одно из окон, располагавшихся чуть правее от его взгляда, вело в спальню. И было приоткрыто. Как… неосмотрительно. Он тихонько зарычал и тут же сомкнул пасть, уговаривая себя идти дальше. Полковник был не так уж далеко; оставалось совсем немного. Боже, если он не мог заставить себя дойти — он доползет. Или набросится на кого-то с улицы; не так уж это, в конце концов, было сложно. Он должен просто встряхнуть головой и продолжить перебирать лапами. Путь был чист. Это было несложно. Он понял, что не может сдвинуться с места, боясь потерять из виду запах. Какой стыд. Его шерсть зашевелилась на загривке. Он представил Бенкендорфа в собственной постели, с темными волосами, растрепавшимися на подушке, спокойным сосредоточием на усталом лице и размеренным дыханием. Представил, как тот распахивает глаза, глядя на него в темноте: «Ваше Величество?!» — нет, он не сможет такого сказать, Николай ведь обернется для него кем-то другим; быть может, прекрасной девицей, которую тот мог заприметить на балу, или супругой, или позабытой любовью… в общем, нет. И глаза он на него не распахнет! Он вообще его не увидит. Потому что и лапы Николая там не будет. Нет-нет-нет. …Он медленно развернулся в сторону дома всем телом. Пригляделся: архитектура очень удачно позволяла ему, исхитрившись достаточно, подобраться к нужному окну. Вот так совпадение. Издевательство, не иначе. Его туда откровенно тянуло. Не только колдовской силой, лежавшей в основе его нутра; человеческая часть, — сам Николай, известный многим и хорошо себе знакомый, рвался к этому злосчастному окну, жалобно сопротивляясь собственному рациональному. Рациональное затаптывала дикая смесь голода, не затихшей в его сознании до конца паники, тумана в голове и тоскливой любви. Он ведь думал об этом в прошлые разы. Неоднократно. Думал и тут же запрещал это себе, а потом снова думал, и снова запрещал — и уходил к отмеченной заранее персоне, чтобы перестать думать. И если с дамой выходило, отдаваясь горячим объятиям, на пару часов успокоиться, то ложась к мужчине, он не мог… не сравнивать с тем, как это могло бы быть. Закрывал глаза, чтобы на пару секунд вообразить, что с ним сейчас он, трогает, целует, шепчет что-то — без разницы, что и на каком языке; только бы этим низким голосом, только бы с хрипотцой, только бы… только бы он. У него были все шансы абсолютно безопасно провести сегодняшнюю ночь в том же ритме. Помечтать, насытиться, забыть до следующего раза. Томиться в мечтаниях, осторожно выбирая тех, с кем проводил ночи, было хорошей идеей. Полковник был хорошей идеей. Рискнуть и прыгнуть в омут с головой, чтобы потом не иметь возможности забыть, зная, как это будет на самом деле, и больше никогда затем этого не пережить, было плохой идеей. Выяснить, кого Бенкендорф хочет видеть в пылу страсти, тоже было плохой идеей. Случайно выдать себя перед ним хоть чем-то, в очередной раз не справившись с эмоциями — совершенно ужасной. Николай посмотрел в сторону своего дальнейшего пути, затем опять повернулся к дому, затем снова взглянул туда, куда ему было нужно, затем яростно замотал головой, прижимая уши, и пару раз крутанулся на месте; обычно это движение его хотя бы немного успокаивало. В этот раз не успокоило. Запах, как и желание, не исчезали. Со всей грустью, которую только была способна изобразить лисья морда, он бросил последний взгляд на набережную, отвернулся и задрал голову, чтобы рассчитать путь до открытого окна. …На этот раз он был на порядок ближе к тому, чтобы все-таки сломать себе шею. Он ввалился в комнату, длинной мордой распахивая ставни пошире. Застыл, прислушиваясь — никто не просыпался. Из окна дуло; отдышавшись, он встал на задние лапы, передними прикрывая окно, как было, присмотрелся и понял, что обратно спуститься, не повредив себе ничего, тем же путем не получится. Он длинно досадливо выдохнул через черный мокрый нос и медленно повернулся в сторону занятой одинокой мужской фигурой постели. Ему вдруг нестерпимо захотелось передумать и сбежать, поджав хвост, но отступать было поздно — а возвращаться обратно через окно будет еще и больно. Поэтому он подкрался к постели на мягких лапах, надеясь, что его веса не хватит, чтобы разбудить кого-то скрипом, и одним слитным сложным движением, выученным уже наизусть, забрался наверх и обратился в человека, тут же покрываясь с ног до головы мороком, направленным на лежавшего под ним Бенкендорфа. Уже проснувшегося. Глядящего на него широко раскрытыми глазами. — Ва… Николай бросился вперед и накрыл его губы, не позволяя договорить. Он даже зажмурился — от страха, от мысли о том, что мог бы сейчас услышать… что-то. — Не думай, — выдохнул жарко и быстро, отстранившись и сверкнув в темноте глазами, — ничего не говори. Я здесь. Большего не нужно. Он проследил за тем, как шок во взгляде растворяется, оставляя только тени рассудка, до того, чтобы в этот раз Бенкендорф сам несмело подался навстречу поцелую, сам прошелся по его нижней губе и позволил Николаю истязать собственные, сам сплел их языки вместе и сам с трудом отлип, когда оба начали задыхаться. Блестевшие от следов слюны губы теперь напоминали ему сладкие спелые ягоды. Вкусно. — Вы… здесь… — снова попытался Бенкендорф; Николай отчаянно замотал головой и ткнулся ему в шею, запечатывая в собственном сознании треклятый запах, от которого его вело даже с притупленным человеческим обликом обонянием. Сейчас этот запах показался особенно пьянящим; он тяжело сглотнул, провел носом до линии челюсти и к ключице, и заставил себя улыбнуться. Ожидания разных людей от того, как будет вести себя объект их вожделения в пылу страсти, на самом деле редко отличались: как правило, достаточно было понять, оказывался наброшенный морок женщиной или мужчиной, и уловить нынешнее настроение партнера, чтобы тут же стать чьей-то воплощенной мечтой. Даже огрехи и ошибки не мешали ему напитаться человеком досыта — едва ли кто-то из жертв грезил о ночи с тем, чьи привычки в постели были им уже хорошо знакомы. Как-то раз он из больного интереса решил накинуть морок перед Александрой Федоровной. Ее фарфоровое личико нескоро смогло вернуть себе здоровый оттенок, даже после того, как он велел сесть напротив и завел долгий разговор об их отношениях. Ей было стыдно — а у Николая чувство стыда пропало уже давно и почти бесследно. Останься оно при нем, он бы, наверное, до этого дня не дотянул. И уж точно не ощупывал бы сейчас тонкими пальцами бока под исподней рубахой, губами исследуя мягкую кожу у горловины, продолжая впитывать запах, чувствуя, как чужие пальцы перебирают короткие волосы на макушке и чуть сжимают. Он ощутил натяжение — и с жалобным звуком отстранился; его тут же накрыло мелкой дрожью, про которую он успел позабыть, но Бенкендорф притянул его к себе и снова поцеловал. Его руки спустились ниже, огладили шею, большим пальцем задели кадык, провели незримую дорожку к груди и обхватили талию. От заведенного тела несло жаром; Николай притиснулся ближе, прижался животом к его, млея от ощущения сильных рук вокруг, нетерпеливо подцепил пальцами чужое исподнее и извернулся, чтобы потянуть выше. Бенкендорф сел, отрывая собственные руки — бока тут опалило холодной дрожью, он поежился, не слезая с чужих колен, — и спешно разделся, оставаясь под ним полностью нагим. Николаю потребовалось три гулких удара сердца и один судорожный вздох, чтобы прийти в себя от вида оголенного тела. Чувствуя, как будоражит его нутро чужое возбуждение, сгустившееся в воздухе вокруг, он прикрыл глаза и стянул собственные рубашку и штаны. Открыл снова — взгляд его встретился с горящим взором Бенкендорфа. — Я не могу поверить, — прошептал он, разрезая этим шепотом тишину и заставляя Николая испуганно вздрогнуть, — что это происходит. Это ведь только наваждение, правда? Это действительно происходило, вдруг понял в ответ Николай. Он действительно додумался сюда прийти. Поверить только. — Если вы хотите, чтобы это было наваждением, — ответил он столь же тихо, едва шевеля губами, и склонился над его телом, проводя носом по груди, руками касаясь внутренней стороны бедер. — Я хочу… Он не договорил; сжал губы, судорожно вдохнув, когда Николай обхватил член у головки, провел по ней пальцем и аккуратно размазал выступившую влагу. Этого оказалось недостаточно — и он, поцеловав живот в том месте, где особенно хорошо чувствовались переливающиеся мышцы, спустился ниже, быстрым движением облизывая губы. Прикосновение влажного языка к стволу отозвалось мурашками; он аккуратно провел языком вверх-вниз, прислушиваясь к тому, как сбивается дыхание Бенкендорфа, и поднял на него глаза, на миг отрываясь от своего занятия. Тот смотрел с абсолютным неверием, прорывающимся даже через пелену насланного забытья. Николай дернул уголком губ, не находясь, как этому ответить, отвел взгляд и накрыл ртом головку, стараясь опуститься как можно ниже. Он не практиковался слишком часто, чтобы преуспевать, но и ничего против не имел — не тогда, когда партнер, давно уже желанный до ряби перед взором и путаницы в голове, так откидывал голову, резко втягивая воздух ртом и позволяя себе тихо и коротко простонать, слепо находя его волосы и сжимая, стоило втянуть щеки, жадно опуститься ниже и вскоре подняться, нажимая и скользя языком, насколько это получалось. Опустившись так, что кончик носа коснулся темных волос, он снова поднял голову и сжал основание кулаком, не выпуская член до конца; Бенкендорф часто и поверхностно дышал, прикрыв глаза; зрачки за веками блестели, как и губы, которые ему нестерпимо хотелось поцеловать снова. И снова, и снова — пока была возможность. Раз уж он додумался сюда забраться. Во всю эту… ситуацию. Николай медленно разомкнул губы, выпуская член и позволяя тонкой ниточке слюны разорваться, как только его потянули наверх. Он оперся локтями по бокам от Бенкендорфа, покрыл поцелуями живот и грудь, задел жарким дыханием твердый бугорок соска, снова втянул носом густой запах, на мгновение блаженно прикрывая глаза и чувствуя, как праздно ликует нутро, жаждая большего. Перенес вес на руки, приподнялся и сел на живот, так, что мог при желании задеть ягодицами набухший член, но не делал этого. Вид тела под ним, с широко вздымавшейся грудью, следами поцелуев и рассыпанными тут и там шрамами, восхитил теперь даже сильнее, чем до этого. Он откровенно залюбовался, жадно впитывая каждый дюйм, прислушиваясь к сбитому дыханию и поглощая незримые мелкие всплески жгучего желания; он не мог до конца осознать, что все-таки оказался здесь — и ему было слишком прекрасно, чтобы теперь страшиться того, что будет ждать, когда это кончится. На мгновение подумалось, что это могло бы стать его постоянной подпиткой: редкие ночные визиты в виде наваждения, которого жаждал верный друг. Удобство, несравнимое с регулярным поиском новой цели, которая должна была подходить ему для насыщения, и возможность хотя бы порой видеть его перед собой таким открытым, сладко-покорным в свете, не представленном вне покрова темноты. Он тут же зажмурился, прогоняя эти мысли — то был риск, на который нельзя было идти; остатки здравомыслия привычно противно проскрипели о сохранности тайны, о необходимости заметать за собой следы, о том, что регулярные встречи могли навредить жертве; он не знал и не хотел знать наверняка, не скажутся ли его грязные желания на человеке, которого ему ни за что нельзя было потерять. Скрип в ушах прервался — он широко распахнул глаза и тихо, протяжно простонал, почувствовав, как его истекающий член сжала чужая рука. Ах. Значит, мужчина… Не думать, мгновенно зашипел на самого себя Николай и дернул бедрами навстречу, принимая как данность — рука заскользила, приятно сжимая и выталкивая из его головы остатки здравого смысла. Потом — он сможет решить все потом. Сейчас он поднял дрожащую руку к лицу и погрузил в рот два пальца, смачивая слюной, а затем вынул и завел за спину. — С-стойте, — мотнул головой Бенкендорф; Николай послушно замер, только теперь замечая, что скулы у того запальчиво горели. Его придержали за бедра, не давая упасть; Бенкендорф развернулся корпусом и рукой дотянулся до ближайшего ящичка подле кровати. Внутри, как удачно оказалось, было масло; глаза у Николая блеснули в темноте от промелькнувших подозрений о таком удобном расположении вещицы под рукой, но он ничего не сказал, склоняясь, чтобы сорвать с губ поцелуй, как и хотел, и забирая масло. Смазанные пальцы привычно коснулись входа; Николай прикусил губу и расслабился, легко проталкивая один и рдея под внимательным взглядом снизу. Бенкендорф наблюдал, вернув руку на его член и медленно двигая, слишком медленно, чтобы разогнать стук крови в ушах, но достаточно, чтобы Николай чувствовал эту ласку и нетерпеливо дрожал, спеша закончить с подготовкой как можно быстрее. Закончив, он аккуратно вытащил влажные пальцы и отвел бедра назад, снова обхватывая член Бенкендорфа рукой, на этот раз осторожно направляя в себя. Мокрая головка надавила на вход и неспешно протолкнулась; он сделал неровный глубокий вдох-выдох, нервно облизывая губы, и продолжил напирать, пока она не поместилась внутри целиком. Бенкендорф следил за тем, как сменяются эмоции на его лице, широко распахнутыми глазами; Николай чувствовал, что бедра под ним мелко дрожали в такт всему его взведенному телу. Бенкендорф провел свободной рукой вверх по бедрам и обратно, погладил выступавшую косточку и мягкую кожу внизу живота, другой рукой не прекращая ласкать стоявший член. Когда он вошел, наконец, до конца, Николай откинул голову, позволяя себе коротко довольно улыбнуться, и потянулся вниз за поцелуем. Их языки сплелись под первый, пробный толчок; дыхание Николая сбилось от ощущения сильных бедер, столкнувшихся с его, и он вдруг особенно резво принялся исследовать все, до чего доставал, языком, стараясь не забывать дышать. Если забудет, будет нужно отстраниться и вдохнуть ртом — а он не мог позволить себе такой вольности, когда на его поцелуи, один за другим, отвечали с жаром, вторившим жару все более смелых движений бедер. Они сплелись телами, цепляясь за все, до чего могли дотянуться, вжимая пальцы в кожу и врезаясь друг в друга, слыша сквозь стук собственных сердец только стоны и мольбы. Николай жмурился, ловя сбитое дыхание Бенкендорфа губами и двигаясь навстречу его движениям, стараясь не срываться на тихие крики от сладкого, пронизывающего все тело удовольствия, от сгустившейся вокруг энергии, почти вибрирующей в воздухе — он чувствовал, как она парит вокруг и отзывается в его члене, скользящем между животов. Бенкендорф снова коснулся его волос и несмело потянул — Николай поднял на него затуманенные глаза, раскрасневшийся, с испариной, собравшейся на лбу, алыми припухлыми губами, обрамляющими приоткрытый рот, совершенно потерянный. Держась на самой грани, он позволил себе вольно думать, что восхищение и любовь, отразившиеся в темном взгляде напротив, были направлены на него. Эта мысль выбила из горла позорный скулеж — он закусил губу, чувствуя, что движение члена внутри становится сбитым, быстрым и неровным; давление на едва заметный бугорок в один из толчков оказалось особенно сильным, и он сорвался-таки на крик, который тут же превратился в сдавленное мычание — его рот накрыл Бенкендорф, вылизывая ряды зубов и перемешивая дыхание, а затем отстранился, дернул голову на себя за волосы и впился губами и зубами в шею, выбивая новый стон — зачем только затыкал, — и содрогаясь в собственном оргазме. Николай зажмурился до звезд перед глазами, впитывая острую энергию, взорвавшуюся вокруг них подобно сверхновой и наполнявшей его вместе с горячим семенем. Он чувствовал себя сытым и одновременно живым и неживым; мир словно перестраивался вокруг по кирпичикам, и единственным, что досаждало сейчас чудному довольствию, было неуемное напряжение в паху. Бенкендорф резко вдохнул, подхватил его под руки и потянул на себя, снимая с члена, приподнимая так, чтобы обескураженный Николай смог опереться о живот и кровать, и снова сжал его твердую плоть — слабый крик вторил резкому, сорванному движению навстречу руке. Стараясь выровнять дыхание, Бенкендорф затем словно передумал, привстал и неловко перевернул их, осторожно придерживая Николая. Нависнув сверху, прислонился лбом к его и продолжил методично, вдумчиво ласкать, носом проводя по щеке, линии челюсти, спускаясь ниже к оставленной отметине и неспешно делая рядом новую. Николаю захотелось прямо сейчас раствориться в потоке, на котором его несло между чужой кроватью и чужим телом, невзирая на растущее возбуждение, грозящее выплеснуться наружу; он откинул голову, открывая Бенкендорфу полный доступ, и положил руки на его шею, поглаживая пальцами загривок и едва ощутимо царапая короткими ногтями. Теперь, когда нутро успокоилось, он был расслаблен и доволен, и слабая нужда возбуждения почти его не тревожила. Он поджимал губы, то и дело жмурясь, отпуская тихие одобрительные стоны, растворяясь и отдаваясь навстречу, пока напряжение не стало слишком сильным; тогда пальцы его вжались в загривок Бенкендорфа, зовя к себе. Он послушно оторвался от шеи, тепло глядя на него из-под полуприкрытых век, и подался навстречу поцелую. Этот поцелуй стал уже другим — они прекратили жадничать и с малознакомой нежностью разделили на двоих чувства, на которых держалась эта ночь, на которых держался Бенкендорф в своем наваждении и Николай — в своей сокровенной тайне. Он словно осторожно делился ею в поцелуе, не говоря ни слова и боясь, что от одного его неровного движения все вдруг рухнет и разобьется на тысячи мелких острых осколков. Этот страх накрывал с головой, но сквозь него внутри у Николая засветился огонек надежды на то, что этого не будет; что все будет в порядке; что его тайна может приносить не только несчастия; что он сам был не одним ходячим несчастием, не знавшим своего рода и племени. Этот огонек опалил страх и показался ему таким прелестным, что ответная нежность, с которой все смотрел и смотрел на него Бенкендорф, стала обнаженно-невыносимой, пронзающей, прошибающей насквозь с ног до головы; изогнувшись и крупно вздрогнув, он с тихим вздохом излился Бенкендорфу в кулак и, напоследок проведя языком по его нижней губе, разорвал поцелуй, пытаясь дышать спокойнее. Бенкендорф лег рядом, на бок; волосы его были растрепаны, а глаза и губы блестели. Он глубоко дышал, едва не проваливаясь в сон. Николай, собравшись с силами, прорвался сквозь накрывшую негу, стянул в общую кучку остатки здравомыслия, встал и под тревожное молчание поднял с пола собственное исподнее, чтобы стереть с тела следы остывающего семени. Затем залез обратно в постель и потянулся рукой к Бенкендорфу — тот жестом остановил его, забирая ткань и вытирая небольшие подтеки самостоятельно. Испорченная тряпка упала на пол; Бенкендорф смотрел на него вымотанно, вряд ли понимая, почему был сейчас столь обессилен, и как-то подозрительно, ожидая, вероятно, когда предмет его наваждения таинственно растворится в пропахшем возбуждением — Николай чувствовал это теперь откровенно отчетливо, даже слегка смущался стойкости и густоте, — воздухе прямо на его глазах. Губы немного покалывало; он разлепил их, произнося тихо и немного хрипло: — Вот и все. Фраза тут же показалась нелепой; Николай поежился, коря себя за неловкость. Бенкендорф в ответ слабо улыбнулся. — Я бы хотел, чтобы вы теперь остались. Но так не получится, верно? Николай сглотнул, отводя взгляд, и слабо кивнул. Он не знал, какую роль должен играть, когда страсть проходила, оставляя за собой только отзывающиеся легкой болью следы и усталость человека, у которого он нагло стянул часть жизненных сил, чтобы прокормить нутро — позже они восстановятся, конечно. Тянущая боль была у него и в теле, и на душе, а необходимость размышлять о том, как вел бы себя на его месте теперь таинственный привидевшийся Бенкендорфу любовник, оставляла за собой неприятный след. Чего-то такого он и опасался, забираясь сюда — и даром что сейчас в сознании мелькали только отголоски всепожирающего отчаяния, которое непременно накроет его в скором времени. Но Бенкендорф не показывал никаких сомнений в чужой актерской игре; он только потянулся к Николаю и взял в руку его запястье, мягко погладив большим пальцем по месту, где синие венки расходились, устремляясь к ладони, посмотрел снизу вверх — с той же нежностью, с которой несколькими минутами ранее доводил до оргазма. В этот раз нежность отозвалась внутри у Николая чем-то едким и болезненным; он вдруг снова, как и всегда, почувствовал себя грязным. И дело было вовсе не в оставшихся мелких подсыхавших следах, которые нужно было смыть с себя во дворце. Это вообще, судя по всему, нельзя было смыть с него уже никогда. Он подождал еще немного, а затем деликатно высвободил руку, взял скомканное неровно лежащее рядом одеяло и накрыл им Бенкендорфа. Когда он нашел в себе силы подняться с постели и осторожно выйти из комнаты, тот уже почти провалился в глубокий сон. Погруженный в собственные мысли, Николай тихим шагом прошел прочь. Дорога проходила через прочие комнаты, пустующие либо закрытые, вниз и к выходу. Было совершенно тихо, даже пол не скрипел под ним — только часы мерно постукивали где-то неподалеку. Николаю казалось, что этот тихий стук пытался оставить ему в черепе пару трещин. Он замотал головой по-лисьему нервозно. Он был абсолютно сыт, даже переполнен сладостным искрящимся скоплением пыла, страсти и силы, вобранных в той комнате. Его голод утих совершенно, успокоился, будто никогда и не было его — и чувство насыщения приносило с собой умиротворение и легкий душевный подъем. Рассудок неожиданно вторил такому впечатлению, убеждая Николая, что ничего из его кошмарных снов, ничего из того, что он нелепо и панически опасался, в тайне вожделея, не произошло и не произойдет. Николай его убеждению не поддавался: оставалось у него в душе что-то, что не позволяло просто выдохнуть и подумать о грядущем сне. Оно ворочалось внутри тяжело, неповоротливо и нехотя, перебиралось с места на место и с мысли на другую и оставляло за собою везде липкий теплый след. Николай осторожно шел к выходу из дома и думал, как бы заодно найти выход из этой ситуации. И тогда, мысленно заталкивая ворочащееся нечто куда поглубже, он заметил висевшее на стене зеркало. Такие зеркала располагались в комнатах, чтобы придать им объема; он редко замечал их на приемах или балах, не видя смысла рассматривать себя или гостей больше нужного таким неочевидным способом. И сейчас, заметив краем глаза собственное отражение, он не придал этому никакого значения. А потом осознал, что забыл скинуть накинутый морок. Мысль эта заставила его замереть, врастая в пол. Он испуганно повернул голову в сторону зеркала, рассматривая себя, полуголого, в одних только штанах, спешно натянутых перед уходом, с темневшими следами на шее, растрепанными волосами, худощавый и немного несуразный — высокий, с широкой грудью, но тонкими талией, руками и ногами. Развернулся спиной — белыми неровностями на ней виднелись застарелые, странные шрамы, которых он не узнавал. Его прошиб холодный пот; пальцы крупно дрожали, складываясь заученным, естественным для него жестом, который очень любили когда-то повторять, играясь, старшие сестры. Николай взмахнул рукой — морок спал, и ему явился все тот же он. Только детские шрамы поменяли расположение, стали более отчетливыми и знакомыми. Больше ничего не поменялось. Он смотрел на собственное отражение полными ужаса глазами, не думая ничего и одновременно почти теряя равновесие от гомона тысячи коротких нервных мыслей в голове. Затем отвернулся, быстрым шагом, глядя ровно перед собой, добрался до выхода, сделал глубокий вдох, наполняя сжавшиеся легкие холодным ночным воздухом, обернулся лисом и рванул в сторону дворца, наивно полагая, что сможет сегодня уснуть.