Красный свет

День Икс наступал на пятки, дыша в затылок ледяным дыханием неминуемого. Грозная тень неизбежного уже накрывала собой всё. Исцарапанные руки, горели огнём, и каждое движение отзывалось пронзительным, щемящим спазмом. Кожа на сбитых костяшках снова и снова стягивалась тонкой, стеклянистой плёнкой засохшей крови жалкой попыткой тела защититься. Но пальцы, длинные и цепкие, будто живые существа с собственной волей, вновь и вновь впивались в эту хрупкую защиту, срывая её клочьями, углубляя раны, обнажая влажную, алую плоть, которая пульсировала тупой, неумолимой болью. С каждым движением в ткани что-то рвалось с едва слышным шёлковым треском, и на поверхности выступали крошечные шарики свежей крови, сливаясь в струйки, которые тут же размазывались по коже. Боль была живой, острой и липкой, единственным якорем в реальности, которая грозила рассыпаться. Сознание, измождённое и затравленное, отказывалось рисовать картины того, что ждёт за дверью. Что будет с тем мужчиной за тяжелой преградой из дерева и металла. С Чун Хи, чьё упрямство было крепче брони. С ним самим. Он уже чувствовал это готовность, нет, животную потребность биться головой о кафельный пол. Не один раз, а снова и снова, до тех пор, пока холодная, идеально ровная плитка не перестанет отдаваться в висках глухим ударом, а наполнится оглушительным, кошмарным хрустом ломающейся кости. Он почти слышал его, этот отвратительный, влажный звук, идущий изнутри, из самого черепа. И тогда, следом, придёт тепло. Внезапное и всепоглощающее, разливающееся по лицу алой волной. На лбу, в паутине треснувшей кости, зияющей розовой щелью, откроется дыра уродливое, пульсирующее окно. Сквозь него, в кровавом тумане, можно будет разглядеть сероватую, изборожденную сосудами массу, влажно поблескивающую в отблесках света. А из-под краёв раны хлынут, побегут по лицу, по глазам, смешиваясь со слезами, густые алые струйки. Они будут падать на холодный кафель, не каплями, а тягучими, алыми жгутами, расплывающимися в причудливые, ужасные узоры. И всё закончится. Неужели всё? Столько начатых, но не законченных попыток покончить с собой. Словно горячий зыбучий песок, ускользающий сквозь трясущиеся пальцы. Он попытался бы еще раз и, возможно, в этот жуткий миг, пропитанный маслянистой ностальгией по прошлому, у него получилось бы. Веревка впилась бы в шею, превратив кожу в багрово-фиолетовый рубец. Пальцы бессильно скользнули бы по скользкой петле, оставив попытку борьбы. Глаза взглянули бы на этот мир в последний раз, а из пережатого горла вырвался бы хрип, последний клубок горячего пара из прокуренных легких. И всё. И он бы на собственном опыте узнал, что там, на противоположной стороне смерти. То ли ангелы будут петь, то ли грешные души, бьющиеся в огненном пламени, варятся в адовом котле. Пугали ли его такие мысли? Он бы сказал: «Да! Определенно!» Всем своим жалким, пугливым нутром он понимал эти мысли неправильны, аморальны, чужды той версии себя, что существовала раньше. И иногда в самые неожиданные моменты в его сознании проскальзывала чудовищная, порочная идея. Мужчина выбрал его не просто так? Значит, всё это неспроста. Он оказался кому-то нужен. Зачем? Не знаю. Значит, стоит узнать? И в этом оглушающем ужасе рождалось новое, извращённое желание ринуться в этот омут с головой, испытать жгучую вспышку адреналина, чтобы наконец почувствовать себя живым. Пусть даже ценой собственной жизни. Она давно уже ничего не стоила. И он тянул своё обессилевшее тело с опустившимися плечами лишь ради той самой девушки. Но разве она тоже не нуждается в нём? А в ком нуждается он..... ★★★ Глаза застыли в немом шоке. Мозг, на самой периферии сознания, уже готов был отключиться от блока питания, желательно при этом разнеся в клочья ментальную розетку. В дорогой иномарке за рулём, сидел никто иной, как Вербовщик. Тот, чья улыбка всегда была оскалом, а глаза жаждали зрелищ. И вот этот молодой парень лет тридцати смотрел на него с добродушным, почти сочувствующим видом. Ки Хун сразу вспомнил. Тогда, когда преследование только начиналось. С мужчиной в дорогом кашемировом пальто всегда находился высокий мужчина в безупречном костюме. Раз сам Вербовщик занимается слежкой за ним, а теперь ещё и его личный водитель... Значит ли это, что некий Ин Хо, не просто пальцем деланный, озабоченный VIP со сталкерскими замашками, а один из работников той кровавой мясорубки? Или, он боялся даже представить такое, сам Фронтмен? Но разве станет такой, явно занятой человек, кукловод кровавой сцены, заниматься детским лепетом? Правда ведь? ★★★ Солнцезащитные очки резким движением руки открыли вид на спокойный взгляд парня за рулем. Легкая улыбка тронула его мужественное, гладко выбритное лицо. Он лишь торопливо кивнул в сторону салона, бросая что-то про то, что хозяин не любит, когда кто-то опаздывает. «Ин Хо? Его хозяин?» Клин к клину. То, чего он боялся больше всего, эти двое были непосредственно близки. Связаны. Переведя взгляд на рядом стоящую девушку, он увидел в ее глазах нарастающую панику. Зрачки расширились, дыхание стало частым и поверхностным. Прямо сейчас, сию секунду, она могла сорваться и сбежать, отступить, оставив его один на один с воплотившимся кошмаром. Но она, превозмогая собственный страх, до хруста сжала маленькие ладони в твердые кулаки. Ее движение было резким, почти отчаянным. Она решительно рванула на себя ручку тяжелой двери и буквально ввалилась в салон. Затем она похлопала по кожаному сиденью рядом не приглашая, а требуя его присутствия. Ее взгляд был единственным якорем в нарастающем шторме. Мир за окном поплыл, как в густом тумане. Обрывки фраз то ее, тихий, но натянутый, как струна, голос, то спокойные, ровные реплики парня за рулем доносились будто из-под воды. Он сам не произносил ни слова, парализованный абсурдом ситуации. Взрослый мужчина, который по всем законам жанра должен был быть защитником, сидел, вжавшись в сиденье, его спина обливалась ледяным потом. Он не защищал ее, он вел ее прямиком в ловушку, и каждый нерв выкрикивал ему об этом. А она, эта хрупкая девчонка, наоборот, сжимала его потную, трясущуюся ладонь в своей прохладной. Не он ее, а она его успокаивала. Этот молчаливый жест был громче любой пощечины. Но иллюзия не могла длиться вечно. Внезапно его носовые пазухи обожгло до тошноты знакомым, сладковатым запахом. Терпким и удушающе-нежным. Прямо как тогда. Как в фургоне, когда его везли на эти проклятые игры. Ледяной ужас, на миг отступивший, накатил с новой, сокрушительной силой. Он рванулся было к ручке двери, закрыта ,тело уже не слушалось, стало ватным и тяжелым. – Нет... – успел он выдохнуть, и это был хриплый, беспомощный звук. Последнее, что запечатлело его мутнеющее сознание, это настойчивый, пронзительный телефонный гудок, раздававшийся в автомобиле, словно 7 труб, возвещающих бедствия. ★★★ Перед глазами всё плыло. До ушей доносился оглушительный стук собственного, обезумевшего сердца. Попытка двинуться обернулась полным провалом обе руки оказались грубо привязанны к арме. Все это было до безумия смешно и безобразно. Ослабевшая шея отказывалась держать голову, тяжёлую, словно булыжник. Собрав последние силы, он закатил зрачки вверх, пытаясь сфокусировать взгляд. Боль, острая и неприятная, вонзилась прямо в мозг сквозь мутную пелену. И сквозь этот мрак он увидел её. Чун Хи. Она, как и он, оказалась прикована к шикарному стулу, явно выбранному ценителем интерьера роскошная тюрьма. Её голова безвольно упала на грудь, а волны тёмных волос скрывали лицо. Лишь по едва заметному, прерывистому подъёму плеч он понял она в сознании. Она дышит. И она так же, как и он, оказались на... Чаепитие. Его взгляд, дикий и затуманенный, метнулся по комнате и наткнулся на них. За столом из тёмного дерева, словно на деловой встрече, сидели его преследователь, Ин Хо, и тот самый водитель и по совместительству, вербовщик. На столе стоял фарфоровый сервиз, и в воздухе витал сладковатый, тошнотворный запах дорогого чая. И тут в Ки Хуне что-то надломилось. Крик сжавший напряжённые горло, вырвался горячей тирадой нарастающей злобы и страха. И все это было направленно на новоиспеченного но не по своей воле знакомого : – отпусти её ! Какого хуя ! Что ты от нас хочешь ублюдок! Но вместо ответа Ин Хо лишь улыбнулся спокойной, леденящей душу улыбкой. Он медленно, с преувеличенной аккуратностью, отломил кусочек торта на одну из тарелк. Затем так же медленно поднялся и двинулся к Ки Хуну. Его движения были плавными и беззвучными, словно у тигра, подкрадывающегося к своей жертве, знающей, что бежать некуда. Он не сказал ни слова. Он просто с той же ледяной вежливостью сунул этот кусок торта, украшенный кремовой розой, в раскрытый в крике рот прикованного мужчины, грубо заткнув ему глотку. Сладкая, приторная масса прилипла к нёбу, крошки засыпали дыхательное горло, вызывая новый, уже беззвучный спазм удушья. – Тихо, тихо, – наконец прошептал Ин Хо, наклоняясь чтобы встретится взглядами, так близко, что Ки Хун почувствовал запах его одеколона. – Мы же культурные люди. Не стоит портить такой изысканный десерт дурными манерами. Горло сжало ужасными спазмами, выгибаясь в немом крике. Чувство тошноты, тяжёлое и липкое, поднималось со дна желудка, обжигая пищевод. Глотка, обволакиваемая сладкой, удушающей массой, судорожно сжималась, пытаясь вытолкнуть инородное тело и вдохнуть глоток воздуха. Брови, искажённые гримасой ужаса, застыли в немом изумлении. Глазные яблоки, широко раскрытые и влажные от непрошеных слёз, дёргались в слепой агонии, безуспешно пытаясь сфокусироваться на лице мучителя. Из горла вырывались лишь хриплые, булькающие звуки, больше похожие на предсмертные судороги, чем на человеческую речь. Каждый вздох давался с трудом, каждый выдох был клокочущим и прерывистым. Дьявольская улыбка не сходила с лица мужчины, этого жалкого подобия человека. Опустив руку от лица обездвиженной жертвы, он с театральным пафосом, будто представляя главный аттракцион вечера, широко раскинул руки. Его жест был полён мнимой радости и торжества. – А теперь, дорогие гости, главное блюдо! – его голос прозвучал сладко и ядовито. Не отводя взгляда, он буравил Ки Хуна, смотря в самую душу, создавая незримый мост между кукловодом и его сломленной игрушкой. Быстрым, отточенным движением пальцев он приподнял сияющую крышку. Под ней лежало немыслимое. Его очертания до ужаса, до леденящего душу озноба напоминали свернувшегося младенца. Всё тело было покрыто хрустящей коричнево-чёрной корочкой точно такой, что он когда-то так любил на зажаренной курице. Кожа лоснилась жиром, местами треснув, обнажая слишком розоватую, неестественную плоть. Маленькая голова была повёрнута в его сторону. Там, где должны были быть кукольные глаза, зияли пустые, запечённые глазницы, из которых вытекло и застыло тёмной смолой что-то липкое. Слабый, сладковато-жирный запах жареного мяса ударил в ноздри, смешиваясь с ароматом дорогого чая и вызывая немедленный рвотный спазм. В висках зазвенело. Мир сузился до этой жареной, кошмарной куклы на блюде. Здравый смысл, реальность, всё нормальное и человеческое с треском рушилось, как хрупкое стекло. Это, мать твою, жареный ребенок, пронеслось в голове безумной, отрезанной от всего мыслью. Сдерживать больше было невозможно. Тошнота, дикая и неконтролируемая, рванула из горящей глотки горячим кислотным потоком. Она забрызгала его колени, запачкала дорогую скатерть и идеальную посуду напротив. Воздух наполнился едким, кислым запахом, смешавшимся со сладким угаром от «блюда». Он судорожно облизал губы, и на языке ощутил отвратительную смесь всего, что ел до этого сладкий крем, солёные слёзы и горькую желчь. Глаза слезились и невыносимо щипали от напряжения и животного ужаса. Голова гудела, словно в неё ввинчивали раскалённый штопор, а каждый удар сердца отдавался в висках тяжёлым молотом. Волосы на затылке и руках встали дыбом, будто он находился в самом эпицентре грозового разряда. Всё его тело онемело и застыло в немом, парализованном шоке, не в силах оторвать взгляд от кошмарного зрелища. Чун Хи Имя девушки, словно навязчивая реклама, вспыхнуло в его заторможенном сознании. Повернуть голову казалось невозможным она будто налилась свинцом, неповоротливая, как будто её приковали невидимыми цепями. Но он чувствовал её пробуждение. Видел краем глаза, как её фигура застыла в неестественном напряжении. Она очнулась. Её глаза, расширенные до нечеловеческих размеров, словно два серебряных блюдца, застыли, прикованные к жареной фигурке. В них не было ни мысли, ни осознания лишь чистый, неразбавленный животный ужас. Пухлые губы нервно подрагивали, слипшиеся от слюны и слёз, готовые в любой миг разорваться немым, но от того ещё более пронзительным, звериным криком беспомощности и отчаяния. Криком, который должен был выжечь всё вокруг, но не мог вырваться наружу, запертый ледяным параличом кошмара. – Ч-чун Хи... – словно не его собственный голос, хриплый и разбитый, вырвался наружу. Каждый слог, каждую букву он выдавливал из себя с усилием, и они дрожали, предательски выдавая весь его ужас. –Не смотри туда... Прошу... это всего лишь кошмар... Этого не может быть! И тут сумасшедший медленно обвёл их взглядом, полным олицетворением невинности. – М-м, что это на вас нашло? – сладковато протянул он, поднося к своим губам маленькую детскую ручку. – Как по-моему, очень даже вкусно. Ведь так, Ган Ю? Короткий, почти незаметный кивок водителя-вербовщика промелькнул по левую руку от прикованного мужчины. Он вёл себя так, будто на столе лежала не жареная плоть, а самое обычное блюдо будничная еда нормальных людей. Эта обыденность в его жесте была ужаснее любого крика. Перед глазами поплыли помехи. Мир замерцал, как плохой сигнал. Он судорожно крутил головой, пытаясь увидеть всё, и ловил ошибки «Карты». Их лица начинали расплываться, то короткой разноцветной вспышкой тянуться в сторону, то вместо слов выходил лишь хриплый, прерывистый звук будто иглу поставили на сломанную музыкальную пластинку. Сердце ёкнуло со слабой, безумной надеждой. Неужели это и вправду всего лишь сон? Чудовищный, гиперреалистичный кошмар, от которого вот-вот предстоит проснуться в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. ★★★ Словно через толщу мутной речной воды, до него донесся чей-то голос сдавленный, прерывистый, с плохо скрываемыми рыданиями. Кто-то звал его по имени. – Ки Хун, пожалуйста, проснитесь... – голос прорывался сквозь воду, становясь всё громче и отчаяннее. – Наконец-то, господин... Вы не приходили в себя, я з-звала вас, но вы не слышали... я так испугалась... Он заставил веки разомкнуться. Перед ним, в хорошо освещённой комнате, возникло её лицо. Длинные волосы, спутанные и растрёпанные, спадали вдоль её лица и мелко трясущихся плеч. Глаза были красными, раздражёнными от солёных слёз, и сильно опухли. На щеках блестели свежие, мокрые дорожки. Мир всё ещё плыл. Это была та же комната что и в кошмаре. Давящая тяжесть хоть и не ушла, но немного притупилась, уступая место дрожи в коленях и оглушительной тишине. На удивление, кроме них в комнате больше никого не было. Деревянный стол, накрытый красной скатертью, стоял нетронутым. На нём аккуратно расставлена та же посуда, но чашки для чая были пустыми, а стулья ровно задвинуты. Значит, ещё никто не садился за него. В голове, словно набат, бился один-единственный вопрос, требующий молниеносного ответа для его же спокойствия. Но всё, что его ещё останавливало это страх снова увидеть тот же самый ужас в её глазах. Он боялся её напугать. – Чун Хи... – его голос всё ещё звучал хрипло и непривычно. – Скажи... Твой живот на месте ? Он не мог задать прямой вопрос. Не мог выговорить «ребёнка». Его взгляд, дикий и незащищённый, впился в неё, выискивая малейшую ложь. – Д-да на месте, почему вы спрашиваете ? – чутли не визге произнесла девушка, явно напуганная таким странным вопросом. – Почему вы спрашиваете такое ? Времени ответить она ему не дала, будто последние слова были брошены больше для самой себя, чтобы заглушить нарастающую панику. – Мы связанные... Это вообще нормально?! – её шёпот сорвался на высокую, истеричную ноту. – И почему тут только мы? Господин, мы связаны! Может, мы сможем как-то перегрызть эту верёвку? Она... она не кажется такой прочной! И она действовала, не дожидаясь его одобрения. Резко опустив голову, она вцепилась зубами в грубую верёвку, связывающую её запястья. Она была словно загнанный зверь, разрывающий путы её голова металась вправо-влево с дикой, отчаянной силой. Зубы скрипели, слюна смешивалась с кровью появившиеся на дёснах, но она не останавливалась, захватывая то меньший участок, то больший. И у неё получилось. С тихим, но победным хрустом волокон первая рука дёрнулась и освободилась. Она замерла на секунду, тяжело дыша, с расширенными от неверия и адреналина глазами, глядя на свое освобожденное, дрожащее запястье, исчерченное красными полосами. Она замерла на секунду, тяжело и прерывисто дыша. Её грудь вздымалась, а глаза, расширенные от неверия и адреналина, были прикованы к освобождённому, дрожащему запястью, исчерченному алыми полосами. Резко взметнув голову вверх, она встретилась с ним взглядом. В её глазах пылала дикая, почти безумная надежда на спасение и ликующий восторг и его собственные глаза в ответ наполнились тем же огнём, отражая её победу. Не теряя ни секунды, её свободная рука рванулась к столу, схватила одну из дорогих фарфоровых тарелок и с размаху ударила ею об край стола. Хрупкий фарфор взорвался с оглушительным, звенящим треском. Осколки, острые и сверкающие, разлетелись веером во все стороны, а пронзительный звук, подобный крику, ударил звуковой волной о стены огромной гостиной, эхом разносясь по всему дому. Самым большим и острым осколком, который её трясущаяся рука смогла удержать, она принялась яростно пилить верёвку на втором запястье. По её надкушенным губам струилась алая кровь, смешиваясь с солью слёз и каплями пота. С помощью острого края дело пошло куда быстрее. В её невинных глазах, ещё секунду назад полных ужаса, теперь плясали победные блики дикой радости. Наконец, волокна с хриплым шелестом разошлись, и ее руки дёрнулись, освобождённые. На нетвёрдых, подкашивающихся ногах она приподнялась, опираясь ладонями о столешницу. Медленно, шатаясь, подошла к мужчине и вцепилась одной рукой в его рубашку, сплетая свои дрожащие пальцы с его пальцами, сжимая их в отчаянной попытке найти опору и хоть каплю успокоения. Казалось, его освобождение длилось вечность. Сердце бешено колотилось в груди, заходясь в треморе от адреналина и едва уловимой, но всё ещё живой агонии. Свобода была так близка, что отзывалась во всём теле огненной болью и сладким, почти невыносимым головокружением. – Ммм, хотите сбежать? Но мы же даже не начали... – ледяной голос в перемешку с напускной обидой прорезал воздух. Оба разом подняли взгляд, застыв на месте. В проёме двери, словно возникшие из ниоткуда, стояли Вербовщик-водитель и Ин Хо. Тот, что повыше и тоньше, улыбался своей приторной улыбкой, его глаза блестели в предвкушении нового «шоу». Тот, что пониже, но массивнее и жилистее, смотрел на них с плохо скрываемым раздражением. Его грубые руки медленно сжимались в кулаки, твёрдый кадык дёрнулся, сглатывая ярость. – Ки Хун, – Ин Хо сделал шаг вперёд, его голос прозвучал почти разочарованно. – Ответь. Я же предупреждал: тебе следовало убрать её своими руками. Чтобы мне не пришлось разбираться с этим самому. – Она ничего не сделала! – голос Ки Хуна сорвался на хриплый крик, но в нём уже не было страха, только ярость. Запястья горели освобождением, он лихорадочно потирал их, разгоняя застоявшуюся кровь, готовясь к защите, к драке. Глаза налились кровью. – Зачем ты всё это делаешь? Чего ты хочешь?! В его руках, сжимавших окровавленный осколок который он вырвал из рук напуганной девушки, наконец-то почувствовалась долгожданная свобода горькая, острая и готовая к бою. – Хочешь подраться? – прозвучало вопрос. Ин Хо с холодной, почти ленивой ухмылкой стал закатывать рукава своей стильной тёмно-синей рубашки. Ткань мягко шуршала, обнажая покрытые сетью шрамов предплечья. Он расстегнул первые три пуговицы, открывая вид на мощную шею и ключицы. В каждом его движении была неподдельная, хищная уверенность. – Будь по-твоему, – его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. – Вот только сможешь ли ты защитить того, кто тебе так дорог сейчас? Ведь до этого... у тебя ни разу не получалось. Эти слова ударили больнее любого кулака. Они вскрыли старую, гноящуюся рану, лишив ярости её силы и напомнив о каждом прошлом провале, каждом лице, которое он не сумел уберечь. Слова Ин Хо повисли в воздухе, отравленные ядом правды. Они вонзились в Ки Хуна, как лезвие, пытаясь вытравить последние остатки силы. На миг в его глазах мелькнула знакомая тень призрак былых поражений, тех, кого он не смог спасти. Его взгляд, налитый кровью, встретился с насмешливым взором Ин Хо. Но теперь в нём не было и тени сомнения. Только холодная, обжигающая ярость и стальная воля. – я постараюсь... Ин Хо медленно, почти лениво, хлопнул в ладоши, и звук этот был похож на выстрел в гробовой тишине. – Не сомневаюсь.– его голос стекал, как мёд, смешанный с опаснейшим для жизни ядом. Он сделал ещё один шаг вперёд, и его тень накрыла их обоих. – Я в тебе никогда не сомневался. Именно поэтому, мне не терпится увидеть, как ты снова проиграешь самому себе. На этот раз на её глазах. До ушей доносился оглушительный стук собственного, обезумевшего сердца. Сердце отбивало баробанную дробь, создавая чудовищное эхо в собственных ушах; вены по всему телу гудели, будто неистовой, бурлящей лавой, откликаясь в руках и ногах неконтролируемой дрожью. Волна страха накрыла с головой, смывая былой пыл. Если раньше этот мужчина был всегда где-то там, не рядом, неосязаем, то сейчас он тут, в одной комнате, и тот, казалось бы, готов драться с ним? И тут его будто подменили: прежний он, пугливый, скользкий и растяпливый Ки Хун, вернулся как нельзя кстати. Мозг во весь голос орал: «Скажи, что ты просто перегнул палку!», «Ты просто заволновался!», в конце концов: «Прости, мужик, я погорячился!». Но стоило обернуться, как он увидел глаза девушки, которые были наполнены неиссякаемой решимостью и пылающей силой, верой в него. Нежные пальцы сильно сжимали его руки чуть выше локтя. И тут она заговорила, тихо, на грани слышимости, говорила так чтобы наверна только он смог услышать еë. Она шептала, что ради разговора они пришли в этот дом, на эту встречу. Что не обязательно вступать в бой, нужно попробовать поговорить, усыпить бдительность. Чем больше она говорила, тем дальше они отходили, благо большая комната давала им такую возможность. И вот они уже замерли в противоположном углу. Словно дикие рыси, скользили их ступни по безупречно начищенному паркету. А те двое мужчин и не думали начать контакт первыми. Стояли. Смотрели. Впитывали каждый звук, каждый жест. Их взгляды были жадными, словно у торгашей, чуящих лёгкую добычу. Поза Ин Хо больше не выдавала прежней напряжённости: плечи опустились, руки нырнули в карманы брюк, ноги уверенно сменили стойку на более расслабленную. Но взгляд… Взгляд оставался прежним преследующим, контролирующим, несмыкающимся. Он двигался по изгибам его нескончаемых мыслей, выжидая. И тут хрупкая девушка, положив руку ему на плечо, встала впереди него. Её дыхание было громким по крайней мере, так казалось ему. И она заговорила. – Господин Ин Хо, – её руки сжались в кулаки, – мы пришли поговорить. Вы и сами прекрасно это знаете. Мы не хотели сбегать или кому-либо навредить. Но вы связали нас, и у нас просто не было иного выбора, кроме как выбраться, потому что мы напугались ! Её взгляд блуждал по всей комнате, избегая самого мужчины того, кого они предполагали владельцем этого дома. Ки Хун будто окаменел, ощущая своё тело чужим, а себя лишь бледной тенью прежнего. За эти короткие минуты он тысячу раз пытался убедить себя, что всё это происходит не с ним. Что никакого таинственного мужчины на дорогой машине нет, никакой беременной девочки, никаких этих чудовищных, ломающих психику игр. Что тогда он не лишился работы, не довёл семью до края пропасти и уж точно не спустил всё в азартных играх. Всё можно было оборвать на корню, но он верил, что один крупный выигрыш решит все проблемы. Он съедал себя заживо это саморазрушение нарастало, становясь всепоглощающим. Он терзал и без того израненную душу. Он мысленно выл, моля о прощении, но неприкаянные тени из прошлого вцепились в его сознание мёртвой хваткой. Громкие, размашистые хлопки, будто выстрелы, выдернули его из оцепенения. Он инстинктивно сжался, пытаясь, подобно песку, просочиться сквозь щели пола и стать незримой тенью. Его взгляд наткнулся на ублюдка: тот, заливаясь задорным смехом, хлопал в ладоши, а высокомерно закинутый подбородок кричал о его абсолютной уверенности. – Неужели твой героизм уже иссяк? Спрятался за юбкой, а она… она лишь рада за тебя заступиться. Не стыдно, дорогой? – Растянув руки в примирительном жесте, он будто звал к объятиям. – Идём ко мне. Я обниму и пожалею тебя. – Он не боится, как вы не понимаете...! Но её слова были резко перерублены грубым, словно лезвие, голосом, повелительным и не терпящим возражений. – Заткнись. – Голос Ин Хо прозвучал обманчиво тихо, но каждый слог был отточен как бритва. – Я же предупреждал Ки Хун: она действует мне на нервы. Ещё одно слово и я размажу её как букашку об стенку этого дома. – его взгляд, пылающий странной нежностью, скользнул по Ки Хуну. И тут он, Ин Хо начал приближаться. Каждый его шаг заставлял их отступать, пока его собственная спина не уперлась в стену, жалкая преграда. Руки похетителя, сильные, с вздувшимися тёмными венами, с силой обрушились на стол. И тут, будто в порыве самоуничижения, его взгляд упал на собственные ладони тонкие, почти...изящные? с бледной кожей, сквозь которую проступали сине-зелёные жилки. На его руках почти не было волос, лишь мелкие белые шрамы. Тишина повисла густая и тяжёлая. Взгляд Ин Хо, гипнотизирующий и бездонный, не отпускал его. Казалось, эти глаза видят насквозь всю его жалкость, весь страх, каждую предательскую дрожь в плечах, которые он безуспешно пытался сжать, чтобы остановить тремор. И тогда Ки Хун понял. Понял, что его трясёт не от страха перед болью или унижением. Его трясло от стыда. Стыда за то, что он, взрослый мужчина, позволил ей встать между ним и его демонами. Стеклянный взгляд Ин Хо, казалось, просверливал в Ки Хуне дыру. Медленно, с ленивой грацией хищника, он перевёл его на Чун Хи. На ту самую, что всё ещё вцепилась в его руку мёртвой хваткой, заслоняя собой. Заслоняя его. – Отойди, – голос Ин Хо был тих и ласков, как мурлыканье сытого кота. –Девочка, не порти мне вечер. Твоё представление закончено. Она дёрнулась, собираясь что-то возразить, но Ин Хо сделал шаг. Один единственный шаг, от которого воздух в комнате, кажется, загустел. Чун Хи инстинктивно вжала голову в плечи, но с места не сдвинулась. Ки Хун смотрел на это. На её трясущуюся спину, закрывающую его от мира. На её пальцы, впившиеся в его руку до белых костяшек. И стыд, который он ощущал мгновение назад, трансформировался во что-то другое. В холодную, звенящую пустоту. В точку невозврата. – Чун Хи, – сказал он. Голос прозвучал хрипло, чуждо, но твёрдо. Она обернулась к нему, в её глазах плескалось неверие и паника. – Но... – я кое-что придумал, – повторил он уже мягче ей на ухо, – Я сам. Она подчинилась. Её руки безвольно повисли вдоль тела. Ки Хун шагнул вперёд, оставив позади стену, к которой был прижат. Осколок фарфора в его руке дрожал крупной дрожью, выдавая его с головой, но взгляд был устремлён прямо в глаза Ин Хо, без попытки спрятаться. Ин Хо вопросительно изогнул бровь. Его забавляла эта перемена. – О, какие люди... Вернулся? – протянул, – Решил всё-таки принять моё предложение и подраться? – Нет, – голос Ки Хуна сел, но он прочистил горло и продолжил, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание. – Мы поговорим. Ин Хо рассмеялся. Коротко, каркающе. – Ты забываешься, дорогой. Здесь правила устанавливаю я. – Нет, – снова повторил Ки Хун. Осколок в его руке дрожал всё сильнее. – Сейчас правила буду устанавливать я. Или ты меня выслушаешь, или... Он замолчал, чувствуя, как слова застревают в горле колючей проволокой. Но нужно было сказать. Ради неё. Ради той, что стояла сзади. – Или что? – в голосе Ин Хо пробежал смешок. Игра в доброго хозяина заканчивалась. – Ты порежешь меня этой стекляшкой? Давай, попробуй. Я даже не буду сопротивляться. Мне интересно, на что ты способен, когда зол. – Я убью себя, – выдохнул Ки Хун. Тишина, повисшая в комнате, стала абсолютной. Даже Вербовщик, стоявший в дверях, кажется, перестал дышать. А глаза широко расширились. Ин Хо замер. Его лицо превратилось в маску, лишённую эмоций. Только желваки на скулах заходили ходуном. – Что ты сказал ? – переспросил он очень тихо. – Ты слышал, – Ки Хун сглотнул. Горло саднило, во рту было сухо, кусок острого стекла прижался к горлу, надавливая, как по пальцам тут-же побещал ручаек крови. – Тебе нужен я...зачем не знаю, но нужен. Тронешь её, и я найду способ. Стена. Осколок. Петля. Ты же видел мои руки. – Он поднял дрожащие от нервозность конечность, руков лонгслива пополз вниз открывая вид на многочисленные порезы на руке. – Я давно уже готов. Меня ничего не держит в этом мире. Кроме неё. Он кивнул назад, туда, где стояла оцепеневшая Чун Хи. – Она для меня всё. Она как дочь. Понимаешь? Не любовница, не забава. А дочь. Единственный человек, из-за которого я ещё не размозжил себе голову об кафель. Тронешь её и ты меня потеряешь. Навсегда. Я просто вскроюсь. И ты останешься ни с чем. Он говорил, и слова лились сами, будто их кто-то диктовал. Будто тот, другой Ки Хун, что прятался глубоко внутри, наконец взял управление на себя. Ин Хо молчал. Долго. Очень долго. Его чёрные глаза, буравили Ки Хуна, пытаясь найти брешь, попытку блефа, намёк на игру. Но там, в расширенных зрачках его жертвы, не было ничего, кроме ледяной решимости. И тогда Ин Хо понял. Это не шантаж. Это правда. Он медленно, с видимым усилием, убрал руки со стола. Его плечи, только что напряжённые для броска, опустились. Он провёл ладонью по лицу, стирая с него выражение хищной готовности, и вдруг... улыбнулся. Но это была не прежняя сладкая, ядовитая улыбка. Это была кривая, странная усмешка. Смесь раздражения и уважения. – Хорошо, Ки Хун, – сказал он наконец. Голос звучал устало, – Ты выиграл этот раунд. Ки Хун не поверил своим ушам. Он ждал подвоха, удара, насмешки. – Она останется жива, – продолжил Ин Хо, и каждое слово падало в тишину, как тяжёлый камень. – Она будет твоей... дочерью. Я не трону её. Чун Хи всхлипнула где-то за спиной, но Ки Хун не обернулся. Он смотрел на Ин Хо, боясь моргнуть, боясь, что все может изменить за долю секунды. – Но, – Ин Хо поднял указательный палец, и в этом жесте было что-то до жути педагогическое, – теперь моё условие. Она остаётся здесь. С нами. Или же, покинет этот дом на всегда, живой разумеется. А ты, будешь делать то, что я скажу. Будешь говорить когда я скажу. Ты будешь молчать и терпеть, – его голос упал до шёпота, но в нём явственно слышалось обещание ада. Ки Хун почувствовал, как земля уходит из-под ног. Торг оказался хуже, чем он думал. Он спас ей жизнь, но обрёк её на роль безмолвной свидетельницы, а себя на роль раба. Он медленно, с нечеловеческим усилием, повернул голову и посмотрел на Чун Хи. Её лицо было белым как мел, на глазах блестели слёзы, но она смотрела на него. Прямо. Не отводя взгляда. И едва заметно мотала головой. "Не соглашайся". "Мы что нибудь придумаем". Ки Хун перевёл дыхание. Осколок в его руке дрожал всё так же сильно. Он разжал пальцы, и фарфор со звоном разбился об пол, рассыпавшись на ещё более мелкие кусочки. – Но ты обеспечиваешь ей ту жизнь, которую она захочет, – выдохнул он. Ин Хо довольно кивнул, будто учитель, похваливший ученика за правильно решённую задачу. – Вот и славно. А теперь, – он хлопнул в ладоши, возвращаясь в роль радушного хозяина, – предлагаю продолжить наше чаепитие. Ган Ю, будь добр, позови горничную пусть принесет новый чай. А это, он озадаченно кивнул на осколки и куски верёвок, – тоже пусть уберет. Неряшливо как-то вышло. Вербовщик бесшумно скользнул выполнять поручение. Ин Хо подошёл к столу, отодвинул стул и сел, жестом приглашая их последовать его примеру. – Садитесь, дети мои. Ки Хун, чувствуя, как ноги налились свинцом, сделал шаг к столу. Его рука сама собой потянулась назад и наткнулась на ладонь Чун Хи. Она сжала его пальцы. Крепко. Изо всех сил. И в этом пожатии была не её слабость, а его сила. Они сели за стол напротив друг-друга. Чай ещё не принесли, но пир уже начинался. Совсем другой. Без жареных младенцев, но от этого не менее пугающий.