Отражение со дна колодца

Драконье логово дохнуло тяжёлым, но отрадно-знакомым запахом дыма. Здесь, в глухой тишине, объятой жаром, идущим от самых стен, Дейемон, наконец, чувствовал умиротворение, несмотря на то что Караксес был далеко — они приняли решение не брать драконов с собой. Здесь был его настоящий дом, единственное, что не переменилось. Рейенира верно сказала, замок сделался чужим для них, все в нем словно желало избавиться от них, пришельцев, покинувших его на долгие годы. Минувший день оставил смуту у Дейемона на душе: его царственный брат умирал, а Хайтауэры и их потомство, словно пауки, оплели Красный замок удушливыми, мнимо-благочестивыми сетями, явно намереваясь прибрать власть к рукам. Пир примирения не изменил их вражды, да и мог ли? Только мягкое сердце Визериса было способно в это поверить. В отдалении раздался требовательный рык. Дейемон узнал Вхагар. Свирепая красавица. Входя в возраст, Сиракс становилась похожа на неё, впрочем, Рейенира всякий раз спорила, когда он замечал ей это. Он давно не видел ее, должно быть, в последний раз на похоронах Лейны. Старейшая из драконов, она могла бы достаться его дочери, но малыш Эйемонд поспел быстрее. Удивительная смелость — или столь же восхитительная глупость. Тем не менее, и то и другое сделали его драконьим всадником, а не грудой горелого фарша. Дейемон медленно пошёл на зов драконницы, но был остановлен другим звуком. Из темноты коридора к нему приближались шаги. — Вы что-то потеряли, дядя? — спросил резкий голос, обладатель которого, к неудовольствию Дейемона, узнал его первым. — Я бы не советовал вам подходить к Вхагар, нынче она не в настроении. Бледное, острое лицо Эйемонда выступило из тьмы, освещённое факелом в его руке. Он приблизился, но шаги были по-прежнему не слышны. Лишь серебро волос тускло блестело в полумраке. — Неужели? — Дейемон усмехнулся. — У старушки что ни день, то гроза. Таков уж нрав. По зубам ли всаднику? — У тех, кто сомневался, был шанс убедиться. Эйемонд смотрел на него с той же дерзостью, что и на пиру. Дейемона это и злило, и забавляло в одно время, он невольно вовлекался в их словесный поединок, испытывая легкий ленивый азарт. — И во многих битвах удалось показать свою доблесть? — он заметил высверк злости во взгляде молодого принца, так вспыхивала сталь, поймав на свою гладь ослепительный солнечный свет. — Вы услышите о них, дядя. Не все готовы довольствоваться пределами Блошиного Конца. Вытащить бы язык у мальчишки изо рта и посмотреть, не жало ли вместо него. Интересно, чего он добивался, играл ли словами, подобно Деймону, или же впрямь намеревался найти и ударить в больное место. Самонадеянное летнее дитя, ему невдомек, что боль Порочного принца погребена в колодце столь глубоком, что до дна не дотянуться вовек. Он и сам старался не заглядывать в ту беспощадную тьму, в безумие первобытного хаоса. Но чувства, которые мальчишка пробуждал нём, были прямиком оттуда — со дна. — Меч у тебя и вполовину не такой длинный, как язык. — Я мог бы доказать вам обратное, если достанете свой. Дейемон расхохотался, и глухое эхо гулко пронеслось под сводами Логова. Ему понравилась та дразнящая неоднозначность, что вдруг возникла между ними. Что провокация, брошенная на пробу, задела мальчишку и заставила показать зубы. Рука его проворно скользнула под дублет, где, судя по всему, прятал тайные ножны. Он был посмелее в присутствии короля и своей матушки. Дейемон пристально посмотрел на племянника. Ему вдруг стало интересно, что если пустить Эйемонда на глубину, дать соприкоснуться с тьмой у себя внутри — выдержит ли? Даже Рейенире он не позволил этого, не потому что не доверял, но потому что берёг. Рейенира была его душой, той ее частью, что тянулась к свету, опорой, на которой держался мир и всем, что он в этом мире любил; Эйемонд же — отражением, смотрящим на него со дна колодца. — Отец не учил тебя осторожности? — принц снисходительно усмехнулся. — Особенно, с теми, кто сильнее тебя. Тень пробежала по лицу Эйемонда в неверном свете факелов, впрочем, он легко совладал с собой. Лишь единственный глаз снова полыхнул опасным блеском. — Отец не слишком внимателен к своим детям, — он многозначительно улыбнулся. Намёк был весьма прозрачен, как и его недавнее заявление на пиру. Хайтауэрская королева воспитала славного охранника чужих постелей, себе под стать. Однако Дейемон подозревал, что отнюдь не излишняя праведность возбуждала в нем заботу о законнорожденности сыновей Рейениры. Он не верил в мораль, благочестие и прочую лицемерную чепуху, которая давала никчёмным людям почувствовать, будто в них есть нечто значимое. Зато прекрасно знал, что кровавый долг не забывается никогда. А уж если в деле замешана власть… Был здесь некий надрыв, иссекший нутро и становящийся с годами только глубже; как некогда, должно быть, нарывала рана, оставшаяся на месте утерянного глаза, так и надрыв внутренний гноился и болел, пробуждая слепую, яростную злобу. Дейемон все знал о ней, этот гадкий вкус ни с чем не перепутать, даже если зарыть ее на самое дно. Запустить бы туда руку по самый локоть, в самые недра этой сочащейся раны, чего там только не нащупаешь… — Ты был дерзок сегодня на пиру. Не будь ты принцем, тебя бы обвинили в измене за твои слова, — заметил Дейемон словно бы между прочим, не пугая, но предупреждая — с Веймондом Веларионом он так не церемонился. Разница заключалась в том, что сейчас ему было интересно, как мальчишка станет обращаться с его предупреждением. Эйемонд проницательно улыбнулся, угроза не укрылась от него. Он и впрямь был немного умнее своего старшего братца. — И вы бы казнили меня? — но по юности лет ещё пребывающий в иллюзии собственного бессмертия — качество, которое осознаешь лишь утратив его. — Не сразу. Дейемон сделал шаг навстречу племяннику, чтобы видеть, как изменится выражение его наглого лица, как самодовольство покинет единственный глаз. Посмотреть, отступит он или нет. Эйемонд не пошевелился, но бледные губы его, чуть приоткрытые, больше не усмехались. Ещё шаг. Когда Дейемон занес руку, мальчишка все же дёрнулся. Почти нежно принц дотронулся алой полосы шрама, рассекавшего его лицо. Кожа, зарастившая рану, была грубой и горячей, словно под ней пульсировало пламя. Эйемонд вздрогнул, будто прикосновение по-прежнему причиняло ему боль. Дейемону хотелось бы знать, так ли это на самом деле. Горящий взгляд мальчишки яростно мерцал в темноте, скрещиваясь с его, казалось, он способен испепелить и кусок вареной кожи, что прикрывал изуродованный глаз. Что у тебя под повязкой, уж не твой ли главный страх? — Вы не посмеете, — хрипло промолвил Эйемонд, имея в виду не то это конкретное намерение, не то плоскость, в которую переходила беседа дяди и племянника. Впрочем, Дейемон не до конца был уверен — в тот момент — что у мальчишки есть потенциал для этого. Ему доставляло удовольствие терзать его, но ради чего — он решит после. — Я заставил тебя прикусить язык, не так ли? — шепнул ему Дейемон, по-прежнему крепко удерживая его лицо. Эйемонд неожиданно вновь усмехнулся. — Вы, кажется, путаете меня с принцессой Рейенирой, дядя, на нее, полагаю, действуют пошлые заигрывания в темноте. — Можно подумать, принцесса занимает все твои мысли. Это мне понятно, — с ласковой улыбкой отвечал принц, но ласка эта не вязалась с тем, что вторая рука его легла на шею мальчишки, сжав ему трепещущее горло. Плотно сжатые губы Эйемонда вдруг раскрылись — словно ему стало мало воздуха. Дейемон собственной кожей ощущал его горячее сбитое дыхание, жар этот передался и ему, заставив кровь отхлынуть от головы. — Уж не хочешь ли ты оказаться на ее месте? — выдохнул он прямо в приоткрытый рот племянника. — Или на месте Веймонда Велариона? Эйемонд молча смотрел на него, и безумная искра играла на дне густо лилового взора. Он был Таргариеном до мозга костей, с хищным лицом и драконьими глазами, белый и тонкий до остроты, как серебряный клинок — все в нем говорило о Древней Валирии, в отличие от сыновей Рейениры. Он был красив, Неведомый его дери — как и всякий Дракон, но с каплей чего-то ещё. Вряд ли дело в крови Хайтауэров, суть инаковости заключалась в его природе, перекроенной, собранной заново волею судьбы. Змеиные губы его улыбались — снова. — Чему ты смеешься? — Дейемон ослабил хватку на его горле, и в тот же миг в спертой тишине логова раздался крик: — Вхагар! Dracarys! Драконница отозвалась низким предупредительным рыком, а после полумрак разорвал ослепительный всполох огня. Жар охватил их обоих, Дейемон почувствовал, как сразу же взмокла спина и лоб. — Вхагар! — воскликнул Эйемонд снова, и та повела вслед за окриком громадной шипастой головой. Дейемон поспешно зажал ему рот. — Заткнись! Думаешь, дракон — это игрушка?! — зашипел он, глядя в смеющийся глаз Эйемонда, чей быстрый влажный язык вдруг мазнул его ладонь, заставив отнять руку. Он медленно облизнулся, спиной отступая назад, ближе к тому месту, где была прикована Вхагар. — Я думаю, что с удовольствием посмотрю, как ты будешь гореть, дядя. Какая бравада. Мальчишка, безусловно, храбрился, но Дейемон подозревал, что отчасти тот говорил правду. Маленький безумец. Он представил, как ставит его на колени, заводит связанные руки за спину и бьет по лицу до тех пор, пока эти бледные щеки, наконец, не зальет алым, а на разбитых губах — пусть смеющихся, но шало раскрывшихся, как теперь — выступит кровь. О, Эйемонд мог бы заставить его гореть — но только если сгорит вместе с ним.