Отражение со дна колодца

Увиденное сразу заставило нечто темное шевельнуться у Дейемона в груди. Это чувство застало его врасплох. Признаться, он не гнушался и мальчиков в постели, но Эйемонд был не из их числа. Шлюха должна быть смазливой, с округлой задницей, которую так и тянет огладить и использовать по назначению, а не изувеченной и костлявой до того, что боишься порезаться, ненароком дотронувшись. Принц вовсе не имел твердого намерения бесчестить племянника таким образом, скорее, застигнуть в уязвимом положении, когда тот сочтет себя в безопасности — и уж тогда как пойдёт. Но теперь мальчишка лежал перед ним обнаженный, ослепительно белый на красном шелке простыней. На нем оставалась лишь повязка, закрывающая левый глаз. Серебряные волосы рассыпаны по подушкам. Руки крепкими узлами привязаны к изголовью кровати, он не смог бы пошевелить ими, даже если бы захотел. Дейемон сглотнул. Эйемонд взирал на него почти с ужасом, от которого сладко посасывало под ложечкой. — Племянник, — издевательски приветствовал его Дейемон, откидывая капюшон и сбрасывая с себя опостылевший плащ. Он уже получил, что хотел, но теперь ему было недостаточно этого. — Дядя, — прошептал Эйемонд, голос у него дрогнул и прервался. Дейемон приблизился, не сводя взгляда с его исказившегося лица. Грудь мальчишки тяжело вздымалась, возбуждение, которое владело им прежде — госпожа Сильви, судя по всему, разогрела его прежде, чем связать — быстро опадало. Высвободиться из пут он не пытался, будто знал доподлинно, что это бесполезно. Потому что сам велел связать себя именно так. Дейемон опустился рядом с ним на кровать, разворачивая к себе за подбородок, который мальчик больше не пытался нагло задирать в его присутствии. — Знаешь, я не ошибся в тебе. Эйемонд хранил упрямое молчание, лишь въедаясь в него яростным взглядом. На столе рядом с кроватью стоял кувшин и два позолоченных кубка. Дейемон налил вина в один из них и поднес к плотно сомкнутым губам племянника. — Открой рот, — велел он. Но мальчишка был упрям и скорее бы дал перерезать себе горло, чем покорился ему теперь. По крайней мере, он так думал. К его несчастью, Дейемон отменно умел убеждать. К концу этой ночи Эйемонд с радостью откроет рот по его приказу, может быть, не для одного лишь вина. — Открой рот и выпей со мной, племянник, — повторил Дейемон со всей нежностью, на какую был способен. Мертвым было известно, что самое страшное он делал тише всего. — Или я найду способ сделать это сам. — Найдите себе шлюху и выпейте с ней. Если та, что ждёт тебя в замке, уже надоела, — выплюнул Эйемонд, зло усмехаясь. Он продолжал играть с ним, показывая свое ядовитое жало, будто ни капли не боялся, что Дейемон мог сделать с ним за это. Тот не отнял руки от его лица и, когда Эйемонд на миг забылся, наслаждаясь собственной остротой, крепко перехватил его за челюсть, с силой разжимая ее. Мальчишка забрыкался, забился в путах, как пойманный в капкан зверь — напрасно. Дейемон влил вино в его послушно раскрывшийся рот. Горло вздрогнуло от натужного глотка. Было заметно, как сбилось его дыхание в попытках удержать кашель. Панцирь сходил, обнажая беззащитное нутро — до чего сладкое зрелище. Каково будет оказаться внутри, когда он станет также нежно трепетать, хватая ртом воздух и быстро сглатывая?.. Дейемон почувствовал, как пах наливается тяжестью, хотя прежде сомневался, что Эйемонд вызовет в нем что-то, кроме желания указать место зарвавшемуся племяннику. Нередко ему случалось путать злость и возбуждение, грань была слишком тонкой, потому что одно почти всегда являлось частью другого. Но что принц знал наверняка, так это то, что ему нравилась сегодняшняя ночь, обещавшая ещё столь многое… Он вновь дотронулся шеи Эйемонда, белой и длинной, точно просившей взяться за нее покрепче. Сжимая до тех пор, пока все его нутро не забьется в руках, давая явственно ощутить пульсацию чужой жизни. Дейемон перевел взгляд на лицо племянника, нервное, вопрошающее о том, чего боялся сказать вслух; милосердием будет помочь ему. — Боишься, что я тебя трахну, Эйемонд? — прошептал он, наблюдая за тем, как кровь прилила к щекам мальчика. Он смотрел на него с ненавистью, кусая бледные губы. Унижение мучило его куда сильнее, чем страх. Стерпеть боль Эйемонд был в состоянии, но не сознание того, что он позволил кому-то причинить ее. Если бы он стал умолять, Дейемон, быть может, отпустил бы его. Развязал бы веревки, дал одеться и уйти отсюда, не преследуя и не вспоминая о нем. Быть может… Но Эйемонд лежал перед ним молча, не шевелясь и не зажимаясь, слишком упрямый, чтобы признать свою слабость. Лишь мурашки разбегались по его голым худым ляжкам. — Ты мне позволяешь? — Дейемон не скрывал издёвки. Эйемонд поморщился, стыд душил его, но прекратить игру значило сдаться, чего он был не намерен делать, даже раздвигая ноги против своей воли. — А вы спрашиваете моего дозволения? — вымолвил он хрипло. — А что если я его не дам? — Дашь, — возразил Дейемон и поцеловал его так, как, наверняка, тот не смел и просить свою шлюху. Подобным образом целовал он тех, кого в следующие несколько минут уже брал так, как ему заблагорассудится. Мальчишка мог думать на сей счет что угодно, принца мало это заботило. Но они оставались тверды, его губы, и сам Эйемонд, казалось, весь окаменел под ним. Целовать его было все равно, что пытаться обласкать одну из каменных горгулий Драконьего камня. Он не проявлял ни горячности, ни отвращения, не дергался и не уклонялся. Дейемон провел рукой вдоль его напряженного тела, холодного и жесткого, точно состоявшего из одних только жил и костей. В ответ Эйемонд лишь коротко выдохнул ему в рот, тут же снова замирая. — Ты трахался вообще хоть раз? Та шлюха, должно быть, умирает со скуки всякий раз, как ложится с тобой в постель, — раздраженно прошипел Дейемон, он привык, что его близость вызывала, по крайней мере, любопытство, но никак не равнодушие, не согласующееся с яростной энергией, которой горели его глаза. — Просто мне не интересно с тобой трахаться, Дейемон, — проговорил Эйемонд с торжествующим выражением, отбрасывая свое обходительное обращение на «вы». Словно, несмотря на всю унизительность своего положения, эта минута доказывала полное его превосходство над ним, Дейемоном. — Шлюха нравилась тебе больше? Особенно когда привязывала тебя к кровати, — поддел Дейемон с плохо скрываемой злостью. Но Эйемонд, почувствовав, видимо, свою силу, ничуть не смутился, напротив, совершенно успокоился, глаза его вновь увлеченно заблестели. — Я ее об этом попросил, — произнёс он с вызовом и снова воздел кверху свой проклятый подбородок. — А пользоваться буду я, — Дейемон небрежно намотал на палец прядь его волос, переливавшихся серебром на свету. Мальчишка проследил взглядом за его движением, но не отстранился. Вместо этого он продолжал нагло улыбаться. — Я не позволял. — А мне какое до того дело? — Ты сам сказал. Что я дам тебе позволение. А я не давал, — терпеливо пояснил Эйемонд, и Дейемон с досадой припомнил собственные недавние слова. Выходит, племянник поймал его. — Ты любишь ее, ту шлюху? — спросил он, чтобы снова обезоружить мальчишку и лишить его этой улыбочки. Дейемон практически не сомневался, что да, любит, и это было в одинаковой степени и любопытно, и жалко. Пусть бы вспыхнул, задетый, пойманный на этой маленькой непристойный слабости, такой очаровательный в своем стыде. Дейемон загнал его в ловушку, появившись здесь и внушив тем самым опасность, но Эйемонд каким-то образом догадался, что дядя не возьмет его силой. Не из благородства — не то чтобы принц гнушался воспользоваться юным телом, которое не в состоянии воспротивиться, он делал это походя, даже без особенного удовольствия, просто брал, что плохо приколочено, если представлялась такая возможность, — но лишь от того того, что взять Эйемонда теперь было бы слишком просто и не имело никакой ценности. Он, должно быть, пролежал бы под ним без движения, не издал бы ни звука, ожидая, пока все закончится. Это не стоило всей убитой на него ночи. Если бы он бился под ним, вырывался, кричал в приставленную к губам ладонь, в том был бы хоть какой-то азарт. Объезжать норовистых скакунов принц любил, но что делать с куском ледяного мрамора? Эйемонд смотрел на него в упор, и взор его прямо на глазах утратил всяческое выражение и сделался прозрачным, как вода. — Нет, — ответил он безучастно и опустил глаза. Это значило лишь одно. Дейемон попал в цель. Племянник солгал ему, а значит следовало продолжать давить в эту болезненную точку. — А она тебя, кажется, да. Знаешь ли ты, что она хотела обмануть меня? Войти сюда и помочь тебе, — доверительно сообщил Дейемон. Посмотри же на меня, думал он, и Эйемонд посмотрел, столь же ожесточенно, как прежде. Болтать и цепляться к словам он перестал. Они возвращались к тому, с чего начали. — Что она собиралась делать с тобой? — спросил Дейемон, поведя пальцем вдоль изгиба его шеи, отчего у Эйемонда по рукам рассыпались мурашки. — Что обычно делают шлюхи, — отрезал он, уклоняясь от прикосновения, теперь отчего-то смущавшего его. Эйемонд весь как-то подобрался, в лице появилось волнение, которое он изо всех сил старался спрятать. Дейемон на пробу продлил то лёгкое, почти нежное прикосновение до самого паха. Мальчишка глубоко вздохнул, руки, скованные веревками, напряглись. Он боролся с возбуждением, понял Дейемон и не сдержал плотоядной усмешки. — И часто вы трахаетесь так? — продолжил он, продолжая вести долгую линию через все тело Эйемонда, окончившуюся на другой стороне шеи. Племянник смолчал, но щеки его порозовели. Косые взгляды, бросаемые на Дейемона, сделались острее, словно он цеплялся за него, желая и одновременно остерегаясь встречи. Тот устроил ладонь у племянника на горле и пристально вгляделся в его единственный глаз. — Что ты чувствуешь, когда она связывает тебя и садится тебе на член? Эйемонд вытаращился на него, как на безумного, и несколько мгновений едва мог владеть собой. Дейемон уронил взор к низу его живота и с внутренним довольством отметил, что член у того начал, наконец, твердеть. Вот, чего ему хотелось по-настоящему, отдаться полностью чужой воле, доверить и свободу, и удовольствие другому, тому, кому он дозволил взять над собой верх. — Она смотрит на меня. Только на меня, — вдруг проговорил Эйемонд на валирийском, едва слышно, словно слова эти никогда не должны были быть произнесены вслух. Это откровение было ценнее его призывной теперь наготы. — И ты весь ее без остатка, — закончил Дейемон, тоже перейдя на язык их предков. Что-то как бы укололо его изнутри. Эйемонд вздрогнул и, посмотрев на него серьёзно, несколько даже несчастно, кивнул. Дейемону вдруг открылась часть горизонта его души, столь истерзанной, непонятой никем, даже семьей. Кроме госпожи в борделе на Шелковой улице. Он лег на кровать подле него и заговорил быстро, точно в горячке, до того вдруг пронзило его понимание и то сходство меж ними, что обнаруживалось в эту минуту столь явственно. Одиночество, отчужденность Эйемонда были и его, Дейемона, частью. И всегда, сколько себя помнил, он влачил один груз, одно желание, что подчас мучило и его самого. — Привязывая, она забирает у тебя ее, то, чего ты так жаждешь везде, кроме постели, — Я тоже этого жажду. Власти. Абсолютной. Эйемонд поморщился, будто от боли, и в голосе его зазвучал невесёлый смех: — В таком случае ты ошибся покоями. Тебе нужен Эйегон, даже искать не придется, наверняка, он где-то здесь. Вот, кого он ненавидел, быть может, наравне с Веларионами. Дейемон мог думать и говорить о Визерисе что угодно, но никогда, называя его имя, он не вкладывал в него столько презрения. Впрочем, в мальчишке могли говорить амбиции юности, весома Дейемону понятные. Об Эйемонде ему мало что было известно, но в том, что он сильнее и умнее своего старшего брата не сомневалась, должно быть, даже их мать. В конце концов, именно он стал следующим всадником Вхагар. Дейемон хотел бы быть честным с ним, но не использовать эту детскую вражду он попросту не мог. — Твой брат — пустое место. Когда он родился, в нем и то было больше значения, чем теперь, — сказал он с затаенной улыбкой, впрочем, сказанное им не шло в разрез со справедливостью. — Когда родился я, никто и не заметил. У меня бы даже дракона не было, если бы я не взял сам, — сварливо возразил Эйемонд. — Такова участь второго сына. Ты сам правишь своей судьбой. А не огрызаешься на родственников, как щенок, который рычит на тех, кто его поддразнит, — Дейемон не устоял от небольшого укола, на который Эйемонд отвечал сухим отрывистым смехом. — Ты пришел преподать мне урок воспитания, дядя? Это старые счеты. Я не забуду их, даже если мы… — он осекся, поняв, что со злости сболтнул лишнего. Дейемон оскалился. Он понял теперь, что нужно делать, чтобы владеть этим мальчиком безраздельно. Придется отказаться от того, чтобы хлестать его по лицу и драть, уткнув лицом в подушку, но сделаться нежным и чутким, говорить с ним о нем самом и трогать его там, где попросит — и тогда он, наверняка, позволит и первое. Принц снова взялся за прядь его волос, только теперь жест этот стал куда более интимным, ведь они лежали практически лицом к лицу. — Даже если я трахну тебя? — милостиво подсказал он. — Ты прав, это ничего не изменит. Но, надеюсь, я получу какое-никакое удовольствие и, может, не убью тебе после ещё одной такой выходки. — Я не боюсь твоего гнева, дядя, — Эйемонд бахвалился, но что толку, если при этом лицо его горело, как от пощечин. — Ты не знаешь моего гнева, мальчик. Чего ты боишься, так это получить удовольствие вместе со мной, — заметил Дейемон, продолжая играть с его волосами. — С чего ты взял, что можешь… — Эйемонд зашел было на новую тираду, но замолк, когда рука дядя вернулась на его тело. — Что делала Сильви, чтобы тебя возбудить? Как она касалась тебя? — Прекрати… — он задохнулся и сорвался на сдавленный шепот. Член его окончательно отвердел и потирался ему о живот. — Она трогала сразу внизу? Или может ещё где-то?.. Дейемон обвел пальцем контур маленького розового соска, потер вершинку, заставляя Эйемонда содрогнуться и прикусить губу. Он легко подразнил его соски, отгладил плоский твердый живот и впалые бока. Теперь мальчишка реагировал хорошо. — Хочешь потрогаю твой член? — Дейемон остановился на ладонь выше паха и не двигался, пока Эйемонд не кивнул, он был как во сне. Член у него оказался ладный и крепкий, с гладкой темной головкой, на которой быстро образовалась смазка. Дейемон провел по нему несколько раз и потянулся к завязкам собственных штанов, запуская руку внутрь. Было бы лучше, если бы мальчишка сам занялся его членом, но развязывать Эйемонда ему не хотелось. — Что она делает, чтобы заставить тебя кончить? — сжав его мужество в кулаке, прошептал Дейемон, склонившись к самому уху племянника. — Я не могу… — он отвернулся, впрочем, продолжая ерзать на кровати, чтобы ещё потереться членом о Дейемона. — Хочешь, я сделаю также? — он крепче сжал мальчишку, наверняка, причиняя ему боль. Эйемонд действительно тихонько застонал. — Скажи: да или нет. — Да, — выдавил он, в ответном шепоте его слышался надрыв. Дейемон привлек мальчика на бок, помогая ему перевернуться так, чтобы не повредить руки, и обнял за талию, поощряя к откровенности. В иных обстоятельствах терпение давно изменило бы ему, но не теперь. Он почти владел им, не только телом, но и всей его покалеченной душой. — Тогда расскажи мне. — Берет в рот мой член и… — он прерывисто вздохнул. — Вставляет пальцы… внутрь. — Тебе нравится это? Принимать что-то в себя? — Дейемон скользнул вниз по пояснице, задерживая ладонь на ягодицах. — Да. Эйемонд уткнулся головой ему в шею, член его прижимался к животу Дейемона. Представить это хотя бы час назад было решительно невозможно. У принца уже зубы сводило от желания вставить, но нужно было подвести мальчишку к той последней черте, где он станет скулить и жаться к нему, умоляя, наконец, овладеть им. Уж этого он никогда не забудет, даже если никогда более не ляжет с мужчиной. — Насколько глубоко она вставляет пальцы? — вкрадчиво проговорил Дейемон. Задница Эйемонда славно ложилась ему в руку. Тощая, но крепкая благодаря долгим часам в седле мальчишеская задница. И не менее славная дырка, которую он уже нащупал, но пока не пытался проникнуть внутрь. — Она… достигает чего-то внутри меня… Какой-то точки, — захлебываясь стыдом и возбуждением, отвечал Эйемонд. — И ты кончаешь? — Дейемон обвел кончиком пальца его вход. — Да, — обреченно всхлипнул мальчишка. Тогда Дейемон вновь осторожно развернул его на спину, огладил от шеи до напряженных бедер и стал раздеваться. Путаясь в застежках, сбросил рубашку, выпростался из штанов, что уже до боли натирали упиравшийся в них член, скинул сапоги… И тогда, полностью обнаженный, опустился на колени между бедер Эйемонда. — Я стану входить в тебя настолько глубоко, что ты все время будешь чувствовать эту точку. А потом возьмусь за твой член и не остановлюсь до тех пор, пока ты не выплеснешься. Готов? Эйемонд смотрел на него со страхом и упоением. Грудь нетерпеливо вздымалась. Он посмотрел вниз, на крупный, налитый кровью член Дейемона, и дрожь прошла по всему его телу. Но с бледных губ его сошло долгожданное: — Хорошо… — Ты позволяешь мне, Эйемонд? — переспросил Дейемон, не удержав голодной хищной усмешки. — Да, дядя, пожалуйста… Эйемонд послушно согнул ноги в коленях и, повинуясь движениям Дейемона, развел их так широко, как мог. Тот уже терся о него, примеряясь, чтобы войти, когда племянник снова остановил его. — Дядя, масло, — отрывисто попросил он. — Под подушкой. Пожалуйста. Дейемон и впрямь позабыл о том, чтобы подготовить его, но без должной смазки скорее всего порвал бы мальчишку. Под подушкой, на которую Эйемонд частично опирался, он действительно нашел небольшой бутылек с ароматным маслом. Вылив немного на пальцы, растер ему меж ягодиц. Скользким от масла указательным пальцем надавил на вход. Эйемонд весь сжался, но когда Дейемон обхватил другой рукой его член, быстро расслабился и вскоре принял сразу два пальца. Дейемон не спешил, не входил слишком глубоко до поры, а продвигаясь внутрь, замедлялся. Мальчику не должно быть больно, разве только самую малость с непривычки. Он примет его всего целиком, и когда это произойдет, Дейемон не слезет с него до тех пор, пока не изольется в эту тугую дырку, с трудом раскрывающуюся под его пальцами. Эйемонд начал постанывать, толкаясь бедрами, чтобы лучше насадиться. Тогда Деймон чуть ускорил движение руки и стал вставлять до упора, задевая пальцами то самое чувствительное место внутри него. От третьего пальца Эйемонд хотел было отстраниться, но Дейемон держал его крепко, приговаривая, чтобы он потерпел. Племянник застонал в голос, с члена у него сильно текло. Входило туго, и можно было представить, каково ему будет принимать член. Тем более, Дейемон не собирался с ним больше церемониться. С влажным звуком он вынул пальцы. Задница выглядела восхитительно, блестящий от масла вход припух и расширился, стенки трепетали и сокращались, обещая туго обхватить член. — Я сейчас трахну тебя, — предупредил Дейемон, тяжело дыша. Эйемонд замер, как тогда, когда вел себя, будто каменное изваяние. С отстраненным видом он наблюдал, как Дейемон смазывал маслом член, устраивался меж его ног… Головка уперлась в него, тараня, дальше не шло. — Нет, — хрипло произнёс Эйемонд, инстинктивно вжимаясь в изголовье кровати. — Седьмое пекло, — прорычал Дейемон сквозь зубы, резко вынимая из него. — Если ты думаешь, что я остановлюсь теперь… Я сделаю это, даже если придется порвать тебя. Ему не верилось, что этот испуганный мальчик и тот насмешливый ублюдок, что из дерзости облизал его ладонь, чтобы разозлить и подразнить, были одним человеком. Что мгновения назад он терся о него, как шлюха, и просил о том, о чем просят шлюхи. Это все был он, Эйемонд, что только заслышав угрозу, тут же пришел в себя. Губы его злобно скривились, глаз, было помутившийся от желания, прояснился и прищурился. — Ну, давай, сделай это, — протянул Эйемонд своим обычным невыносимым голосом, столь непохожим на те нежные стоны, что он издавал. — Сделай это, и ты проиграл. Ты ведь хотел, чтобы я умолял, — проницательно заметил он. — Я солгал. Как солгала тебе и Рейенира. Она будет рожать, подобно корове, от каждого, кто покроет ее, если он пообещает помочь ей удержаться на чужом троне. Я бы не назвал это любовью, дядя. С Дейемона разом схлынула вся нега, игра отошла на второй план, его словно окатило ледяной водой, а потом огненной волной обрушился гнев. Он замахнулся и, только увидев, как качнулась в сторону голова у по-прежнему лежавшего под ним Эйемонда, понял, что ударил его. И вслед за осознанием почувствовал — мало. Следующий удар пришелся мальчишке в челюсть, после — по уху, потому что тот успел извернуться. В памяти сверкнуло воспоминание о кинжале, что остался в ножнах, пристегнутых к плащу, брошенному им у дверей. Дейемон оглянулся назад, будто вознамерился встать и пойти за ним. Но вместо этого снова посмотрел на Эйемонда. Руки у него дрожали, окровавленные губы подергивались от боли. Скула начала раздуваться. Он не выглядел хоть сколько-нибудь соблазнительно, но Дейемон все еще хотел его. — Что дальше? — бледно улыбнулся Эйемонд. Он продолжал улыбаться, когда Дейемон поцеловал его вновь. На этот раз губы у него горели и отдавали соленым металлом. Все его тело тряслось под ним какой-то горячечной дрожью, но Дейемон не желал больше останавливаться. Он не солгал тогда. Взять Эйемонда теперь ему было необходимо, это произошло бы во что бы то ни стало, даже если бы один из них перестал дышать. Оторвавшись от него, Дейемон заметил наливающиеся бордовым пятна на его шее. Не следовало делать этого, следы привлекают внимание… Он думал об этом, оставляя новую метку у него меж ключиц. И не думал ни о чем, клеймя его грудь и живот болезненными укусами. Последняя метка горела над тазовой косточкой. Эйемонд метался под ним, сучил ногами, пинался за все то время, что оставался неподвижен, но Дейемон не чувствовал сыпавшихся на него ударов. Сквозь помешательство он увидел, что лицо у мальчишки блестело от слез — одна его половина. Это заняло его воспаленное воображение прежней идеей. Что у тебя под повязкой? Он протянул руку, но Эйемонд успел увернуться. — Давай сделаем это, Дейемон, — теперь он и впрямь умолял дрожащим голосом, окровавленными губами. — Я хочу, пожалуйста. — Что у тебя под повязкой? — спросил Дейемон, не сводя глаз с его лица. — Пожалуйста, — повторял Эйемонд, будто не слыша его. — Пожалуйста, Дейемон. Он словно был не вполне собой. Ещё сегодня вечером, за ужином, никто бы не долился от него смирения, с которым он смотрел теперь. Но нечто в нем нарушилось, сотряслось, заставив тело отойти от разума, и Дейемон ясно сознал, что сделал это с ним из пустого любопытства, играючи. И впервые в нем, прозванным Порочным принцем за все зло, выходившее столь часто из-под его руки, шевельнулось нечто, похожее на сожаление. Кровь не раз обагряла его руки, но Дейемон всегда спал спокойно, зная, что и для чего совершал. Рея Ройс умерла, чтобы он мог освободиться от нее; Веймонд Веларион был наказан за измену. За Эйемондом он пришел просто так, от увлечения, которым не знал числа прежде. Разница заключалась в том, что Эйемонд не был из тех, кого пускают в расход, он — от крови дракона, каким бы грязным ни был его рот. Со своими нельзя преступать черту. Когда дело касалось Рейениры, он сумел остановиться, но сделать это дважды… Все должно было быть иначе. Игра казалась ему безобидной. Но тьма вырвалась из него, воспряла со дна колодца, признав в Эйемонде родственную душу, коснулась его — и повлекла за собой прямиком в бездну. — Дейемон, — позвал он. — Ты ведь не отпустишь меня? Дейемон покачал головой. — Тогда сделай это. Он провел ладонью по левой, изуродованной стороне его лица. И чувствуя, что больше не может противиться, наконец, заполнил его собой целиком.