Спор на право любить тебя.

Фестиваль воздушных змеев оказался тем редким солнечным днём в конце сезона, когда ветер с залива был идеальным — сильным, ровным, по-настоящему летним. Небо над парком Йокогама-Бэй пестрело геометрией драконов, карпов и абстрактных фигур. Детский смех, музыка, запах жареной лапши якисобы — всё было как на открытке. Идеальная декорация для идеального свидания. ‎ ‎Чуя старался. Он честно старался. Смотрел, куда показывал Тачихара, кивал, когда нужно было улыбнуться, даже выиграл какую-то дурацкую плюшевую рыбу в тире, которую айтишник принял со счастливым смущением. Но внутри он был пуст. Этот шумный, яркий мир был как будто за толстым стеклом. Его мысли снова и снова возвращались к темному коридору офиса, к шёпоту у самого уха, к ощущению собственной хрупкости, которое не отпускало ни на секунду. ‎ ‎— Тебе нравится? — спросил Тачихара, его глаза сияли отражением неба и счастья. ‎—Да, здорово, — автоматически ответил Чуя, откусывая от тайяки, которая казалась ему безвкусной, как картон. ‎ ‎К вечеру, когда толпа редела, а змеи один за другим исчезали с темнеющего неба, Тачихара предложил зайти к нему «на чай». Он говорил это с лёгким румянцем, избегая прямого взгляда. И Чуя, уставший от собственной внутренней бури, от мысли, что нужно быть нормальным, что нужно дать этому шанс, кивнул. «Почему бы и нет», — сказал он, и это прозвучало как приговор самому себе. ‎ ‎Квартира Тачихары была такой же, как он сам — аккуратной, уютной, предсказуемой. Книги по программированию на полках, несколько постеров с аниме, запах свежего кофе. Чуя сидел на диване, держа в руках кружку, которую ему вручили, и чувствовал себя чужаком, манекеном, поставленным не на своё место. ‎ ‎Сначала все шло по привычному сценарию: разговор о фестивале, о работе. Но потом паузы стали длиннее, а взгляды Тачихары — более прямыми, более смелыми. Он подвинулся ближе. ‎ ‎— Ты сегодня такой задумчивый, Накахара-сан. Может, что-то не так? ‎—Нет, всё в порядке. Просто устал. ‎ ‎Тачихара положил руку ему на колено. Жест был осторожным, но твёрдым. ‎—Может, я могу помочь тебе… расслабиться? ‎ ‎Чуя замер. Всё внутри него сжалось в один тугой, болезненный комок. Голос Тачихары стал тише, настойчивее. Он говорил комплименты, о том, как давно его привлекал Чуя, о том, как здорово они могут быть вместе. Его рука двигалась по бедру Чуи, и каждое прикосновение было как удар током — не отвратительным, а чужеродным. Не тем. ‎ ‎Чуя попытался отстраниться, вежливо, как подобает нормальному человеку. ‎—Послушай, я не думаю, что это хорошая идея… ‎—Почему? — Тачихара настаивал, его лицо было близко. В его глазах горело желание и что-то похожее на обиду. — Мы же встречаемся. Всё естественно. Ты мне нравишься, я тебе нравлюсь, разве нет? ‎ ‎«Нет», — кричало всё внутри Чуи. Но он не мог этого сказать. Потому что это сломало бы всю хрупкую конструкцию «нормальности», которую он выстраивал неделями. Он позволил Тачихаре приблизиться ещё, позволил поцеловать себя. Поцелуй был глубоким, настойчивым, полным ожидания. Руки айтишника скользнули под его свитер, коснулись кожи на талии. Чуя вздрогнул, как от ожога. ‎ ‎В этот момент в его голове, с болезненной, ослепительной ясностью, возникло не лицо Тачихары. Возник образ бледной кожи на фоне тёмных волос, насмешливого взгляда, который видел его насквозь, и шёпота в полутемном коридоре: «Я вижу трещины». ‎ ‎И эти трещины, которые он так тщательно латал, разошлись одновременно. Всё его терпение, вся вымученная нормальность, вся вина — всё это рухнуло в одну секунду под тяжестью простой, неопровержимой истины: он не хочет этого. Он не хочет этого прикосновения, этого поцелуя, этой предсказуемой нежности. Это было не его. ‎ ‎Он рванулся, оттолкнув Тачихару не со злости, а с животным, паническим отчаянием. ‎—Нет! — его голос прозвучал хрипло и громко в тихой комнате. — Всё, стоп. Я не могу. ‎ ‎Он вскочил с дивана, задыхаясь, как будто ему не хватало воздуха. Тачихара смотрел на него с шокированным, растерянным лицом, его губы были влажными, рубашка помята. ‎—Чуя… что? Что не так? Я что-то не так сделал? ‎—Нет. Ты… ты всё правильно. Просто я… я не могу. Прости. ‎ ‎Он не стал ничего больше объяснять. Объяснений не было. Вернее, они были, но их нельзя было высказать вслух. Он схватил свою куртку, натянул её на ходу и почти выбежал из квартиры, хлопнув дверью. Он бежал по лестнице, не дожидаясь лифта, его сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял звон. ‎ ‎На улице его накрыло холодом и реальностью. Он шёл, не разбирая дороги, просто чтобы уйти подальше. Стыд жёг его изнутри — стыд за сбегание, за то, что он использовал хорошего парня, за свою собственную слабость и ложь. Но сквозь этот стыд пробивалось другое чувство — облегчение. Горькое, уродливое, но облегчение. Как если бы ты наконец снял слишком тесные, жмущие ботинки, даже если для этого пришлось сбросить их посреди грязной улицы. ‎ ‎Он забрёл в какой-то сквер и опустился на скамейку, закрыв лицо руками. В кармане завибрировал телефон. Наверное, Тачихара. Или… Он вынул телефон. На экране горело одно имя. Не Тачихара. ‎ ‎Дазай. ‎ ‎Сообщение было коротким, как всегда. Без приветствия, без вопросов. ‎«Аквариум треснул. Рыбка уплыла. Теперь что, чибико?» ‎ ‎Чуя зажмурился. Как он мог знать? Как этот чёртов экстрасенс мог знать? Он не ответил. Просто сидел в темноте сквера, глядя на светящийся экран, чувствуя, как по щеке скатывается одна-единственная, злая, беспомощная слеза. Он сбежал. Он проиграл. И тот, кто наблюдал за его игрой с самого начала, теперь подавал голос из темноты, напоминая, что нет смысла бежать от того, что уже давно поймало тебя в свою сеть. ‎