Спор на право любить тебя.

Неделя после побега из квартиры Тачихары прошла в зыбком, нездоровом забытьи. Чуя не отвечал ни на извиняющиеся смс айтишника («Прости, я настаивал, я не хотел давить, давай поговорим»), ни на ядовитые, но теперь более пристальные сообщения Дазая. Он стал призраком в офисе: делал работу с пугающей автоматичностью, разговаривал односложно, уходил ровно в шесть. Он был разорван пополам. Одна часть отчаянно хотела вернуться к Тачихаре, извиниться, попробовать снова — выбрать безопасный, светлый путь «нормального» счастья. Другая часть, темная и дрожащая от гнева, знала, что это невозможно. Потому что само это «счастье» теперь казалось фальшивкой, пародией, которую он не смог выдержать и пяти минут. ‎ ‎Он метался между этими полюсами, и от этой внутренней бури его молчание становилось все громче, а взгляд — все пустыннее. ‎ ‎Дазай наблюдал. И его терпение, похоже, подходило к концу. Шутки исчезли, едкие комментарии стихли. Он просто смотрел — тяжелым, непроницаемым взглядом, который, казалось, выжигал дыру в спине Чуи. Это молчаливое давление было хуже любых провокаций. ‎ ‎Взрыв произошел в пятницу, поздно вечером. Чуя задержался, пытаясь силой воли заставить себя закончить презентацию. Офис был пуст, тих, освещен лишь холодным светом его настольной лампы. Он почти дописал последний слайд, когда услыш шаги. Медленные, целенаправленные. Он не обернулся. ‎ ‎— Над чем трудишься, трудоголик? — голос Дазая прозвучал прямо у него за спиной, тихо, без интонаций. — Строишь новый аквариум? Побольше, покрепче? ‎ ‎Чуя напрягся, но продолжил печатать. ‎—Оставь меня в покое, Дазай. ‎—Не могу, — тот облокотился о его стол, загораживая свет от лампы. Его лицо было в тени. — Мне скучно. Ты перестал быть интересным. Ты стал… пустым местом. И это невыносимо. ‎ ‎— Значит иди развлекай себя сам. Как обычно. — Чуя попытался сдвинуть его руку, чтобы дотянуться до мыши. Его пальцы коснулись бинтов на запястье. Кожа под ними была горячей. ‎ ‎Дазай резко выпрямился. В его движениях впервые за все время не было ни грации, ни театральности — только какое-то грубое, животное раздражение. ‎—Хватит, — прорычал он. — Хватит этой комедии. Смотри на меня. ‎ ‎Он схватил Чую за подбородок, грубо заставив поднять голову. Их взгляды столкнулись. В глазах Дазая не было насмешки. Там бушевала настоящая, неконтролируемая буря — ярость, досада и что-то ещё, от чего у Чуи перехватило дыхание. ‎—Ты сбежал от него, потому что он не я, — произнес Дазай, и каждое слово било, как молот. — Ты терпеть не можешь нормальность, потому что ты сам — сплошное ненормальное, дикое, кричащее дерьмо. Как и я. И ты ненавидишь меня за то, что я это вижу. За то, что я не даю тебе притворяться. ‎ ‎— Заткнись! — Чуя вырвался, вскакивая. Стул с грохотом упал на пол. — Ты ничего не знаешь! ‎—Я знаю всё! — Дазай шагнул вперёд, загоняя его к краю стола. — Я видел твой взгляд в баре. Видел, как ты сжимал кулаки, когда я говорил про твоего IT-щенка. Ты хочешь драться? Так дерись! Дерись со мной, а не с собой в этой своей дурацкой башне из нормальности! ‎ ‎Ярость, копившаяся неделями, сорвалась с цепи. С рычанием, в котором смешались все его обиды, злость и отчаяние, Чуя рванулся на Дазая. Они сцепились в грубой, немой борьбе, опрокинув боковой столик с образцами тканей. Бумаги взметнулись в воздух снежным вихрем. Чуя бил кулаками, пытаясь вырваться из железной хватки, Дазай парировал, его лицо исказил оскал, в котором не было ничего человеческого. ‎ ‎И тогда, в какой-то миг, когда Чуя, отброшенный силой, оступился и почти упал на свой собственный рабочий стол, Дазай навалился на него всем весом. Спина Чуи больно ударилась о столешницу, монитор загрохотал, падая на пол. Дазай оказался сверху, прижимая его запястья к холодному дереву, его дыхание было горячим и прерывистым. ‎ ‎— Вот он, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Вот ты какой. Настоящий. ‎ ‎И прежде чем Чуя успел выругаться, вырваться, сделать что-либо, Дазай наклонился и прижался губами к его губам. ‎ ‎Это не был поцелуй. Это было нападение. Захват. Актом чистейшего, неприкрытого насилия и признания одновременно. В нём не было нежности, только гнев, солёный вкус крови (чья?) и отчаянная, всепоглощающая ярость от того, что всё это зашло так далеко. Чуя попыталось вырваться, но его тело предало его. Оно ответило — дрожью, жаром, мучительным, запретным признанием того, что это… это то самое, от чего он бежал. И то, чего он хотел. ‎ ‎Звук шагов в коридоре заставил их разорвать контакт с той же резкостью, с какой начали. Они отпрянули друг от друга, как обожжённые. Дверь приоткрылась, на пороге замерла уборщица с шваброй, ее глаза стали огромными от шока. ‎ ‎Чуя, не помня себя, оттолкнул Дазая, сполз со стола, поправил истрепанную рубашку и, не глядя ни на кого, бросился прочь. Он бежал по коридорам, по лестнице, на улицу, чувствуя на губах жгучее клеймо того поцелуя и вкус собственного поражения. ‎ ‎Дома его телефон забила икота сообщений. Одно — от Тачихары, длинное, виноватое: «Чуя, я всё понял. Я торопился, я испортил всё. Ты просто не готов, и я это уважаю. Давай просто останемся друзьями? Я дорожу тобой». ‎ ‎И другое. От Дазая. Всего одно предложение, присланное через час после его побега: ‎«Бегаешь ты красиво. Но ты знаешь, куда прибежишь. И я знаю.» ‎ ‎Чуя упал на пол в прихожей, прислонившись спиной к двери. Он разрывался. Между виной перед Тачихарой и облегчением от его слов. Между животным ужасом от того, что произошло, и лихорадочным, предательским трепетом, который все ещё бежал по его коже. Между призрачным «счастьем» в аккуратной квартире айтишника и этой адской, разрушительной правдой, которая пахла бинтами, кровью и старым деревом офисного стола. ‎