Сказки Востока

Во дворце стояла тишина — не та спокойная, что нисходит на сады после вечернего намаза, а иная: напряжённая, звенящая, будто тетива лука, натянутая до предела и готовая вот-вот сорваться. Три дня минуло с тех пор, как Всевышний призвал к себе Насера ад-Дин Шаха, Повелителя Правоверных, Тень Аллаха на земле, и три дня дворец не дышал. Ковры, развешанные по стенам приёмных покоев, пахли розовой водой и пылью — тонкий аромат не мог перебить тяжёлого, почти осязаемого запаха неопределённости. Слуги передвигались бесшумно, точно мыши; сановники говорили вполголоса, даже фонтаны во внутренних двориках, казалось, журчали тише обычного, уважая скорбь. Но скорбь была лишь маской. Под ней, в тёмных углах и длинных переходах арка, зрело иное чувство — страх пополам с жадным, нетерпеливым ожиданием. Старый шах ушёл. Новый ещё не вступил в свои права. А в такие промежутки, как известно, решаются судьбы. В просторной приёмной зале, под сводами, расписанными изразцами в лазурных и бирюзовых тонах, собрались мирасы и эмиры, военачальники и казначеи, хранители печатей и управители вилайетов — все, кто составлял костяк империи. Одежды их, расшитые золотом и серебром, сверкали в свете масляных ламп, развешанных вдоль стен на бронзовых цепях. Головы в высоких каракулевых шапках клонились друг к другу, рождая тихий, неумолчный гул, похожий на шелест листьев в саду Эрама. Говорили о наследнике. — Я слышал, нрав у него круче, чем у родителя, — негромко произнёс один мираза, то и дело поправляя шёлковый халат, сползавший с плеча. Его пальцы, унизанные перстнями, нервно теребили край рукава. — Поговаривают, он не щадит даже своих гурий. После первой ночи ни одна девушка не увидела рассвета. Лишь одна наложница каким-то непостижимым образом осталась в живых и пребывает при нём. — Полно тебе, — отозвался другой, перебирая чётки из тёмного нефрита. Бусины постукивали одна о другую с мерным, успокаивающим звуком. — Я слышал иное. Говорят, он обладает милостью солнца — особенно к тем, чья служба подобна кристаллу. И ещё говорят, что он черпал мудрость из книг, а не из наставлений льстецов. — Книги! — фыркнул первый. — Что книги? Разве книги научат править? Вот увидишь, ещё затоскуем по старому шаху. — По старому шаху тоскуют только те, кто наживался на его слабостях, — спокойно заметил его собеседник. — А ты, Ахмед-мираза, случайно не из их числа? Ахмед побагровел и хотел было ответить резкостью, но осёкся, заметив, что на них смотрят. В дальнем конце залы, в тени исполинской колонны, обвитой каллиграфическими арабесками, застыл одинокий мужчина. Он стоял совершенно неподвижно, будто изваяние, и наблюдал за собравшимися с молчаливым, почти нечеловеческим терпением. Белая маска-нигаб, плотно облегавшая лицо, не оставляла ни единой черты доступной взгляду — лишь две узкие прорези для глаз, в которых поблёскивало что-то янтарное. Длинные волосы, чёрные как смоль, ниспадали на плечи. Тщедушное тело было облачено в простую тёмную сутану, без единого украшения, без знаков отличия — одежда слуги или писца, но никак не придворного. Тем не менее он был здесь, и его присутствие, казалось, не замечали намеренно. Слишком многие в этом зале предпочли бы забыть о том, кто скрывается под белой маской. Звали его Эрик. Инженер, алхимик, музыкант, создатель орудий — и палач, когда того требовал приказ. Много лет назад его выкупили у бродячего цирка диковин, где он был гвоздём программы: «Человек-труп, восставший из могилы». Старый шах, любитель всего необычного и пугающего, повелел доставить уродца ко двору. Диван рассчитывал, что его таланты помогут переломить ход войны, — и они помогли, но недостаточно. Поражения империи были неминуемы; разгневанный Шахиншах приказал казнить всех инженеров. Эрик уцелел лишь чудом — вернее, заступничеством Хатима, занимавшего пост даруги. С тех пор он жил при дворе, забавляя повелителя музыкой и изобретая всё более изощрённые орудия пыток, а когда настроение шаха становилось мрачным — сам становился объектом насмешек. Никто не знал, о чём он думает. Никто не спрашивал. Теперь он стоял в тени колонны и смотрел на собравшихся. Его янтарные глаза скользили по лицам — испуганным, надменным, расчётливым — и читали их, как опытный писец читает древний манускрипт: без усилия, без ошибок, без интереса. Он ждал. Ждал того, ради кого все они здесь собрались. И вот наконец раздались шаги. Не те, что были слышны в коридорах последние три дня — торопливые, семенящие шаги слуг и осторожные, крадущиеся шаги придворных. Иные: мерные, твёрдые, размеренные. Шаги человека, который не спешит, потому что знает — он всё равно придёт вовремя. Шаги хозяина. Кедровые двери распахнулись, и кызылбаши, стоявшие на страже, ударили древками копий в мраморный пол. — Шехзаде Азат! Да продлит Аллах его дни! За час до этого золочёная карета, запряжённая шестёркой белых арабских скакунов, катилась по оживлённым улицам столицы, приближаясь к вратам шахского арка. Внутри было просторно и сумрачно: плотные занавеси из тёмно-синего бархата смягчали полуденный свет, оставляя в карете прохладный полумрак. Подушки, обитые шёлком, пахли розовым маслом и дорожной пылью. Напротив друг друга сидели двое. Азат, откинувшись на подушки, смотрел в окно. Улицы проплывали мимо живой, пёстрой лентой: торговцы шафраном и сушёными финиками, водоносы с бурдюками за спиной, заклинатели змей и погонщики ослов, женщины в чёрных чадрах и дети, бегущие за каретой с криками. В запылённом стекле отражалось его лицо — большие глаза цвета бирюзы, каштановые кудри до плеч, мягкие, почти девичьи черты. Азат задержал на отражении взгляд дольше обычного и поморщился. «Слишком похож на матушку», — подумал он в который раз. Мать-армянка, тихая, болезненная женщина, скончалась, когда он был ещё младенцем; он совсем её не помнил, но старый лекарь, знавший её лично, часто повторял: «Ты — вылитая она». Знал бы кто, насколько эти слова были правдивы — и насколько опасны. — Эй, джаханбани, — раздался голос с противоположного сиденья. Булат сидел, положив руку на эфес сабли, и смотрел на Азата с тем особым выражением, которое не мог себе позволить никто другой в целом государстве: смесь заботы, лёгкой усмешки и преданности. Он был рослым, широкоплечим, с обветренным лицом и руками, привыкшими к мечу, а не к каламу. Они выросли вместе в Тебризе, подальше от столичных интриг, и за эти годы стали друг другу больше, чем друг и господин. — По приезде в арк у нас всех прибавится хлопот, — продолжал он, не дожидаясь ответа. — После того как я удостоверюсь, что сопроводил вас в целости и сохранности, я незамедлительно отправлюсь обратно в Тебриз. Надо доставить сюда вашу кадын-эфенди. И лучше сделать это быстро, пока дороги не размыло осенними дождями. — Хорошо, — кивнул Азат. Голос его звучал низко и глухо, с лёгкой хрипотцой, неожиданной для молодого человека его сложения. — Позаботься о её безопасном пути. Да не коснётся её ни единая печаль. — Сделаю всё возможное. — Булат помолчал, затем кашлянул. — И ещё. Вы не забыли про отвар? В суете последних дней... Азат чуть заметно напрягся, затем заставил себя расслабиться. — Не забыл. Приму перед сном. — Третьего дня вы пропустили приём, — настойчиво продолжал Булат. — Я не хочу вас поучать, но... — Я помню. Я не пропущу больше. Булат кивнул удовлетворённо и отвернулся к окну. Разговор был исчерпан. Карета замедлила ход. За окном, сменяя пыльные улочки, выросли белоснежные стены арка. Купола, подобные небесным светилам, сияли в лучах полуденного солнца. Высокие минареты пронзали синеву, а над главными воротами, выложенными мозаикой из бирюзы и золота, висел старый штандарт Каджаров — лев, держащий саблю, на фоне восходящего солнца. Слуги выбежали навстречу. Стража вытянулась. Карета, проскрипев колёсами по брусчатке, въехала во внутренний двор и остановилась у подножия широкого алебастрового крыльца. Гулям распахнул дверцу. Азат вышел, на мгновение зажмурившись от яркого солнца. Оглядел дворец — неспешно, оценивающе, как полководец перед битвой оглядывает поле боя. Затем поправил полы расшитого кафтана и направился к айвану, не дожидаясь, пока слуги построятся. За ним последовала свита из кызылбашей, тех самых, что сопровождали его от самого Тебриза. Булат сравнялся с ним, заняв место чуть позади и слева, и молча повёл по бесконечным коридорам. Они шли мимо зеркальных стен и золочёной лепнины, мимо арок, украшенных резьбой по сандаловому дереву, мимо внутренних двориков, где в мраморных бассейнах плавали золотые рыбки. Азат старался запомнить путь, мысленно отмечая повороты, двери, лестницы. Толстые ковры под ногами глушили шаги. Слуги кланялись, прижимая руки к груди, и отступали к стенам. Наконец они подошли к высоким резным дверям, за которыми слышался приглушённый гул голосов. — Здесь, — тихо произнёс Булат. — Приёмная зала. Все уже собрались. Я останусь у дверей. Азат кивнул и на мгновение задержал на нём взгляд — дольше, чем требовал этикет, короче, чем хотелось бы. Затем расправил плечи и переступил порог. Гул голосов оборвался, будто кто-то задул свечу. В зале повисла звенящая тишина, которую можно резать ножом. Десятки глаз устремились на вошедшего — и Азат прошёл сквозь этот строй взглядов, прямой, уверенный, не позволяя себе ни единого лишнего движения. Только пальцы, скрытые длинными рукавами кафтана, чуть сжались в кулаки — но этого никто не видел. Он миновал ряды склонённых спин и поднялся на возвышение. Опустился на тахт — массивный, украшенный резьбой и самоцветами, — положил руки на подлокотники и окинул взглядом зал. Затем лёгким, почти незаметным движением руки дозволил им выпрямиться. — Говорите, — произнёс он, и его низкий голос разнёсся под сводами, отражаясь от изразцов. Первым выступил вперёд Мирза Ага-хан — великий визирь, старый, седобородый, с умными, пронзительными глазами, прячущимися под кустистыми бровями. Он осенил себя глубоким поклоном и заговорил: — Хазарет-е Шахрияри, Сахибкиран! Примите наши смиренные поздравления и пожелания благоденствия на многие лета. Мы скорбим о кончине вашего великого отца, да примет Аллах его душу, и радуемся, что престол перешёл в руки столь достойного наследника. Довольны ли вы дорогой? Всё ли обошлось без происков злых духов и козней недоброжелателей? — Путь наш был гладок, словно шёлк из Йезда, — ответил Азат. — Беспокоиться не о чем. — Он выдержал короткую паузу, заставив всех замереть, и продолжил: — Однако час ныне не для церемоний. Прежде надлежит обсудить неотложные вопросы, коими стонет наше отечество. Соблаговолите слушать. По залу пробежал тихий, изумлённый ропот. Сановники переглядывались: они не ожидали, что новый шах примется за государственные дела прежде, чем снимет дорожные одежды, прежде, чем отдохнёт с дороги, прежде, чем примет ванну и отведает яств. Это было непривычно. Старый шах, бывало, откладывал заседания Дивана на целые недели. А этот... — Всем ведомо, какое ужасающее бедствие ниспослал Аллах на город Шираз, — произнёс Азат, и голос его звучал твёрдо, как булат, и холодно, как горный ручей. — Землетрясение, унесшее жизни тринадцати тысяч наших сограждан. Рухнули стены квартала Гав-и-Арабан, погребя под обломками памятники былого величия: мечеть Масджид-и Аббас, святилище Шах-Черах, армянскую церковь и медресе Хана. Большинство домов ширазцев ныне — груда камней. Люди спят под открытым небом, едят что придётся и молят Аллаха о помощи. Наша первейшая задача — направить туда все возможные ресурсы. Требуются средства на возведение храмов, жилищ, мектебов и караван-сараев. Мы обязаны проявить заботу о выживших: организовать убежища, оказать врачевание, не допустить новой волны смертей от голода и болезней. Государство поддержит торговцев и ремесленников того вилайета налоговыми льготами и субсидиями. Кроме того, я предлагаю призвать иноземных инженеров, дабы те оценили масштаб разрушений и составили план реконструкции. Время не ждёт. Он закончил и обвёл глазами собрание. Лица сановников выражали сложную гамму чувств: удивление, растерянность, с трудом скрываемое недовольство. Кое-кто хмурился. Кое-кто отводил глаза. Но никто не посмел возразить. — Есть ли у кого из присутствующих слова? — спросил Азат. Зал ответил почти в унисон: — Нет никаких вопросов, о Повелитель Правоверных! — Если впредь возникнут вопросы, являйтесь ко мне на аудиенцию, — заключил он. — А ныне прошу следовать за мной в главный зал для пиршества. Там для вас уготованы яства. Он поднялся с тахта. Зал склонился вновь. Азат покинул приёмную первым — уверенным, чеканным шагом, и за его спиной придворные потянулись следом, подобно стае перепелов за вожаком. Булат возник у его плеча и молча повёл к пиршественному залу. У высоких дверей, украшенных резьбой по ореховому дереву, евнухи распахнули створки. Пиршественный зал сиял. Это был один из самых больших и роскошных покоев арка, и сегодня он предстал во всём великолепии. Стены, обитые ширазскими обоями с изображениями райских садов и летящих птиц, мягко отсвечивали в тёплом свете сотен свечей. Сводчатый потолок был расписан под ночное небо: золотые звёзды, серебряный полумесяц, лёгкие, полупрозрачные облака. Вдоль стен стояли высокие зеркала в позолоченных рамах, умножая свет и создавая иллюзию бесконечного пространства. В мраморных вазах благоухали розы и жасмин, и их аромат смешивался с запахами пряностей, доносившимися от дастархана. Сам дастархан простирался через весь зал — длинный, накрытый белоснежной скатертью стол, ломившийся от яств. Дыни из Хорасана, гранаты из Йезда, халва из Исфахана, свежие фиги и фисташки, ароматный плов с шафраном и кардамоном, запечённая баранина, истекающая соком, тонкие лепёшки, только что из тандыра, и десятки мисочек с соусами, соленьями и приправами. В серебряных кувшинах подавали вино из Шираза и ледяной шербет. Слуги, одетые в белое, двигались бесшумно, подливая и поднося, предугадывая желания гостей прежде, чем те успевали их высказать. Азат занял место на курси — широком, обитом бархатом сиденье во главе стола — и жестом пригласил остальных занять свои места. Придворные расселись согласно рангу: эмиры ближе к шаху, мирасы дальше, чиновники рангом пониже — у дальнего конца стола. Он первым взял ложку из персикового дерева с инкрустацией из яшмы и откушал плова. Лишь тогда гости осмелились притронуться к еде. Понемногу зал наполнился сдержанным гулом голосов. Пили, ели, обменивались осторожными, ничего не значащими фразами. Азат почти не ел — отщипывал кусочки лепёшки, отхлёбывал вино и внимательно наблюдал за собравшимися поверх края чаши. Он видел, как Амир-хан, командующий кызылбашами, толкает в бок соседа и что-то шепчет ему на ухо, косясь в сторону Мирзы Ага-хана. Видел, как Хатим-дарога то и дело бросает быстрые, нервные взгляды на дверь, будто ждёт кого-то. Видел, как молодые офицеры пьют больше положенного и смеются громче приличного. И видел его. В дальнем конце стола, почти у самой двери, сидел человек в белой маске. Эрик не прикасался к еде. Перед ним стояла нетронутая тарелка с фруктами и чаша с водой. Он сидел совершенно прямо, сложив руки на коленях, и лишь изредка поднимал взгляд, обводя зал. Никто не заговаривал с ним. Никто не предлагал ему вина. Никто, казалось, даже не замечал его присутствия, и именно это — это нарочитое, оскорбительное незамечание — заставило Азата задержать на нём взгляд дольше, чем на ком-либо ещё. Он знал, кто это. Ему рассказывали. Старый шах, его отец, держал при себе инженера-алхимика, выкупленного у бродячего цирка много лет назад. Вначале на него возлагали надежды: его диковинные машины должны были помочь в войне. Когда война была проиграна, всех инженеров казнили, но этого оставили в живых — по просьбе Хатима, ведавшего безопасностью. С тех пор он стал забавой для шаха. Изобретал орудия пыток. Играл на уде, когда государь желал музыки. Терпел насмешки и тычки, когда настроение повелителя делалось мрачным. А иногда — ходили слухи — сам вставал к дыбе по его приказу и вершил допросы с пристрастием. «Музыкант и палач в одном лице», — подумал Азат, отхлёбывая вино. Мысль была не из приятных. Он отвёл взгляд и заговорил с Мирзой Ага-ханом о положении в восточных вилайетах. Но краем глаза, помимо воли, продолжал следить за неподвижной белой маской в дальнем конце стола. Пиршество длилось до самого вечера. Когда последние гости, пошатываясь, покинули зал, когда слуги убрали остатки яств и погасили лишние свечи, оставив лишь несколько в высоких шандалах, Азат наконец поднялся. Тело затекло от долгого сидения, в голове шумело от вина и чужих голосов. Он кивнул Булату, ожидавшему у дверей, и направился в харемлик — в свои личные покои. Путь был недолог. Миновав анфиладу коридоров и поднявшись по узкой лестнице, он оказался у дверей, украшенных скромной резьбой — без золота, без драгоценных камней, в отличие от парадных залов. Двое личных стражей-кызылбашей склонили головы. Он вошёл и закрыл дверь за собой. Покои были невелики, но обставлены с изысканным вкусом. Мягкие ковры на полу, низкий диван у стены, застеленный шёлковыми подушками, резной столик с письменными принадлежностями, высокий стрельчатый эркер, выходящий во внутренний сад, и массивная кровать под балдахином из тёмно-синего бархата. В углу, за ширмой, — маленький переносной кальян, пиала и серебряная шкатулка с порошком. Всё было готово, всё стояло на своих местах — слуги знали своё дело. Азат скинул тяжёлый кафтан и остался в одной тонкой рубахе. Подошёл к зеркалу в золочёной раме, висевшему у стены, и несколько секунд смотрел на своё отражение. Большие глаза. Мягкие черты. Каштановые кудри. «Слишком похож на матушку». Он отвёл взгляд, взял с полки шкатулку и откинул крышку. Внутри, в маленьких отделениях, лежали два вещества. Одно — серый, мелкий порошок, похожий на растёртый пепел. Другое — влажный, спрессованный табак для кальяна, густо пропитанный патокой и ароматическими маслами. Азат отмерил щепоть порошка, высыпал в пиалу, залил водой и выпил залпом. Поморщился — вкус был таким же отвратительным, как и всегда: горький, вяжущий, отдающий полынью, дымом и чем-то ещё. Затем раскрыл кальян, уложил табак, высек огонь и затянулся. Густой, пряный дым наполнил лёгкие, обжёг горло, вырвался через ноздри серыми струйками. Он затянулся ещё раз, и ещё, и ещё — пока голова не становилась лёгкой. Закончив, он переоделся в просторное шами, скрывающее контуры тела, и лёг в постель. За пологом тихо потрескивали свечи. В открытое окно, выходящее в сад, тянуло прохладой и ароматом ночных цветов. Где-то далеко, на стенах арка, перекликались стражники. В соседнем крыле, в покоях для гостей, устраивался на ночлег Булат. Азат лежал, глядя в темноту, и думал о завтрашнем дне. О Ширазе, который нужно поднимать из руин. О казне, в которой почти не осталось серебра. О придворных, которые уже начали плести свои первые интриги. О человеке в белой маске, который сидел в дальнем конце стола и не прикоснулся к еде. Он закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон — короткий, тревожный, наполненный обрывками чужих голосов и собственными беззвучными криками. Над шахским арком поднималась луна. Начиналось новое царствование.