Вторая линия.

Где-то недалеко что-то грохочет, тарахтит и стучит. Лена не понимает — сон это, или она уже проснулась? Не может уловить, открыла она глаза или ещё нет. Тьма стоит слишком густая, даже для сна. Временами перед глазами всё же скачут небольшие цветные пятнышки, но дать им точное обозначение не выходит. Сначала она просто чувствует тепло. Очень близко. Будто кто-то упирается носом в её плечо, а чужая ладонь аккуратно покоится на самом краю талии. Странное, будто и не настоящее осознание приходит не сразу, но зато резко, ярко, накрывает с головой. Вчерашний вечер. Поцелуй. И то, как они потом просто легли рядом — вроде бы «временно», а через минуту уже устроились почти в обнимку, как будто так и должно быть. Правильно. Она бы подумала об этом больше, если бы по коридору не раздался гулкий, почти военный стук по дверям. — Просыпаемся! Всё вниз за пять минут! — Иван Николаевич гремит так, что стены дрожат, казалось бы, у всего этажа. — Кого не будет на зарядке — минус завтрак! И чтобы уж точно никто не подумал, что можно спрятаться под тёплым одеялом, он начинает усиленно стучать в каждую дверь по очереди. Лена вздрагивает, фокусирует затуманенный взгляд на зелёных цифрах стареньких часов. 05:02 Всё-таки, и, вероятно, к её сожалению, она уже проснулась, уже открыла глаза и уже должна как можно скорее подскакивать с постели и собираться. За что такая рань? Юля рядом только тихо мычит, пытаясь спрятать лицо в подушке, наверняка мечтая спать как можно дольше и ещё дольше не думать ни о каком конкурсе. Лена, присев на постели, осторожно касается её плеча, не решаясь тормошить. Чёрные прядки хаотично разбросаны по подушке, некоторые спадают на лицо, прикрывая подрагивающие ресницы. Катина замирает на секунду, будто желая выжечь эту картинку в памяти. — Юль… вставай… он же нас съест живьём… Волкова лишь что-то кряхтит, отворачиваясь. — Я не готова жить в таком графике… Голос хриплый, сонный, и от этого у Лены на секунду странно сдавливает грудь. Словно мелькнула вспышка нежности — слишком яркая для такого времени суток. Слишком мягкая для дня, в который ей необходимо забыть обо всём и настроиться на чистое выступление. Они почти одновременно вспоминают, как уснули. Вспоминают близость. И отдёргиваются чуть быстрее, чем надо, будто боятся посмотреть друг на друга. Будто если сказать сейчас что-то «лишнее» о вчерашнем вечере, то ни на какой конкурс они собраться уже не смогут. Словно что-то неуловимое в воздухе треснет окончательно, доломится до состояния пыли. Пять минут на сборы — издевательство, но за годы выездов все привыкли, а Лена подстроилась. Она с Юлей успевают только сполоснуть лицо ледяной водой, наспех почистить зубы и сменить пижамы на спортивные костюмы. Полностью проснуться — не успевают. В холле холодно так, что мраморная плитка кусает ступни даже через прорезиненную подошву джазовок. Ребята стоят кучкой, с видом скорее помятых человечков, чем профессиональных танцоров, готовых побеждать. Кто-то до сих пор зевает с открытым ртом, и остальные подхватывают, как цепную реакцию. — Руки вверх, вдох! — недовольно оглядев зевающую толпу, уже совсем бодрый Иван кивает, чтобы все растянулись по холлу и приступили к зарядке. Все тянут руки куда-то к потолку. Лена не до конца уверена, что выпрямила локти. Глаза слипаются, она мотает головой, надеясь прийти в себя. — Присели! Раз! Два! Быстрее! Вы команда или кто?! Холл маленький, почти тесный. Воздух пахнет утренней прохладой и духами, которые кто-то неосторожно пшикнул перед зарядкой. На каждом движении слышно, как кто-то тихо стонет от недосыпа и недовольства. Таня на десятый присед выдаёт негромко: — Я отказываюсь быть патриоткой физкультуры… Общий смешок скользит по толпе. Даже Иваныч еле заметно дёрнул уголком рта, но тут же вернул строгость. — Мельникова! Работай! Юля и Лена оказались на зарядке рядом будто случайно, но обе прекрасно знали, что нет. Неловкость витала, но тёплая, живая, не давящая. Скорее трепещущая. Уже нет той неопределённой дистанции, что была раньше. Но они ещё не знают, как «правильно» себя вести — вчера случилось слишком много. Слишком сразу. Слишком хорошо. Вдох. Выдох. Тянутся вниз к прямым ногам. Юля косится на Лену чуть дольше, чем собиралась. Рыжая ловит этот взгляд и мгновенно отворачивается так, будто лампочка вспыхнула где-то под кожей. Сложно. — Как ты… спала? — тихо спрашивает Юля, стараясь, чтобы тренер не услышал. Глядит исподлобья, не прекращая тянуться вниз. — Нормально, — отвечает Лена, чувствуя, как в животе что-то приятно и сбивчиво переворачивается. — А ты? — Тоже… нормально… — Юля чуть сглатывает, голос выходит чересчур спокойным, чтобы быть правдой. Мягкая улыбка вдруг трогает её серьёзное лицо. Без какой-либо причины Лена подмечает, что брюнетка рядом краснеет. Едва заметно, с лёгким румянцем на скулах, она опускает взгляд на свои ноги. Лена кое-как сдерживает искреннее удивление. Юля… смущена? И, конечно, Иваныч замечает быстрее, чем у Лены формируется мыслительная цепочка.  — Волкова! Катина! Что вы там хихикаете? Работать! Они вздрагивают, отворачиваются, кивают синхронно, и кто-то из коллектива даже оглядывается на них с любопытством. Теперь уже краснеет Лена, но от внимания. А зарядка вынужденно продолжается, и через двадцать минут все уже размятые, сонно-бодрые, но дисциплинированные. Комната Лены и Юли вмиг превращается в суетливый мини-салон красоты. На столе в творческом беспорядке валяются тени, красная помада, тушь, шпильки, чёрные резинки, старенький утюжок, расчески. Девочки собираются молча — не потому что хотят молчать, а потому что боятся сказать лишнее. Что-то такое, от чего концентрацию потом не собрать. Катина стоит у зеркала, откидывая кудри прядь за прядью, и брызгает лак так, будто планирует вылить весь флакон. Лак попадает в нос, она звонко чихает. — Да что с ними сегодня… — раздражённо шипит она на собственные волосы, когда кудряшка в очередной раз поднимается петухом на макушке. Кудри упорно живут своей жизнью, неохотно подчиняясь её усилиям. Она наконец гладко зачёсывает их назад, собирает в хвост и из него плетёт тугую косу. Рядом стоящая Юля проводит утюжком по короткому каре — выпрямляет, приглаживает, потом собирает в хвост, который держится только благодаря героическим усилиям лака и миллиона оборотов резинки. Юля пытается наклеить себе ресницы, но через минуту уже злая начинает ругаться себе под нос. — Да что за… — бормочет она, закрыв один глаз, другой прищуривая. — Что это за издевательство… Лена смеётся, откладывая кисть для теней, не докрасив второй глаз. — Дай сюда. У тебя руки трясутся. — Это не руки трясутся, — возмущается Волкова. — Это клей дурацкий. Но сдаётся быстро, понимая, что в этой битве ей не справиться. Садится на креслице, кладёт руки на колени и сидит так ровно, как в первом классе. Пальцы действительно слегка подрагивают. Лена держит ресницу двумя пальцами, подходит ближе. Юля поднимает взгляд и тут же опускает его — на кончик носа Лены, на её шею, на шторы у неё за спиной, на что угодно, лишь бы не встречаться глазами. Хороший момент, чтобы посчитать яркие веснушки на носу и щеках рыжей. Лена старается дышать ровно. Спокойно. Обычно. Не думать о том, что расстояние меньше ладони. Не думать о том, что вчера… — Закрой глаза, — шепчет Катина, склоняясь над ней. — Я закрыла, — Юля делает забавный, почти «страдальческий» вид, будто её собираются пытать, а не помогать с образом. — Не дрожи. — Я не дрожу! Это естественные микровибрации тела! Лена прыскает от смеха, когда Волкова грустно вздыхает, пододвигаясь ближе. В итоге ресницы наклеены так, будто их клеил визажист. Времени на сборы мало, и остаток проходит мельтешащий, торопливый, как будто между ними и не было минутного потепления. В коридоре уже собирается весь коллектив. Шум, спор, запах лака, чёрные костюмы, спортивные сумки, тяжёлые чехлы с глажеными костюмами. Малыши не бегают и не веселятся — до странного серьёзные. Переживают. Волкова как по щелчку включается в режим «главной», и от той лёгкости в номере в ней не остаётся ни грамма. — Белов! — громко разносится её голос. — Какого чёрта ты в белых носках? Бегом переодевать! На лице Ромы появляется осознание собственного косяка, и он торопится обратно в номер, выхватывая ключ у Влада. Юля хмурится, осматривая оставшихся ребят. — Штанины подняли! Показываем носки! Кто-то открыто хохочет, кто-то стонет от этой вроде бы «ненужной» проверки, но слушаются все. Серьёзная Волкова подходит к каждому из старших, словно ревизор: отсматривает, чтобы все были в чёрных носках. Это не глупость — она хорошо знает, сколько баллов снимут за эти несчастные носки. Смех усиливается, когда она отчитывает Влада за серые и отправляет вслед за Ромой. Коллектив шумит, торопится, смеётся, спорит. И только одна короткая секунда, и в ней Лена цепляет синие глаза Волковой. Так, что внутри становится чуть легче. Так, что Юля мгновенно отворачивается, будто боится выдать больше, чем хочет. Новый день начинается. И он пахнет ответственностью, дисциплиной, лаком для волос, усталостью и чем-то новым, осторожным, ещё безымянным. Странным. Неопознанным. Но уже реальным.

***

За кулисами стоит такой гул, будто стены сами вибрируют от чужих голосов и шагов. Дышать здесь сложно, кислород тягучий, ощутимо пахнет сценой, пылью, лаком для волос, чужими духами и нервами. Всё здесь кажется сжато до предела: узкие проходы между декорациями, тела других танцоров, свёрнутые канаты прямо на проходах в соседние кулисы, тяжёлые ящики с реквизитом, провода под ногами, слишком темно. Лена стоит в тени своей кулисы и чувствует, как внутри неё медленно, но очень верно растёт тревога. Она прижимает пальцы к шву болгарской юбки, чтобы хоть немного унять тремор, но пальцы всё равно дрожат. Она пытается вспомнить счёт первого номера, потом второго, потом движения, но в голове всё перепутано: подъём-крест-поворот, шаг-перескок, вдох-выдох, Юля, музыка, 1-2-3-хоп-5-6-7, Юля, прыжок, поворот-поворот-соскок, Юля… В кулисе напротив, чуть правее, она замечает Рому и Влада. Обычно те шутят, дерутся локтями или спорят, кто выше прыгнет, но сейчас они стоят исключительно как статуи. Белов смотрит в никуда, сжав кулаки так сильно, что белеют костяшки. Влад даже не моргает, глядя строго в сторону сцены и выступающих на ней соперников, мысленно подсчитывая, сколько баллов те наберут. Соня в соседней от них кулисе смотрит в пол, а пальцы её так переплетены и сжаты, что Лена морщится: ещё чуть-чуть — и они просто сведутся судорогой. Артём держит Киру за плечи аккуратно, будто поддерживает. На нём тоже нет и следа обычной уверенности и спокойствия, только сжатая челюсть. Никто не говорит. Даже шёпота нет. Лена на секунду закрывает глаза, и рука сама тянется к Юлиной. Робко, будто боится спугнуть, она делает крошечный шаг, не глядя на брюнетку. Пальцы у Юли ледяные от стресса. Когда Юля не отдёргивает руку, а наоборот, едва двигает пальцами вперед, словно отвечает, Лена сжимает чужую ладонь чуть сильнее, почти желая согреть. Голова кружится от перегруза и дикого страха сделать ошибку. Ошибиться = провал = подвести всех. Подвести «Контур». Иваныча. Маму. Себя. Юлю. Страх не уходит, но будто становится терпимее, пока она может чувствовать прохладу ладони в своей. Она хочет повернуться, посмотреть на Юлю, но знает, что если встретит взгляд, просто рассыплется. Распадётся. Развалится на мелкие кусочки. Она не смотрит. И знает, что Волкова не смотрит по той же причине. Она не может. Их объявляют громко, и все ребята в кулисе напротив крестятся, будто молитвы — это уже их единственная надежда. Музыка стартует резко, и воздух как будто взрывается этим тревожно-озарным темпом болгарской хоры. Всё, больше пути назад нет. Сцена ослепляет белым светом, но глаза широко открыты, а улыбки в зубы натянуты. И в ту секунду, как Лена делает первый шаг из кулисы, тело само вспоминает всё. Руки держат линию, ноги ставятся отчётливо и ровно, дыхание синхронизируется с музыкой. Это как прыжок в холодную воду с разбега — сначала дикая паника, а потом ты просто плывёшь. Ты должен плыть, чтобы не начать захлёбываться и тонуть. Сегодня тонуть Лена не собиралась. Публика хлопает так громко, что вибрация ударов доходит прямо до рёбер, но Лена почти не слышит. Внутри всё клокочет от отдачи зала, который, в общем-то, полон соперников, а не просто зрителей. Лена точно знает, что болгарский танец был почти идеален. Ровные рисунки, синхронные отбитые движения ног, чёткие круги и правильные повороты. Это как минимум 53 балла из 60 возможных, при условии, что судьи предвзяты. Катина едва касается сцены после финального движения и уже несётся за кулисы. Грудь горит, больно жжётся, почти колюче. Горло будто сожгло горячим воздухом, выбивающимся из неё на каждом прыжке в хоре. Лёгкие не открываются до конца — каждый вдох рваный, болезненный. Коридор до гримёрки бесконечный. Пройти, а скорее даже пробежать его, кажется пыткой. Под ногами скользкий линолеум, впереди толпа танцоров и руководителей: кто-то в пачке, кто-то в ярком костюме, кто-то в спортивной форме другого коллектива. Все бегут, кричат, кто-то роняет кучку булавок, и те разлетаются звоном. У Лены этот звон эхом остаётся где-то в висках, пока она всё ещё пытается хапнуть побольше кислорода. В гримёрке творится сумасшествие. Девочки молча, впопыхах, натягивают другие народные костюмы. Кто-то пытается застегнуть молнию на спине, у кого-то не получается затянуть пояс или платок — руки слишком дрожат после сцены. Лена шипит от раздражения, когда ткань заходит на влажную от пота кожу крайне тяжело. Она хватает бутылку воды, делает пару глотков — и становится только хуже, будто вода сразу превращается в пар, не давая шанса устранить жжение в горле. — Быстрее! — Иваныч появляется в дверях взлохмаченный, будто и сам только прибежал из-за кулис. — Дайте булавку! — Где мой платок?! Всё звучит как один сплошной шум, который пропадает под стуком сердца в ушах, когда они вновь бегут за сцену, по пути всё ещё поправляя костюмы. Северный перепляс проходит тоже именно так, как надо. Всё тот же бешеный темп, сердце в горле, ноги будто становятся ватными, но ни на секунду не перестают отбивать дроби, заученные настолько, что кажется, впаяны в мышцы. Катина не чувствует ничего, кроме ритма. Совсем. Ни дыхания, ни стука сердца, ни собственного тела. И снова этот бег. Снова этот адский коридор. На руках мелкая тряска, будто она продрогла, хотя тело горит. Она заходится кашлем, кое-как дотягиваясь до бутылки с водой. Костюм липнет к спине, мышцы забиваются, словно внутрь тела налили бетон. Номер «Письма», тот тихий, лирический — начинается в полумраке. Лена любит эту совсем новую постановку, но сейчас он даётся тяжело. Каждое глубокое движение будто тянет из неё силы. Она почти не слышит музыку, уши закладывает. Но выходит хорошо. Очень хорошо. Как и говорила хореограф вчера. Чисто. Но в коридоре она уже идёт, не бежит. Не может бежать. Колени дрожат от ватных ног. Каждый шаг такой вязкий, будто она плывёт через сироп. В гримёрке она с трудом расстёгивает юбку, путаясь ногами в подоле. Соня помогает ей снять верх, торопливо натягивая на Лену бордовое платье. — Два номера до нас! Живее! И Лена почти смеётся от того, насколько это безумно. И от того, насколько она уже не может. Её тошнит от нехватки кислорода в лёгких. Она чувствует, как где-то рядом дышит Юля. Быстро, тяжело. И от этого внутри появляется что-то вроде силы. Что-то вроде «нужно». Осталось совсем немного. Пожалуйста, просто не упасть на сцене. Просто добить там остаток себя. «Там, где нет света». Самый важный. Самый личный. Самый… с особым смыслом. Теперь. И сегодня он чувствуется острее, чем обычно, будто кожа стала тоньше, а взгляд партнёрши — ярче. Обжигающий. Они выходят в центр. Свет холодный, голубоватый. Юля тормозит напротив напряжённая, собранная, с ледяным взглядом. Начало идёт верно: невесомые касания, связки. Синхронно. Затем прыжки, линии, поддержки, движения вокруг них. Лена чувствует, что всё получается. Бесконечное облегчение поднимается внутри, почти эйфорией: мы держим! Мы точно держим! В рыжей голове словно идёт таймер на секунды до конца номера. Этот трепет ожидания хорошего конца последнего танца. Пожалуйста. Лена исполняет элемент на полу, надеясь не размазаться, а Юля делает движение — простое, отработанное тысячу раз. И Лена, в повороте-подъёме на ноги, видит, как Юля резко морщится. Они вновь стоят лицом друг к другу. На одно короткое мгновение лицо Волковой искажается — боль, злость, страх. Отчаяние. Эта вспышка проходит так быстро, что любой другой бы не заметил. Но Лена видит. Сквозь свет. Сквозь музыку. Сквозь Юлины дрожащие руки, когда та тянет их в связке резче, чем обычно. Лицо брюнетки отражает почти звериный оскал. Видя её блестящие глаза, побелевшие щёки и сжатую челюсть, Лене думается, что напарница закричит прямо сейчас. У Лены будто проваливается пол под ногами. На секунду теряется счёт. Пальцы леденеют. Она заставляет тело двигаться, не выдать ничего — только бы дотянуть до конца, только бы не сорваться прямо здесь. Не сбиться. Аплодисменты звучат как взрыв. Как граната. Как пули, летящие одна за другой вдогонку. Оглушающие, мощные, перекрываемые тяжёлыми вздохами на сцене. Но Лена не чувствует радости. Ни грамма. Внутри всё сжимается в один комковатый вопрос: что с Юлей? Что это было? Юля почти бежит в коридор, чудом преодолевая закулисье. Не оглядывается. Уходит быстро, будто ей нужно скрыться. Будто она в погоне. Лена бросается за ней, пробираясь через толпу каких-то детей с крылышками, коробки, канаты, кулисы. Всё мешает, всё задевает её плечи. Ей хочется, чтобы все исчезли. И эта сцена, и эти дети. И этот страх в рёбрах. — Юль! Подожди! — голос рвётся, едва слышный под ещё звучащими овациями зала. — Юль, что такое? Лена звонко спотыкается о какую-то коробку в кулисе, роняя громкое «Блять!», но в один прыжок оказывается в коридоре возле Юли. Юля останавливается на секунду, но не оборачивается. Её плечи поднимаются тряской — неровно, рвано и скомкано. — Иди ко всем. Я позже приду. И вмиг исчезает за поворотом на лестницу. Лена остаётся стоять посреди коридора, вестибулярный аппарат грохочет в панике, дыхание тяжёлое, а в груди становится пусто. Голова кружится. Она не знает, куда идти — к команде или за Юлей. Ей уже плевать, займут они что-то или проиграют. Ей всё равно, что скажет Иваныч. Ей только страшно, что она не знает, что происходит. Ей страшно уже не за себя. За неё.

***

Ещё, казалось бы, секунду назад они, задыхаясь, бежали по коридору, отдирая с тела мокрые костюмы после первого номера… а теперь Катина уже стоит в своей обычной форме коллектива — чёрной, строгой, сухой. Волосы ещё влажные у висков. В гримёрке душно, пахнет лаком и адреналином, циркулирующим в крови. Иваныч что-то тараторит и жестикулирует так, будто отбивает ритм их номера. — Вот тут, — он показывает рукой резкий горизонтальный рез, — в перебросе всё было чисто. Прям хорошо. Но дальше… что вот это было? Вот на тех поворотах? Он изображает нелепый, кривой жест, и девчонки прыскают, но Лена не смеётся — у неё просто не хватает сил. Слова проходят мимо неё, как сквозь занавес. Лена смотрит в одну точку, на собственное отражение в зеркале. Щёки всё ещё красные. Кажется, если прикрыть глаза, она могла бы уснуть прямо стоя. Не часто выпадает участь проснуться в пять утра и оставить всю себя на сцене. — И ещё вот там, в диагонали… зачем вы так сделали? Кто вам сказал туда уходить? Тренер поджимает губы. — Молитесь, чтобы они там не заметили. Но в целом… На секунду Иваныч задерживает взгляд, и на лице мелькает та самая строго спрятанная гордость. — В целом — хорошо. По большей части хорошо. Остальное доработаем. Пошли. Лена берёт бутылку с водой, делает ещё один маленький глоток. От волнения вода еле проходит. Это будто удушье от собственного организма. Она оглядывается в поисках Юли, но её нет. Только девочки из их состава собираются у дверей, поправляют форму, приглаживают растрёпанные волосы. В коридоре коллективы стекаются к залу — шум, шуршание костюмов, громкие разговоры. Некоторые участники из других городов и стран — особенно те, что выступали первыми — смотрят на контуровцев косо. Кто-то перешёптывается, кто-то ухмыляется так, будто они уже всё решили. Лене от этого неприятно, будто вокруг всё становится вязким. Мерзким. Противно липким. — Не обращай внимания, они всегда так, — подкидывает Соня, замечая реакцию Катиной, но и она сама брезгливо дёргает плечами. Когда они входят в зал на награждение, Юли действительно нигде нет. Лена старается не показывать, как это её тревожит, но внутри что-то съёжившееся падает вниз. Где она? Ведущий поднимается на сцену, говорит торжественно, с длинными паузами, которые только усиливают мандраж внутри. Команды выстраиваются. Лена стоит между Соней и Кирой, держит руки перед собой и чувствует, как потеют ладони. Начинают с третьих мест. Называют коллективы — не их. Аплодисменты. Шаги вперёд. Фотографии с ведущими. Лена чувствует, как внутри поднимается тонкая ниточка напряжения. Совсем небольшая. Она смотрит на сцену, но боковым зрением наконец выхватывает: Юля сидит вместе с Еленой Владимировной, совсем рядом с проходом, будто специально забилась туда. Спина прямая, руки на коленях, губы сжаты в тонкую белую линию. Вторые места. Опять не они. Сердце ныряет вниз и будто отталкивается обратно. Есть только два исхода. Ведущий делает слишком длинную паузу. Кажется, воздух вокруг становится плотнее от ожидания десятков коллективов, приехавших сюда с разных частей мира. Итога два: либо они выиграли, либо они не заняли даже жалкого третьего места. — Гран-При конкурса!… получает… Кажется, весь зал в этот момент перестаёт дышать. Лена видит, как коллектив, стоящий рядом с ними и хихикающий до этого, скрестил пальцы. — Ансамбль современного народного танца «Контур». Россия, Москва! На долю секунды наступает тишина, как в вакууме. Соседний коллектив вмиг задыхается в возмущении, пока до Лены и остальных ещё только доходит. Аплодисменты, крики, свист. Девчонки вокруг подпрыгивают, кто-то визжит, кто-то хватается за лицо, кто-то за руки. Соня обнимает Лену так резко, что у той выбивает весь воздух из груди. Возможно, она сейчас свалится с ног то ли от радости, то ли от усталости. У Катиной в груди будто расцветает кипящий комок света. Ноги подкашиваются, но уже не только от слабости, а от этой огромной волны облегчения, прокатившейся по спине. Она улыбается так широко, что сводит скулы. Хочется смеяться, плакать, упасть на пол, выбежать на сцену — всё сразу. Всё закончилось. Закончилось хорошо. Нет, идеально. Елена Владимировна — строгая, собранная, железная, их Елена Владимировна — подскакивает к старшим ребятам, обнимает всех и сразу, целует каждую в макушку, будто это её собственные дети. Её глаза блестят. Это не те слёзы, что льют от горя или усталости. Это те, которые увидеть можно раз в жизни — слёзы, полные профессионализма, любви и такой гигантской гордости, какую представить не мог никто, кроме их тренеров. — Вы… вы не представляете… какие вы… какие вы умницы… Иван Николаевич подходит важно, медленно. — Ну я же говорил. Сто лет знал, что выиграете. Я вам сразу сказал, что номера сильные. И вы сильные. Молодцы. Конечно, он ни разу такого не говорил — но сейчас все смеются. Без него, без его надоедливой строгости, его замечаний по мелочам не было бы ничего этого. Они бы не стояли сейчас в этом огромном зале, где тысяча людей взрывалась радостью за них. Они бы даже никогда не попали сюда как коллектив, выступающий за свою страну. Они бы не выиграли. Пока их ведут за сцену получать медали, кубки и конверт, Лена мельком видит Юлю. Та встала со своего места, хлопает, улыбается. Но Волкова была единственной, кто не подлетел к Лене с объятиями. А Лена искренне не поняла — почему, если сейчас был идеальный момент? Если сейчас все счастливы? Если сейчас никто бы не подумал ничего «такого»? Если сейчас Лена ждала только этого? А конверт с деньгами — тяжёлый. Иваныч поднимает его, чуть встряхивает, гордо улыбаясь, уже не скрывая: — Завтра в отеле раздам. Вы заслужили каждую копейку. И снова звучат гулкие аплодисменты. Крики. Эйфория под кожей, дурманящая кровь и разум. Такая, что дышать сложно, но уже от чистого счастья. Они выиграли.

***

Катина вернулась в номер уже под вечер. Сразу по приезде в отель она забежала в душ. Чудом отмыв лак с макушки, а после хорошенько высушив кудри феном, она пошла к Соне в их с Кирой номер. Пробыли они там недолго: поболтали, делясь впечатлениями о чужих выступлениях, затем был ужин — или скорее поздний обед. Впервые за эти дни спокойный приём пищи: не торопливо, а наоборот, будто на отдыхе или в ресторане. На деле же - местная столовая при отеле. Сейчас Лену наконец действительно ждал отдых в собственном номере. Тело ещё помнило чувство ритма, мышцы чуть дрожали от выброса адреналина, а в венах горел сладковатый налёт победы. Но в комнате оказалось как-то тесно и чуждо: смятые костюмы, валяющиеся по углам, разбросанная после утренних сборов косметика и различные невидимки со шпильками. Лена натянула через голову чистую футболку, и вдруг услышала не совсем обычный звук. Из ванной доносилось журчание воды, ровное и бесстрастное, как фон. Но не было того лёгкого шума — бульканья, движений, неровного стука воды о кафель, который бывает, когда кто-то принимает душ. Тут звук был неподвижным. У Лены внутри сжалось что-то нервное, как будто по лёгким провели ладонью и нажали, убивая способность ровно дышать. Она отложила сумку, подошла к двери ванной и постояла у неё, прислушиваясь. Сквозь тонкую щель слышалось только однообразное журчание — вода льётся, а никого рядом нет. Лена опёрлась лбом о деревянную раму и вдруг ощутила себя очень уязвимой. Не от усталости, не от волнения. Просто уязвимой перед тем, что может случиться с человеком, которого она внезапно начала беречь. Неумело, может, глупо или не совсем верно. Но беречь. Пусть пока только мысленно и тайно. Пальцы сами постучали в дверь, сначала робко, потом настойчивее. — Юль… открой, пожалуйста. Голос получился негромким, но ровным — таким, каким она старалась делать его рядом с людьми, когда нужно держать ситуацию в руках. Даже если не умеешь. Послышался хриплый ответ, почти шёпот, как будто через глубокий колодец, а не через деревянную дверь: — Лена, что тебе нужно? Я… я моюсь! Голос дрогнул на втором «я». В нём не было злости — только тон отчаяния, который Лена прежде слышала разве что в заплаканных речах. Сердце щелкнуло кривым ударом. То, что она ожидала услышать: раздражение, шутку, грубую отмашку — не пришло. Было что-то совсем другое: человек, который пытается убедить и себя, и окружающих, что всё нормально, когда это враньё подтверждается бессмысленным шумом воды за дверью. Лена не отступила. Она знала: любое её «я поняла» сейчас отзовётся неправильно — слишком много гордости, слишком много стыда в этой комнате. Слишком многое было «неправильно» в её голове последний месяц. А может, и всю жизнь? Что тогда правильно? Уйти? Промолчать? Забыть? Поэтому она сделала иначе. Шагнула ближе к двери. — Я не уйду. Просто открой. Я… я хочу поговорить. И чем тише и мягче звучали её слова, тем сильнее ломалось что-то внутри Юли. В ней появлялись трещины — как на тонком фарфоре, нелепо уроненном на жёсткий пол. Прошло несколько минут, ничем не отличавшихся друг от друга. Дверь оставалась закрытой, потом послышались шаги, будто кто-то двинулся в глубине комнаты, и, наконец, повисло то неловкое молчание, которое всегда предшествует отказу или неожиданному «да». Дверь открылась. Это было «да». Юля выглядела совсем по-детски: волосы спутаны, влажные пряди прилипли к щекам, глаза — обычно ярко-синие, а сейчас были почти чужие: поблекшие, мокрые, серые, будто в них насыпали горсть песка. Губы мелко дрожали, дыхание вырывалось прерывисто, взгляд не поднимался на Лену. Она словно стеснялась этого момента больше всего на свете. Стыдилась своего заплаканного болью лица — красных щёк и носа, мокрых дрожащих ресниц и тонких полос слёз под уставшими глазами. Юля села на холодный кафельный пол, согнув одну ногу, опершись спиной о стену. Руки дрожали не только от холода: колено непроизвольно реагировало на каждое движение, и она сжимала кулаки. Боль была в сотни раз сильнее, чем раньше. Лена молча вошла в ванную. Села на пол перед раковиной, потому что не знала, что ещё можно сделать, кроме как быть рядом. Ей хотелось сказать что-то умное, сказать фразу, которая убрала бы всю её боль. Но умные фразы были здесь бессмысленны. Оставалось одно. Прикоснуться. Она осторожно положила ладонь на плечо Юли. Та не обернулась, глаза её смотрели куда-то в точку между плитками на полу, будто там был тот самый переломный момент. Щемящая жалость сдавила ребра Лены сильнее. Теперь в ней была и растерянность, и решимость быть взрослой для той, кто всегда пыталась быть непомерно сильной. Мысли сквозили. Внутри Лена проговаривала себе правила, будто читала нотацию: Не осуждать. Не спешить с советами. Не говорить «надо было» или «ты должна». Просто быть рядом. Снова и снова она думала о секунде, когда они получили награду: сцепленные руки, смех, Елена Владимировна, целующая всех в макушку. И одновременно эта картина стала далёкой, как кадр из фильма. Будто этого и не было. Была только крохотная ванная и такая же крохотная Волкова. Рыжая видела, что та плакала от боли — настолько сильной она стала? И всё же дело было не только в травме. Лена провела пальцами по плечу брюнетки медленно, чтобы не напугать, и по инерции шепнула. Ей самой нужны были эти слова так же, как Юле. — Ты не одна. Я с тобой. В этом не было романтики. Лена не пыталась вылечить: она могла только предложить своё присутствие. А Юля — принять или нет. Юля вздохнула так странно по-детски, с примесью стыда и облегчения от того, что кто-то видит её насквозь и всё равно остаётся. Она сжала руку на здоровом колене, и в голосе проскользнул звук, похожий и на смех, и на плач. Всхлип. Лена не знала, сколько времени пройдёт, прежде чем слова, которые Юля ещё не сказала, выйдут наружу. Не знала, как исправить прошлое. Знала одно: сейчас она рядом. Юля сидела, прижав одно колено к груди. Плечи всё ещё тряслись. Она сглотнула больной ком в горле, вздохнула рвано и начала говорить едва слышно, будто каждое слово требовало огромного усилия: — Мне… было тринадцать. Это прозвучало так, будто она открывает старый заржавевший замок, и даже не ключом, а найденной случайно булавкой. Лена молчала. Не давила. — Я тогда ещё маленькая была. Со светлым каре… вот этим, дурацким… Голос обрывается на миг, но картинка вспыхивает ярко. Зимнее утро. Серое мокрое небо над вокзалом. Тринадцатилетняя Юля — худощавая, маленькая, в чуть великоватой куртке. На плече — рюкзак со свисающими лямками, а внутри учебники и народные туфли. Чёлка нелепо прилипла к вискам от снега, падающего на плечи и шапку. Родители в суете: билеты, баулы, объятия «на бегу». Запах железа, угля, горячего пара. Поезд начинает двигаться. Глаза слезятся, туманная пелена закрывает обзор. Юля кричит: «Подождите! Подождите чуть-чуть!» — но это тонет в грохоте поезда и шуме вокзала. Она бежит вслед поезду. Тяжёлые зимние ботинки шлёпают по заснеженной плитке. Снег скрипит, ветер усиливается и хлещет в лицо, дыхание сбивается на бегу. Она ничего не видит от слёз, застилающих глаза. И вдруг скользит. Она падает с резким разворотом, всем телом плашмя, коленом влетает прямо на промёрзшую каменную плитку. Глухой удар. Воздух выбивается из лёгких. Колено вспыхивает болью: резкой, душащей. Светлые школьные колготки тут же окрашиваются в красный. Кровь быстрорастущим пятном расползается по ноге. Горячо, липко. В груди колотит подступающая истерика. Она хочет встать, но ноги подгибаются. Поезд уезжает. Родители снова её оставили. Юля сидит в снегу, не плача вслух — просто открывает рот, но звука нет. Лена моргает. Юля стискивает пальцы, ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы. — Я… молчала. Решила, что это просто ушиб. Пройдёт. Я… не хотела быть обузой. Она невесомо накрывает колено рукой, машинально, как будто всё ещё защищает ту детскую травму. — Потом оно… жило само по себе. Щёлкало. Болело жутко. Но я думала — сезонное. То болит, то не болит. Она прикрывает глаза. Тяжело. Ей сложно и страшно смотреть на Лену. Страшно увидеть что-то «не то» в её взгляде. — Тогда же я начала задерживаться в зале. Допоздна. Каждый день. Воспоминания снова вспыхивают: пустой зал ещё до ремонта во Дворце Молодёжи, с одним еле работающим светильником, отражение в зеркале — упрямое, хмурое. Маленькая Юля делает маховое колесо снова и снова, будто если она будет стараться достаточно долго, боль сдастся первой. Она вновь пластом падает на мат, кулаком сильно хлопая по полу от раздражения. Ещё раз. — Всю злость туда кидала. Всю… эту тишину дома. Одиночество, знаешь… Брюнетка тихо хихикает, вовсе безрадостно. Лена подмечает, что слёзы уже не бегут по бледным щекам. — Иваныч заметил старания или прогресс, не знаю. Сказал: «Хватит с тебя, Волкова, второй линии. Вставай в первую». Мне тогда казалось, что это… победа? Что вот, я не зря терпела. Она проводит рукой по лицу, стирая оставшуюся мокрую дорожку под глазом. — С тех пор нагрузка росла. А боль… тоже. Но я думала: раз я солистка, я должна терпеть. Иначе я слабачка. Иначе… меня заменят. Голос ломается окончательно. Лена до боли сжимает челюсть, чтобы не всхлипнуть вместо Юли. Брюнетка выдыхает коротко, с треском в груди, шмыгает носом и выдаёт тише: — Я такая жалкая. Лена резко тянется к ней. Не касается, просто показывает, что она здесь. Она близко. Теперь ещё ближе, чем была вчера. И вообще когда-либо. Ближе, чем был кто-либо до. Юлю трясёт головой, она хмурится. Её губы заходятся дрожью. — Я всё испортила? Она смотрит на Лену впервые. И это не злость. Это какая-то до ужаса обнажённая боль. Это что-то, заставляющее отвернуться, но не от неприязни. А от попытки не расплакаться, глядя на неё. Это открытая, совсем голая душа, просвечивающаяся через заплаканные глаза.  — Тебе… противно? Юля шепчет, торопливо, будто у неё осталось всего несколько секунд, чтобы сказать и спросить всё, что она хочет. Будто как только её время закончится, Лена встанет и уйдёт. И больше никогда в жизни даже не посмотрит на неё. Больше никогда не возьмёт за руку в кулисах. Больше не ляжет с ней спать. Больше не будет смущённо прятать глаза. Больше не захочет видеть её — слабую, сломанную и одинокую. Лена тяжело сглатывает всю жалость и потрясение. Но её голос выходит ровным, мягким, спокойным — почти как у взрослого, который впервые по-настоящему несёт ответственность. — Юль… тебе было всего тринадцать. Юля моргает, будто не ожидала такого начала. Она вообще не ожидала, что Катина скажет хоть что-то. — Тринадцать. Ребёнку нужен взрослый, который объяснит, что опасно, а что нет. Ты не должна была сама разбираться, что «нормально», а что — травма. Лена делает паузу, и, когда понимает, что Юля не поднимет на неё глаза, говорит дальше: — Ты не жалкая. Ты просто слишком много пережила одна. Юля сжимает кулаки крепче, и Лена видит, как мышцы на её челюсти дёргаются. — И мне не противно. И ты не слабая. Вообще. Ты — одна из самых сильных людей, которых я знаю. Юля наконец всё-таки смотрит на неё, и так, словно эти слова ломают что-то последнее внутри. То, что мешало ей жить. Лена рывком открывает свою сумку, вытаскивает аптечку. Она чувствовала, что так будет. Там всё: мазь, таблетки, бинт, маленький спрей — всё это она привезла с собой «на всякий случай». Случай был один. Она садится ближе, опускаясь медленно, чтобы Юля могла отодвинуться, если захочет, но та не двигается. Лена обильно наносит мазь на реагирующее колено — аккуратно, почти невесомо. Боится надавить даже слегка. Юля вздрагивает, но терпит. Прохладно. Её пробивает мурашками. — Спасибо… Лена вскидывает взгляд, продолжая мягко касаться кожи вокруг сустава. Волкова опускает глаза и почему-то вдруг начинает внимательно следить за пальцами Лены, еле-еле задевающими кожу. — Ты… правда рядом. Я… не знаю, как должна реагировать. И как… благодарить. Лена находит в аптечке упаковку обезболивающего, хмурит брови, вчитываясь, потом просто отвечает: — Не надо. Просто дай мне помочь. Не прячься. Катина прекрасно знает, что ни мазь, ни какие угодно таблетки уже не помогут. Слишком долго это всё длилось. Но начинать разговор о больнице сейчас она не намерена. Юля и так… сделала слишком много усилий над собой сегодня. И на несколько секунд в ванной становится так тихо, что слышно, как капля воды падает в раковину — будто ставит точку там, где Юля много лет не могла поставить её сама. Не могла признать, что она не справляется одна.

***

В номере стоит усталая, тягучая тишина — такая, в которой даже дыхание звучит громко. И только слабый запах ментоловой мази напоминает о том, что совсем недавно здесь кто-то сжимал зубы от боли и рассказывал личное, что носил в себе так долго. Юля лежит поверх одеяла, не раздетая, просто растянувшись, словно перезимовавшая птица, которую наконец согрели. Лена сидит на краю кровати, перебирая баночки в аптечке, лишь бы чем-то занять руки. Внутри у неё всё мягко вибрирует от того, что только что произошло: тяжело, щемяще, странно, будто она до сих пор держит в ладонях Юлину боль. И вдруг стук в дверь — очень громкий, бодрый. Лена вздрагивает. Юля приподнимает голову, но не успевает ничего сказать, а Лена уже идёт к двери. За дверью довольные Таня и Ариша стоят в свете коридорных ламп, будто два огонька. Щёки красные от мороза и восторга, глаза блестят, в руках пакет, который они прячут наполовину, но так безнадёжно, что сразу понятно: да, «кое-что» они добыли. — Мы отпразднуем победу! — подмигивает Ариша, но так громко, что это скорее заговорщицкий возглас. — Соня и Влад достали… ну… ты поняла! Таня кивает, широко улыбаясь, ожидая реакции рыжей. Лена моргает, пытаясь переключиться с ванной, слёз, мази — на сияющие праздником глаза девчонок. Это как выйти из тёплого полумрака прямо в лучи яркого солнца: резкая смена реальности. — Мы… наверное, не пойдём, — говорит она тихо, будто извиняясь. — Мы устали. Очень. — Да ладно тебе! — Таня закатывает глаза и дует губы. — Вы выиграли! Так и не отпраздновать — грех! Там в нашем номере уже все. Смирнова усиленно кивает в поддержку подруги. От них веет молодостью, шумом, какой-то безрассудной радостью, которая бывает только в дни больших побед. Лена неловко сжимает ручку двери. Переводит глаза с одной на другую. — Правда… не сегодня. Спасибо, но… Она мягко закрывает дверь. Щелчок замка звучит почти как вздох. В комнате снова тихо. Юля смотрит на неё — глаза блестят, и не от слёз, а чем-то другим. Она с усилием поднимается, садится ровнее, плечи выпрямляются. И уже совершенно другим голосом, уверенным, чистым, говорит: — Мы пойдём. Лена поднимает брови, готовая возмутиться этим ненужным героизмом. — Зачем? Ты же… Юля перебивает быстро, но твёрдо и настойчиво кивает. — Мы выиграли. — Волкова звучит серьёзно, и Лена уже не может сопоставить такую невозмутимую Юлю с той, что сидела на полу ванной. — Я просто посижу. Мне легче. Правда. Юля улыбается. Не своей резкой, хищной ухмылкой. Нет. Той нежной, чуть смущённой улыбкой, будто она сама удивлена, что может сейчас улыбнуться. Лена только кивает. — Хорошо. Тогда… пойдём. Юля выдыхает так, будто это было важно — быть услышанной. Понятой. Лена не тыкает её в откровения и боль, а принимает её желание быть со всеми.

***

Музыка слышалась ещё из коридора, но приглушённая, будто кто-то положил колонку под подушку. Когда Лена и Юля вошли, их будто накрыло волной живого тепла, света и голосов: все разговаривали вперебой, смеялись, что-то перебрасывали друг другу. — Ооо! — Таня спрыгнула с подоконника смеясь, затем подошла к девушкам. — Они пришли! Быстро-быстро, — она уже тянула к ним пластиковые стаканчики. — Вино, девочки, вино! Мы сегодня чемпионы! Лена, не успев сообразить, неуверенно берёт стаканчик, будто держит что-то хрупкое. Таня льёт, не спрашивая, и вино оказывается неожиданно вкусным — сладким, насыщенным, лёгким, как будто согревает изнутри даже быстрее, чем тёплая кофта. Комната выглядит по-своему волшебно — не потому, что кто-то постарался, наоборот: словно хаос после долгого дня переплавился в уют. Один включённый светильник даёт янтарный круг света, в котором воздух кажется золотым. На подоконнике сидит Влад, жуя грушу, подаренную продавцами на рынке, и машет им рукой в приветствии. На кровати растянулись Ариша и Соня, пританцовывая плечами под музыку. Юля сразу опускается на пол, облокачиваясь спиной к кровати, словно ей так безопаснее, ближе к земле. Лена садится на кровать прямо над ней, и её колени оказываются в поле зрения Юли всякий раз, когда та поворачивает голову. Рядом с Юлей неожиданно располагается Артём. Соня, на соседней кровати, красная от смеха, машет рукой. — Короче! — она поднимает палец. — Я сегодня иду по рынку, и этот же продавец, ну который нам вино продал, такой: «Девочка с зелёными глазами! Возьми груш, тебе — даром! Потому что глаза красивые, русские!» Комната тягуче наполняется лёгким смехом. — Я думала, «русские» — это голубые глазки, как вон у Аришки, — добавляет Таня. — Глаза — интернациональные, — важно объявляет Влад с подоконника. Соня возмущённо машет в его сторону крупной грушей. Лена смеётся тоже чуть громче обычного. Её смех выходит свободнее, чем она ожидала. Наверное, усталость отпускает, или вино действует, или просто рядом все свои. Или просто она чувствует себя живой. Лена наклоняется, пытаясь поставить стакан на край кровати, но, поняв, что это ненадёжно, оставляет в руках, и в этот момент замечает: Юля смотрит на неё снизу вверх. Уже нечёткий, мягкий взгляд скользит по ней от колен и до макушки. Словно изучающе. Юля улыбается чуть заметно и наклоняется к Артёму, что-то быстро шепчет ему в ухо. Тот хихикает — и уже оба поворачиваются к Лене, внимательно оглядывая. Лена замирает, прижимая руки к стакану чуть сильнее. — Что?.. — она морщит нос. — Чего вы там шепчетесь…? Юля машет рукой, будто отмахивается от мух. Но Артём, сияя как лампочка, начинает: — Волкова сказала, что ты… Он зависает, повернувшись к Юле за разрешением. Взглядом спрашивает: «Можно?» Юля закатывает глаза и уже сама проговаривает: — Ты очень красивая. С этого ракурса. И с этим светом. Я сказала «невероятная». У Лены поднимается жар до самых ушей — мгновенно, будто её поставили перед открытой духовкой. Она не дышит, не двигается — только держит стакан так крепко, что тот чудом не мнётся. Это она правда сказала? При всех? Она судорожно моргает, как будто это поможет спрятать смущение. Но лицо всё равно горит, выдавая с потрохами. Артём хохочет непривычно громко, глядя на Катину. — Согласен. Волкова, а ты романтик, оказывается. — Отстань, — бурчит Юля. Но бурчит так, что слышно: она и не пытается скрывать то, как она довольна всем происходящим. Кира с другого конца комнаты зовёт Артёма, и он, всё ещё хихикая, уходит. Лена тут же наклоняется вниз к Юле, хватает её за плечи, почти прижимаясь губами к уху, чтобы никто не услышал: — Ты что такое говоришь!? — шепчет возмущённо. — При Синицыне! Юлю как током пробивает, по плечам пробегает заметная дрожь. Дыхание Лены довольно резко обожгло шею. Брюнетка тормозит. Ждёт чего-то ещё. Она хихикает, уже заметно выпившая, с румяными щеками, искренне весело. — Ну и что? — поднимает синие глаза. — Это же правда. Лена пыхтит — от негодования или красноты собственного лица. Вино тепло растекается внутри, ещё сильнее подогревая. — Ты понимаешь, что… — Конту-у-р! — зовёт Рома коллектив. — Сюда, в центр! Пора итоги подводить! Лена судорожно выдыхает. Юля встаёт быстрее, чем нужно, почти теряет равновесие, а Катина машинально придерживает её за локоть. Все собираются в кривой круг в центре номера. На ковре, на подушках, на полу — кто-то уже сонный, кто-то наоборот крайне оживлённый. Таня вдруг хлопает в ладоши, посмеиваясь. — Итак! Номинации! Самый отважный в этой поездке? — Осипова! Снабдить нас всех бутылками вина и двумя пакетами груш за бесплатно — та ещё отвага! — шутит Арина, сонно потягиваясь. Блондинка хихикает, давая пять Владу, вместе с которым они и ходили на рынок. — Лену надо отдельно номинировать, — подаёт голос Алексеенко. — Выдержать Волкову целую поездку — это сильно. Юля фыркает, толкает его в плечо, и тот забавно улыбается, гримасничая. Лена лишь хихикает немного нервно, но уже легче. Вино хорошее оказалось. Ей уже всё легче. — Категория! — заявляет важно Кира. — Лучшая в поддержке сложного персонажа! — Да пошли вы, — Юля машет рукой, но беззлобно, прячет ухмылку рукой. Она сидит ближе к Лене, чем все остальные. Болтают, перебивают друг друга, смеются. Несколько бутылок уже пустые стоят под столом. Комната наполняется лёгкой искренностью — такой, что Лена ловит себя на мысли: она не помнит, когда в последний раз смеялась так свободно. Она не помнит, когда в последний раз была так довольна собой. Юля вдруг, уже без повода, допив очередной стаканчик алкоголя и протягивая руку к Роме, что сидел «на разливе», торжественно говорит: — Лена — лучшая напарница. Из всех. В комнате на секунду все замолкают, тяжко обдумывая короткую фразу. — Огооо, признания пошли! — Ариша театрально хватается за сердце и прищуривает глаза. — Тише… — Лена шепчет, касаясь Юли за плечо. — А что? — Юля пожимает плечами, задумчиво смотрит вверх. — Правда же. Комната снова гудит смехом, перебросками, шуточками. Лена уже чувствует, что если они не забудут об этом, то подколы не обойдут их ещё долго. Кто-то опять включает песню на небольшой колонке, чуть громче прошлых. Кто-то приносит пакет с грушами поближе ко всем. Они ещё долго болтают, вспоминая истории с прошлых выездов, говорят про прошлый состав, про сегодняшний конкурс. Обсуждают деньги, которые выиграли, и разумно строят догадки — сколько там.

***

Юля едва переступает порог их номера и резко цепляется рукой за стену — хромота вновь усилилась. После веселья, смеха, тепла комнаты колено словно напоминало о себе во весь голос. Лена тут же оказывается рядом, подхватывая её за локоть аккуратно, боясь сделать ещё больнее. — Потерпи. Сейчас сядешь. Юля только выдыхает сквозь зубы: режущая боль пробивает ногу короткими, огненными импульсами. Она наконец плюхается на край кровати и болезненно стонет, сильно вдавливая пальцы в матрас, будто это могло что-то облегчить. Лена метается рядом в суетливой панике и желании помочь, будто Юля совсем ничего не может сама. — Как тебе удобнее? Может, ещё обезболивающее?.. Давай я подушку подложу? Или… — Тихо-тихо, — Юля машет рукой, но движение выходит слабым, будто она ленится. — Просто болит. Пройдёт. Катина присаживается рядом, и на лице приклеена тревога, смешанная с растерянностью и жалостью. Словно она пытается выбрать правильное действие среди тысячи вариантов. — Надо переодеться. Давай я помогу. Не двигайся лишний раз, ладно? Юля хочет отшутиться, но сил не хватает — и она просто кивает. Лена стягивает с неё футболку так нерешительно, словно боится, что это тоже как-либо скажется на ноге. Хотя в чём связь? Её руки трясутся лишь немного, но она старается быть уверенной: пальцы поддерживают Юлю под рёбра, затем помогают той выпрямить больную ногу, сидя на постели. При любом неловком наклоне Юля морщится и шипит, и Лена тут же задерживает дыхание, словно от этого чужая боль может уменьшиться. Куда ей смотреть Лена не знает. Но точно знает, куда не смотреть. И потому её глаза всё время на своих руках, на ткани, на пуговицах пижамы, на полу, на дверце шкафа… на всём, что безопасно. Юля замечает это почти сразу. Сначала недоверчиво вглядывается, а потом усмехается. — Лен… мы в раздевалке каждый день переодеваемся. Ты чего? Катина, всё ещё не поднимая глаз, качает головой. — Это… другое. — Что другое? — Юля вдруг задорно хохотнула, будто её это только веселит. — Я же та же самая. Лена медленно вздыхает, не отрывая взгляд от подола Юлиной футболки. — Я никогда не смотрю. Юля застывает, удивлённая настолько, что боль на секунду отступает от её бедного лица. Словно этот ответ — не то, что она вообще могла ожидать. — Серьёзно? Ни разу? Даже… случайно? Лена поджимает губы, краснеет только ярче и качает головой. — Ну… я считаю… что это личное. Нечестно смотреть. Я всегда отворачиваюсь. Юля тихо смеётся. Смешок выскальзывает мягкий, слегка опьяненный, но по-прежнему слишком удивлённый. Волкова растерянно кивает.  — Вот это да… Лена помогает натянуть футболку, касаясь пальцами её плеч, ключиц. Тепло кожи обжигает Ленины руки так, что та отдёргивает пальцы, как если бы случайно дотронулась до жгучей батареи. Когда приходит очередь штанов, Юля чуть всхлипывает от боли — и Лена буквально сползает на колени перед ней, чтобы аккуратно протянуть ткань по ноге, не согнув колено лишний раз. Но взгляда вверх нет. Она смотрит только на свои руки. Юля наблюдает за этим, смесь растерянности и странности в глазах не уходит. Она задумчиво поджимает губы, лишь моментами «ойкая». И когда Лена убирает вещи Волковой в шкаф, уже после переодевания, Юля спокойно, почти лениво бросает: — А я вот смотрела на тебя. Лена роняет носки на пол у открытого шкафа и в непонятках поднимает голову, моргая вопросительно. — А? Юля улыбается настолько честно, как улыбаются люди, у которых алкоголь снял остатки защитной плёнки с языка. — В раздевалке. И сегодня. Ты… слишком красивая. Я же ценитель красоты. Такие вещи вообще сложно пропустить. Рыжая зажмуривается сильно-присильно, когда мозг сразу за словами Юли выдаёт картинки, представлять которые сейчас Лена была против. Она сразу же чувствует, как багровеет уже в сотый раз за этот кошмарный день. Было бы неудивительно, если окажется, что у неё поднялась температура. Иначе вечно пылающие без возможности контроля щёки будет сложнее объяснить. — Волкова… ты перепила. Вот и говоришь… всякое. Юля хмыкает, сонно моргая. — Нет. Это я всегда так думаю. Просто сейчас говорить легче. Юля уже устроилась на подушках, выдохлась. Вино, усталость и боль смешались, сделали её голос нежнее и более хриплым, чем обычно. — Слушай… а ты правда думаешь, что я там… стыдно себя вела? Лена садится рядом на край кровати, глядя на её профиль в полумраке. — Нет. Ты была… милая. — Вот это… как раз и стыдно, — брюнетка брезгливо морщится, прикрывая лицо ладонью. Лена залезает на кровать, пристраиваясь не близко, ложится поверх одеяла так, будто собирается чуть-чуть полежать и уйти. — Ты сама виновата. Ты сидела так близко… я отвлекалась, — решив не отступать назад, вновь хрипит Волкова. Лена выдыхает, пытаясь удержать себя в руках, но губы трогаются улыбкой. — Это не связано. Ты просто выпила. Юля поворачивает голову, щурится, смотря прямо в глаза рыжей, затем улыбается, закатывая глаза. — Мне всё равно. В этой фразе нет ни вызова, ни оправданий. Только честность. Лена лежит на спине, но спать не может. Юля уже спит — уснула в считанные минуты тишины, повернувшись к ней, лбом упираясь в её плечо. Обнимает ли она? Нет. Но это и не нужно. Само присутствие рядом уже ощущается сильнее прикосновения. Лена чувствует её дыхание — чуть сиплое от усталости и сильной боли, но сейчас ровное. И в эту секунду Лена вдруг понимает: она больше не сможет делать вид, что ничего не чувствует. Что всё это — случайно. Что ей безразлично, как Юля смотрит, что говорит, как смеётся, как хмурится. Слишком, слишком поздно. И впервые за весь день у неё вместо волнения в груди — необходимое глубокое тепло, которое медленно растекается по всему телу и убаюкивает. И терпкий запах кофе от Юли заставляет желать прижаться крепче. Она, конечно же, не прижимается. Так она и засыпает — между смущением, недосказанностью и странным ощущением, что в этой поездке изменилось всё и ничего одновременно. Всё просто усилилось. Стало иметь вес. Значение.