Вторая линия.

Автобус шёл по привычному маршруту, скрипел, вздрагивал на ямках, будто сам ещё не проснулся. Стёкла запотели так плотно, что город за ними превратился в размытую серую массу. Скорее фон — без чётких линий и образов. На остановках заходили люди в одинаково серых куртках, одинаково сонные, с одинаковыми хмурыми лицами. Москва после Грузии казалась приглушённой и почти тоскливой. Как будто кто-то убрал звук и яркость на минимум: машины ехали тише, останавливаясь на тусклых светофорах, а свои же шаги не отдавались эхом, и даже мысли звучали глухо и серо. Внутри автобуса было всё равно холодно. Ото рта поднимался пар как признак того, что зима здесь настоящая, а не условная. Не та, где солнце греет даже в январе и снега нет вовсе, а та, где тело постоянно помнит дрожь от мороза. Тело, кстати, чувствовалось странно. Будто за эту неделю оно отвыкло от напряжения, от чёткого ритма тренировок, от боли, которая раньше была нормой. Мышцы казались мягкими, ленивыми, словно ещё не решили, готовы ли снова работать. Лена, крепко держа портфель на коленках, смотрела в окно, на собственное отражение, размытое и не совсем настоящее, и ловила себя на мысли, что боится не тренировки. Она боится встречи. Память вспыхивала короткими, странными кусками, только ещё больше давящими на виски. Поезд покачивается — мерно и убаюкивающе. Где-то рядом кто-то кашляет — сухо, надрывно. Почти все старшие тогда разболелись в день отъезда, и тренеры суетились, бегали из одного купе в другое, проверяли лбы, раздавали таблетки, ругались шёпотом. Пледы — те грубые, колючие, с железнодорожным запахом — спасали от холодного вагона. Юля была рядом, но лишь присутствием. Одно купе. Одно пространство. Ощущение, что если вытянуть руку, можно коснуться, даже не тела, а тепла. Лена тогда почти не спала. Температура, кашель, переживания. Ей самой было плохо, голова шла кругом, а чёткость зрения расплывалась пятнами, но она всё время поглядывала на соседнюю полку, где тихо сопела Волкова. Брюнетка, как только заболела, почти всё время спала, а Лена, сама не зная от чего, наблюдала за ней, будто чтобы убедиться, что всё в порядке. И ещё — мама. Мама, которая плакала от счастья, узнав о победе. Целовала в лоб, обнимала так крепко, будто Лена могла снова уехать прямо сейчас. Говорила что-то сбивчиво, радостно, про гордость, про то, что она молодец, и про деньги — неожиданно большие, почти нереальные. Про то, что теперь будет легче. Про то, что всё не зря. Но папа не позвонил поздравить. Это было ещё обиднее, чем сам факт его пропажи из привычной жизни Лены. В детстве он не пропускал ни один концерт с участием дочери, ещё и в обязательном порядке дарил букетик цветов после завершения. А сейчас тот заботливый папа из детства стал просто отцом, не особо интересующимся жизнью «прошлой» семьи. Автобус тряхнуло на повороте, и Лена моргнула, возвращаясь в утро. После приезда им дали неделю «каникул». Казалось бы, за победу, но на самом деле — за то, что добрая половина состава свалилась с температурой. Сегодня была суббота. 13 января. Мысли застревали, бесконечно ходили по кругу, как игла на старой пластинке. Лена думала о том, почему Юля ни разу не написала. Ни после приезда, ни на следующий день, ни потом. И о том, почему она сама тоже не написала и не позвонила. Как будто обе ждали какого-то сигнала, но ни одна не решалась его подать. Или не решалась только Лена, а Юля и вовсе не хотела. Лене оставалось только гадать. Это была не тревога. Скорее ощущение, будто она стоит на пороге и не знает, открывать дверь или подождать, пока откроют изнутри. Вдруг изнутри тоже ждут, пока она постучит? Или пока сама откроет? Или, может, не ждут вообще… Автобус затормозил у остановки. Лена вышла, и холод сразу ударил в лицо — крайне резкий, зато бодрящий. Снег под ногами хрустел, скрипя, будто нарочно, напоминая о каждом шаге. Воздух был чистым и колким, и от него хотелось глубже дышать, несмотря на мороз. Дворец Молодёжи показался из-за деревьев ещё украшенный, неожиданно нарядный даже в этом сером утре. Огни гирлянд ещё не убрали, и они тёпло светились на фоне тёмного неба. Лена замедлила шаг, посмотрела на здание, и внутри вдруг стало теплее, будто она прижалась к батарее. И всё равно, прежде чем открыть двери, она на секунду остановилась, морально готовясь к любому исходу событий первого тренировочного дня.

***

Внутри ДМ было обыденно шумно, но чересчур для утра субботы. В уши отдавало многослойным шумом, который невозможно разобрать на отдельные звуки. На первом этаже пахло мокрой от снега одеждой, старым деревом и чем-то, чем и всегда. Прохладой и побелкой. По полу тянулись тёмные следы от ботинок, растаявший снег собирался лужицами в щелях деревянных досок пола. Мимо пробежали балерины с идеально прямыми спинами, словно у них внутри был вшит металлический каркас. За ними шли пара циркачей, на талиях у тех плотно сидели серые эластичные пояса, поддерживающие спину, одинаковые, аккуратные. Синицын, стоящий возле гардероба, кивнул знакомой циркачке: — Слушай, а на втором этаже батареи уже лучше греют? — Да не особо, — отмахнулась та. — Как были, так и остались. У гардероба кучковались ребята, переобувались в сухую обувь, присаживались на узкие лавки. Снежные ботинки менялись на джазы, шнурки затягивались на автомате. Лена вновь заметила Артёма — глаза всё ещё красные, как если бы он только вчера перестал болеть. Он будто в подтверждение чихнул, тут же извинился перед всеми, потирая нос. Ариша рядом на скамейке массировала бедро, морщась: — Всё, я развалилась. Неделя без тренировок — и мышцы просто отказывают. Лена кивнула, мол: «Я тоже». Кира носилась между парочкой младших, как всегда. Одной подтянула кофту, другой завязала шнурки, третью слегка подтолкнула к лестнице: — Быстрее, давай, не рассаживаемся тут. Стянув куртку, Катина поднялась на третий этаж. В коридоре возле раздевалки висела огромная стенгазета от младших или средних — криво наклеенные фотографии с награждения в Грузии, подписи маркером, где-то съехавшие, где-то перечёркнутые и переписанные. «МЫ ГОРДИМСЯ ВАМИ», «КОНТУР — ЛУЧШИЕ», сердечки, звёздочки и кружочки. Малыши, заметив старших, загалдели, начали наперебой поздравлять. Одна совсем кроха вдруг подбежала и обняла Лену за талию — неожиданно крепко, уткнувшись лицом той в живот. Лена растерялась на секунду, а потом рассмеялась, как-то совсем весело, погладила девчонку по голове. — Спасибо, — сказала она, даже не зная, кому конкретно. В раздевалке шкафчики хлопали дверцами, кто-то искал чистые носки, кто-то обсуждал, как тяжело снова вставать по утрам. Здесь ничего не изменилось. Раздевалка «Контура» очень напоминала консервную банку. И потому что тут всегда не хватало места, и потому что здесь всё было слишком стабильно и привычно. Лена прошла к своему месту, сняла кофту, сунула её внутрь шкафчика, переодевалась почти машинально. Мысли всё ещё были где-то не здесь, будто задержались в коридоре. Или на улице. Может быть, ещё в автобусе. Рядом открылась чужая дверца шкафчика. Юля. Юля! Так близко, что Лена вздрогнула, хотя ждала этой встречи с самого пробуждения. С самого приезда. С самой первой минуты после разъезда по домам. Она всё ждала, что та позвонит, чтобы услышать звонкий голос. Она ждала её. Юля выглядела почти так же, как и всегда: собранная, спокойная, чуть уставшая. Только лицо было бледнее обычного. Может, последствия болезни? Она бросила внимательный, но быстрый взгляд снизу вверх и ровно сказала только: — Привет. Лена подняла глаза так, будто не сразу поверила, что впервые за неделю действительно её увидела, хотя образ Юли ни разу не выходил из головы. Она даже не пыталась его прогнать. — Привет… — ответ вышел хриплым, неуверенным. Она хотела быстро добавить что-нибудь ещё. Любое. Глупое, странное, неважное. Про поездку. Про холод во дворце. Про то, как странно снова быть здесь. Но в этот момент дверь распахнулась, и в раздевалку с шумом влетели Рома и Влад, громко и весело споря: — Короче, если бы ты меня послушал… — Белов взъерошивает ладонью свои и без того лохматые с утра волосы, активно расплескивая руками в наигранном недовольстве. — Если бы я тебя послушал, мы бы всё ещё там стояли, — закатывает глаза Влад, толкая друга в спину. — Зато вместе. — Спасибо, романтик. — Алексеенко смеётся, качая головой, и Ромка сдаётся, тоже хохоча. Смех, возня от ввалившихся парней, кто-то крикнул, чтобы они не орали. Момент рассыпался, как стекло. Лена на секунду разозлилась на всех, как будто те и правда мешали ей сказать или сделать что-то. Катина молча продолжила переодеваться, чувствуя Юлю совсем рядом — на расстоянии вытянутой руки, и делая вид, что этого достаточно. Делая вид, что короткого взгляда синих глаз и нейтрального приветствия могло хватить. Этого было бы мало уже даже месяц назад, что уж говорить про сейчас. Сейчас ей было бы мало в любом случае. Сейчас рыжая могла только, сжав челюсть потуже, затягивать осточертевшие джазовки и надеяться, что у неё всё ещё остались шансы на желанное. На желанную. На Волкову.

***

Зал был полон: все составы вместе, от самых маленьких до старших. Ламинат тихо постукивал от джазовок, кто-то переговаривался, кто-то смеялся, кто-то тянул носок у станка. Иваныч стоял в центре будто дирижер, только с излюбленной кружкой кофе в руке. Немного помятый, и не внешне даже, а в целом. Он выглядел выгоревшим после конкурса — как будто победа случилась, а выдохнуть так и не получилось. Будто он не был уверен в том, что нужно делать дальше. Лена слегка напряглась такому потерянному виду тренера.  — Так, — сказал он негромко, но зал постепенно стих. — Елены Владимировны сегодня не будет. Она тоже разболелась после поездки. Катина вспомнила, как хореограф осторожно целовала лбы, проверяя на жар, и как сосредоточенно и заботливо заставляя пить какие-то пилюли.  — Сегодня я один, — продолжил Иваныч, делая глоток как всегда остывшего напитка. — Старшие, помогаете младшим. Младшие — стараемся вести себя как взрослые. Он посмотрел поверх очков на малышей: — Слушаемся. Иначе старшие вас нашпыняют. Это было сказано почти с улыбкой, но смысл дети поняли. Вокруг больше не было ощущения «праздника после победы», радостной суеты, разговоров про награждение. Это было рабочее возвращение. Обязательное. Собранное. Вынужденное и холодное. Вовсе не из-за прохлады в здании.  Юля вышла вперёд автоматически, как делала годами. Встала в центре, лениво окинула составы взглядом и начала разминку. — Начали. Как всегда, сначала руки.  Голос был обычный. Обычная Юля Волкова. Она уверенная, но без нажима. Это всегда было вроде : «хотите повторяйте - хотите нет», но на самом деле все знали, что выбора нет. Это было что-то на уровне родильского «делай что хочешь» — звучит как разрешение выбирать, но по сути запрет на нарушение правил. Старшие выстроились за ней почти рефлекторно. Лена заметила это движение раньше, чем осознала: как все без слов приняли, что именно Юля сейчас — центр. Они абсолютно принимали её как того, кого стоит слушать. И Лена на собственное удивление не посмела бы поспорить. Это иерархия была настолько логичной и понятной, что она просто следовала. И дело бы далеко не только в собственных чувствах к брюнетке.  Лена смотрела на неё и ловила детали. Как Юля держит спину. Как спокойно и чётко считает. Как не ищет взглядов, не смотрит лишний раз по сторонам. Как будто ничего не было. Ни поезда, ни купе, ни Грузии, ни чертовой комнаты в отеле, ни этой странной близости, от которой теперь внутри тянуло. Разрывало. Давило. Сжимало.  И от этого почему-то было больно. Лене хотелось так сильно, почти глупо, чтобы Юля тоже помнила. Чтобы хоть что-то в её движениях выдавало, что она думает, вспоминает, сомневается. Что она тоже если не постоянно, то хотя бы иногда рисует в голове силуэт Лены, как она её. Что она тоже представляет как касается. Представляет все те же странные вещи, что ненароком заглядывали в фантазию Лены.  Но Юля была ровной. Идеально собранной. Такой, какой её знали все. И какой она непонятно зачем сейчас пыталась быть перед Катиной. Неужели Юля не поняла, что уже поздно? Не осознала, что уже показалась перед Леной настоящей и нет толку снова прятаться?  Рыжая повторяла движения и как-только понимала, что смотрит «не так» как нужно, зажмуривала глаза. И все равно продолжала слышать звонкое и размеренное Волковское «раз-два-три-четыре».  Она не сможет нормально тренироваться в этих условиях.

***

Разминка быстро превратилась в общий, живой процесс. Старшие показывали базовые упражнения, самые младшие старались повторять. Кто-то путался, кто-то сбивался со счёта, кто-то начинал смеяться и забывал, что вообще делал. — Делайте мягче! — прикрикнул Иван Николаевич. — А то потянете себе что-то! Он ходил между рядами, останавливался, поправлял, хвалил: — Вот, смотри, как надо. Молодец. Юля тоже крайне терпеливо подходила к детям, аккуратно ставила им ноги, поправляла спины и плечи. Без раздражения, без спешки, но и без улыбки. Детей она одаривала максимум кивком — вроде: да, правильно — и уходила дальше. Осипову же, наоборот, такая разминка веселила и, очевидно, нравилась куда больше обычной. Соня торопливо бегала от одного ребёнка к другому. — Так, не падаем, мы же не домино. — Соня, смеясь, придержала ребёнка за спину, когда тот вдруг накренился. Блондинка неплохо справлялась со своей задачей: она своим смехом подбивала деток веселиться, но при этом заставляла разминаться правильно и качественно. Таня же, в отличие от той, быстро потеряла терпение: — Локти! Локти выше! — она снова и снова поднимала руки детям, а те тут же их роняли. — Да вы издеваетесь… Таня шумно выдохнула и отступила, явно отчаявшись. Лена оказалась рядом с одной из младших — маленькой, с двумя тугими хвостиками. Та никак не могла понять, как держать плечи и спину. Лена встала сзади, мягко положила руки ей на плечи. — Вот так. Чувствуешь, вот где я давлю? Тут должно напрягаться. Да, вот. Вот так и держи. Девочка послушно выпрямилась, Лена мягко улыбнулась, быстро погладив кроху по плечу, и в этот момент подняла глаза. Юля наконец-то смотрела на неё. Её взгляд на фоне общего шума разминки слишком выделялся, и Лена заметила бы его даже если бы по какой-то причине вдруг не хотела. Волкова слегка прищурилась, будто оценивая. Не Лену, не девочку рядом с ней, не движения вовсе. А словно попыталась прочитать мысли Лены. Или чувства. Ощущения. Брюнетка на секунду сжала губы в тонкую полосу, потом резко расслабила челюсть. За то недолгое время Лена уже знала: так Юля выглядела, когда думала. Когда что-то решала внутри. Вот. Сейчас. Сейчас она что-то сделает. Подойдёт. Скажет. Или хотя бы усмехнётся. Хоть что-нибудь. Лена ждала хоть чего-то, кроме внимания синих глаз на своей коже. И Юля кивнула — не в одобрении даже, а будто дала понять, что всё в порядке. Что то, что было у них, никуда не растворилось. И сразу же шагнула в сторону, послышался её голос уже в общем тоне: — Так, ещё раз прыжки — и хватит… Катина почувствовала, как внутри что-то резко сжалось и тут же отпустило. С одной стороны — облегчение. С другой — острая, болезненная пустота. Она всё ещё со мной. Но почему тогда так далеко? Почему всегда — на расстоянии одного кивка? Ей вдруг стало обидно до горла. За то, что ждёт. За то, что ловит такие мелочи, как будто они — доказательства. За то, что весь день, даже скорее всю неделю прокручивала в голове её лицо, голос, фразы, касания и откровения… а получила — вот это. И всё равно сердце заколотилось в придачу с передавленными лёгкими, не дающими вдохнуть полной грудью, а Катина ничего не могла с этим сделать. Даже если и злилась или обижалась, она уже ничего не могла исправить. Ни дрожащих рук, ни клокочущего сердца, ни чего-то мягко парящего в животе. Потому что это было первое настоящее внимание за день. Первый момент, когда Юля перестала быть этой ужасной ледяной глыбой. Пусть всего на секунду. Лена опустила взгляд, сделала глубокий вдох и вернулась в линию. Может, не сегодня.

***

— Младшие, сели вдоль зеркал! — Иван Николаевич хлопает ладонями, перекрывая разговоры. — Тише воды, ниже травы. Он поднимает бровь, снимая очки и протирая их об рукав кофты. — Кто разговаривает, тот отжимается. Все вместе. Поняли? Младшие оседают на пол почти синхронно, вразнобой крича: «Да!». Кто-то торопливо подгибает под себя ноги, кто-то прижимает ладони к коленям, пытаясь сидеть «тише воды, ниже травы», не зная значения этой тренерской фразы. В зале становится заметно тише. — Ну что, чемпионы, — Иваныч усмехается, ставя кружку на стол возле магнитофона. — Сейчас будем вспоминать, зачем вы вообще сюда ходите. Он обводит старших взглядом, качая головой. — ОФП. Потому что за неделю вы у меня превратились в деревяшек. Катастрофа, — добавляет он. — Просто катастрофа. Запястья хрустят, колени ноют, спина не гнётся. Лена чувствует, как тело возвращается медленно, нехотя, словно его вытаскивают из долгой зимней спячки. Наклон вперёд — и тут же тянет поясницу. Не чересчур, но заметно неприятно, как напоминание: ты отдыхала. Лена выпрямляется, сжимает губы и тут же замечает, что не она одна. Соня тихо выдыхает сквозь зубы. Кира крутит плечами, морщась. Таня тоже растирает поясницу ладонью. — Да-да, — Иван будто слышит это общее непонимание. — Вот так вот. Неделя — и привет. Запоминайте. Затем начались выпады, медленные, с удержанием на весу. Потом резкий прыжок вверх. Назад — в планку. Из планки — снова подъём. Дыхание сбивается почти сразу. Ноги начинают гореть, пресс отзывается тупой болью. — Руки выше! — Иван ходит вперёд-назад, внимательно следя за подопечными. — Пресс держим, а не корчимся! Лена чувствует, как живот напрягается, как дрожь пробегает по мышцам пресса и рук. Пол холодный, мокрые ладони скользят при планке. Пот выступает на висках, стекает по спине под футболкой. Далее — обычный пресс. Ложатся на спины, ноги согнуты, тренер громко считает. Лена поднимается, опускается, снова поднимается. На тридцатом повторе живот начинает гореть, на шестидесятом она зажмуривается, но продолжает качать. Кто-то тихо, непроизвольно стонет, кто-то смеётся от бессилия. — Не расслабляемся, — спокойно говорит Иваныч, наконец-то присаживаясь за свой стул. После поездки старшие действительно «мягкие». Кто-то переговаривается на выдохе, кто-то улыбается, ловит взгляды товарищей по несчастью и хохочет. Атмосфера не напряжённая, скорее чуть расхлябанная. Иван будто терпит. Делает замечания, но без злости, будто даёт им время снова войти в ритм. Соня рядом с Леной умудряется болтать даже в скручиваниях: — Лен, ну ты представляешь, — шепчет она, делая очередной подъём. — Я вчера реально думала, что умру от стыда! — Угу, — Лена кивает на выдохе, считая про себя. — Физичка такая: «Как на соревнования ездить, Осипова первая, а как у доски решать — так сдулась», — Соня закатывает глаза, тяжело вздыхая. — А я ей: «Я вообще-то чемпион». — Угу. Соня останавливается всего на секунду, внимательно оглядывает подругу. — Ты сегодня странная. Лена пожимает плечами, переходя в планку под команды тренера. — Просто тяжело. — Не только физически? — мягко замечает Соня, поудобнее ставя локти на полу. Лена неоднозначно кивает головой, облизывая пересохшие губы. Проходит несколько секунд или минут в тишине — только медленный счёт Ивана Николаевича в ушах. — Может, завтра погуляем? Воскресенье же! Или ко мне на чай. Как тогда. Посидим, поболтаем. Лена вдруг снова колеблется, переводит вес с одной руки на другую, чувствуя, как уже затекает тело. — Я не знаю… После поездки дел куча. Учёба навалилась, и мама ждёт помощи по дому… Соня щурится, умудряясь даже в таком положении смотреть на Катину. — Ты не хочешь мне что-нибудь рассказать? — Что? — Лена поднимает голову слишком резко, будто догадываясь, что прозвучит в ответ. Соня кивает в сторону Юли. У той уже растрепались волосы, спадая чёрными полосами на румяное от нагрузки лицо. — Про неё. Иван кричит про минутный передых, на перевести дыхание. Лена плюхается на спину, смотрит в потолок. — Я сама уже не уверена ни в чём, — она пожимает плечами. Юля бесит. Тем, что молчит. Тем, что делает вид, будто всё в порядке. Для Лены ничего в порядке не было. Ей дико не хватало. Это была едва ли не чёртова ломка. Соня смотрит на Юлю тоже — внимательно, с лёгкой настороженностью. Но не лезет. Просто остаётся рядом с Леной. Катина замечает, как Соня будто чуть тускнеет — не обижается, но отходит на полшага. Лене становится неловко. Она мысленно извиняется перед подругой. Обещает себе: как только поймёт сама, то обязательно всё расскажет подруге. Она боится, что Соня тоже отдалится. Как Юля. А может, это Лена сама отдалилась? Может, она всё придумала? — Перерыв, — объявляет Иваныч, роясь в сумке. — Где эта кассета… Ребята разбредаются по залу на этот короткий перерыв. Таня вдруг смеётся над чем-то и звонко хлопает Влада по плечу. Лена замечает это краем глаза, старательно делает вид, что ей не интересно. Влад, не раздумывая, подхватывает Таню, закидывает её себе на плечо. Мельникова визжит, машет руками и ногами, смеётся так громко, что даже младшие у зеркал начинают хихикать. — Поставь! — кричит Таня, но без злости, хохоча, размахивает ногами в воздухе. — Сейчас! — смеётся Алексеенко, крепче подхватывая девушку под талию. — Аккуратнее там, — бурчит Иваныч, не поднимая головы и продолжая рыться в поисках нужной музыки. Лена смотрит, надеясь выглядеть так, будто ей всё равно. Не завидует, а просто отмечает. Им повезло. У них всё понятно. И можно вот так — открыто. Она машинально прикидывает: месяц? два? Или уже? Ставит мысленную ставку на момент старта чужих отношений и сама тихо усмехается, вытирая ладонью лоб, чувствуя, как тело наконец начинает приходить в рабочий темп.

***

— Прогон конкурсных номеров. В полсилы тем, кому ещё трудно — Иваныч говорит это тоном не тренера вовсе, а скорее по-отцовски заботливого наставника. Знакомая до дрожи музыка тянется, заполняет пространство, и Лена ловит её телом раньше, чем успевает подумать. Синхрон у коллектива собирается сразу, несмотря на прошедший перерыв. Но для Лены этот зал сужается почти мгновенно, как происходило каждый раз, когда в центре танца она вновь оказывалась один на один с ней. Она не смотрит прямо, но ощущает Юлю ещё до первого шага. Волкова стоит на полшага дальше, чем обычно. Это почти незаметно, но Лена улавливает сразу — как фальшивую ноту в знакомом ритме. Они входят в связку одновременно. Колени сгибаются в один счёт, корпуса уходят в наклон, шаги ложатся зеркально. Лена чувствует, как их темп совпадает, как движения Юли читаются не глазами, а телом, по мельчайшему изменению напряжения рядом. Она пытается держать счёт. Раз, два, три. Разворот. Раз… Но мысли всё равно просачиваются, как песок сквозь пальцы. Юля рядом — слишком знакомая. Не та, что в зале обычно, а та, что была ночью на перроне. Та, что была в отеле. Та, что прижималась к ней в объятиях, ища тепло. Слишком сладкий запах от Юли, так не подходящий этому холодному залу, кружил голову. Лена ловит себя на том, что двигается мягче, чем нужно, будто бережёт это пространство между ними. Будто уже сама поддерживает её желание быть на дистанции. Юля ведёт уверенно, но сдержанно — без привычной резкости, будто сознательно убирает лишнюю силу. Они сближаются в следующей связке. Шаг навстречу, поворот, почти соприкосновение лбами — слишком точно и мягко. В Грузии здесь было иначе: лишний взгляд, доля секунды, в которой они действительно видели друг друга. Рассматривали. Цепляли. Держали. Сейчас Юля отводит глаза раньше. Чётко, отработанно, запланировано. Лена подмечает это сразу. И внутри что-то неприятно, глухо сжимается. Она продолжает танцевать, не сбиваясь, но движения становятся чуть аккуратнее, словно она боится задеть что-то хрупкое. Коллектив перестраивается, дуэты расходятся, сходятся, снова образуют центр. Музыка гулко отдаётся внутри, под рёбрами, там, где сердце отстукивает громче. Почему ты не смотришь на меня? Почему делаешь вид, что ничего не было? И почему я тоже молчу? Если ты открылась мне ночью. Если плакала. Если целовала. Если пустила так близко. Значит, это было по-настоящему. Ведь так? Прогон быстро заканчивается, и центральная пара привычно замирает лицом к лицу. Юля утирает каплю пота со лба, взгляд кидает мимо, вверх, куда-то в пустоту. Катина мнётся и сама смотрит в пол. Она не собирается играть в одни ворота. Не собирается смотреть первой. Выдавать себя не хочет. Иван Николаевич проходит вдоль первой линии пар, щурится, оценивая — как будто пытается заново прикинуть, увидел ли он то, что хотел. Его взгляд сразу цепляет пару в центре, чуть дольше задерживаясь — не из-за отношений, о которых никто не знает, а потому что именно они — ядро номера. — В Грузии, — произносит он сухо, почти бесцветно, — мне понравилось больше. Он говорит это про танец. Про то, как там все горели, не стеснялись, не зажимались, двигались, будто мир кончается через секунду. Про то, что там было ярче. Свободнее. Но Катиной не нужно объяснять, что он имеет в виду. Она слышит ровно то, что сказал тренер, — и одновременно совершенно другое. Ладони помнят тепло. Кожа — близость. Память — ночь, где Юля доверялась ей так, как не доверяется никому. Слёзы. Вдохи. Губы, оказавшиеся слишком близко. И её сердце — вместо привычного «надо работать лучше» — рвётся в совершенно непедагогичный ответ. Мне тоже. Она даже не успевает подумать, насколько это не то, что следует думать сейчас. Мгновение — и её лицо вспыхивает, будто кто-то влепил ей пощёчину. Она отворачивается, делает вид, что возится со шнурками. Юля не реагирует никак. Ни вздёрнутой бровью, ни мельком взгляда на рыжую. Лишь спокойно отступает к остальным, аккуратно поправляет волосы, словно выключила что-то внутри себя — и снова стала ровной. Дисциплинированной. Нейтральной. И от этого Лене становится только жарче. Ей уже из принципа хочется, чтобы Волкова перестала строить из себя вот это. Бессмысленные избегания. Катина точно придумает, что сделать, чтобы стереть этот холод в её сторону.

***

Раздевалка была именно той комнатой, где жизнь бурлит с первых секунд нахождения там хотя бы одного контуровца. — Вы слышали? — Соня вытаскивает несколько шпилек из причёски, намереваясь переплестись. — Алёна Кировская и Матвей Шёлков… те, из старших, когда мы ещё средними были… они расписались. Весной свадьба. — Да ну, бред, — Влад чуть ли не давится водой. — Они же вечно как кошка с собакой были. Я не верю. Она — ледяная принцесса, он — хвост павлина. Алексеенко гримасничает, хохоча изображая скорее индюка, чем павлина. — Я помню! — Ариша щёлкает пальцами. — Матвей на репетиции всегда делал вид, что не уставал, чтобы заполучить уважение Иваныча. Но тот всё равно швырял в него кроссовки. — Смирнова пожимает плечами, ухмыляясь. В комнате стоит лёгкий ностальгический смех. Ребята перекидываются ещё парочкой воспоминаний, связанных с прошлыми «старшими», о которых Лена могла только слушать эти легенды. Катина сидит немного в стороне. Облокачивается локтями на колени, пьёт воду маленькими глотками, чтобы не слышать, как громко она сама дышит. Она замечает дырку на джазовке. Смотрит на неё почти с жалостью. Опять. Кажется, это уже третья за сезон. Я не забуду зашить. Или забуду. Скорее всего, забуду. — А взвешивание? — вдруг кто-то спрашивает из глубины раздевалки. — Нас что, в этом месяце не будут взвешивать? — Так Владовны нет, — Таня пожимает плечами, вытирая лоб. — Она ведёт все записи: кому сколько сбросить, кому набрать. Иван бы в её таблице не разобрался. — Да дело не в таблице, — громко фыркает Рома. — Он просто дальше восьми считать не умеет. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь — стоп! Заново! Хохот наполняет комнату. Влад почти падает на скамейку — и в этот момент случайно выдавливает немного воды из бутылки на ногу Белову. Рома хихикает — и для равновесия прыскает на него своей. — Ты чё! — Влад визжит, как будто попал под ледяной душ. Поднимает вторую бутылку и брызгает в ответ. Струи воды пересекаются дугой. Пол становится опасно скользким. — Офигеть, вы как дети, — Ариша отодвигается, прижимаясь к стене и надеясь не попасть под облаву. Вода летит во все стороны. Ребята скользят танцевальной обувью, как будто на катке. — Придурки, — тихо, с нежностью и усталостью одновременно, комментирует Мельникова. — Мальчики. Биологический вид «не думать заранее», — добавляет Арина. И тут дверь открывается, и внутрь заходит Юля — быстрый взгляд, оценка обстановки, короткий вдох — и округлённые глаза. Она подходит, без раздумий берёт Влада за руку — и из-за разницы в росте чуть нагибает его, как циркового пса, разворачивая к двери. — Дуй за шваброй... Нам здесь бассейн не нужен. Её голос спокойный, но настолько уверенный, что возражать — бессмысленно. Лена неожиданно ловит себя на улыбке. Даже не понимает, когда — просто чувствует, как уголки губ поднялись сами, как будто кто-то вернул её в реальность. Когда хаос стихает, все усаживаются, продолжая обсуждать какие-то старые ситуации. Юля садится на скамейку. Не выбирая место, а просто там, где есть свободное. И выходит рядом с Леной. Юля кладёт ладони на лавку по обе стороны от себя. Она едва двигает кисть, будто просто устраивает её удобнее. Но мизинец скользит легко по чужой коже. Едва-едва. Почти нечаянно. Но слишком осторожно, чтобы быть случайным. Лена вздрагивает внутри. Но тело остаётся неподвижным, как будто кто-то сказал: не двинься — иначе всё исчезнет. Даже это. Волкова ведёт мизинцем по её мизинцу несколько раз. Маленькие, мягкие, почти невесомые движения. Так, будто это тайный язык, где каждое движение — слово. И Лена могла бы разгадать этот шифр, если бы только внутри всё не переворачивалось с ног на голову. И только тогда Лена, будто подтянута невидимой резинкой, двигает пальцем навстречу, отвечая на касания. Самым крошечным жестом, только чтобы Юля точно поняла: она здесь. Она чувствует. Она отвечает. И это так странно. Мы уже… целовались. Не один раз. Я видела её совершенно другой. Почему же тогда от такого мелкого движения… будто по всему телу волна пошла? По всей душе. По каждой крупице сознания прошлись ощущения нежных касаний. Вокруг стоит гул, истории, шутки. — А помните, как Матвей на выступлении в зал кинул туфлю? — Влад рассказывает, пока вытирает пол шваброй. — И поэтому он всегда потом выступал в чересчур затянутой обуви. Говорил, что это его гарантия не запульнуть джазовком в жюри и не вылететь из коллектива. Смех. Комментарии. Перебивания. Брюнетка продолжает слушать, будто её рука не делает ничего. А у Катиной в животе что-то лопается от этих поглаживаний. Юля даже отвечает в разговоре: — Ну он и тогда клоуном был. Вы в этом похожи, — она хихикает, закатывая глаза. Влад не отвечает, но хмыкает, гордо сдерживая смех. Ариша вдруг кашляет. Наигранно. Громко. Чтобы привлечь внимание. Лена вскидывает взгляд — уверенность, смешанная с паникой, на секунду колет изнутри: она заметила. Но Ариша смотрит только на Киру: — Ну? Ты ему позвонишь или нет? — Сама звони, — отвечает Цой, скривившись. Это не про нас… Юля убирает руку первой. Не резко, а наоборот почти ласково, мельчайшим движением, как будто оставила запятую. — Старшие! — зовёт в этот же момент из зала Иваныч. Вся раздевалка в ускоренном темпе собирается на выход. Лена идёт последней. Кончики пальцев всё ещё покалывает от прикосновений — как эхо, которое не спешит исчезать. Как остаток, оседающий дрожью тела.

***

Перерыв заканчивается — и переход в зал похож на водоворот. Юля на автомате снова цепляет надоевшие невидимки. — Быстрее, — Иваныч хлопает руками. — Народный — в последний раз прогоним и по домам. И не как сонные! Музыка болгарской хоры звучит так привычно, что при желании под неё правда можно засыпать. Ноги чувствуют рисунок сразу, хотя тело протестует быстрому темпу. Юля, конечно же, знает свою партию и движется впереди. Она ловит такт раньше всех, будто слышит не музыку, а свой собственный внутренний метроном. Будто это её личный счёт, никак не связанный с чужой народностью. Здесь Юля всегда чувствует себя на своём месте. В движении проще. Там нет лишних вопросов. Но сегодня в теле есть крохотное, но очень лишнее напряжение. Она знает, где Лена, ещё до того, как успевает повернуть голову. Ощущает почти физически: будто пространство между ними натянуто тонкой нитью, и та дёргается при каждом прыжке. Волкову это отвлекает. И одновременно… цепляет. Соберись. На повороте линия выравнивается, и они на пару секунд оказываются в одном ряду. Юля видит Лену краем глаза: рыжие волосы прилипли к виску, дыхание сбилось, но она держит рисунок, не выпадает и не теряется. Волкова тут же чуть усиливает амплитуду, как будто телом отстраняется. Движения становятся резче, точнее, чуть твёрже. Это её способ: если становится слишком… близко — включить контроль. Хотя она чувствует, что опоздала. Контролировать уже было нечего. Ей хочется. И ей страшно. Не как в романтических историях — не «ах, сердце замирает». Скорее как будто кто-то пытается подойти чересчур близко к тому месту, которое она годами прикрывала ладонями от чужих глаз. И первая её реакция — не тянуться в ответ, а защищаться. Потому что если рядом с кем-то может быть спокойно — значит, этот кто-то может стать важным. А важное — это всегда риск. Это всегда потом больно. Но хуже всего, что внутри она уже смирилась с любым исходом. Даже если ей будет дико больно после — уже было невозможно держать дистанцию. Так хотелось быть ближе. И так не хотелось быть уязвимой. Но совмещать не получится. Она чуть жёстче ставит ногу в следующий счёт, как будто сама себя одёргивает. Лицо остаётся нейтральным, только краснеет от перескоков и поворотов. Если кто и заметит, то только как хорошую концентрацию. На третьей восьмёрке в дверях появляется кто-то. Юля замечает не сразу. Сначала — какое-то лишнее пятно в периферии зрения: чужой силуэт у двери, тёмное пальто, неподвижность в коридоре среди движения зала. Ноги тут же путаются в связке, и девушка до боли сжимает челюсть. Волкова быстро выравнивается, но напряжение уже пошло вверх по ногам, в живот, в грудь, в плечи и голову. Только не сейчас. Иваныч бросает быстрый взгляд в сторону двери. Он всё понимает, и Юля это видит. Она не спрашивает, не объясняет — просто в секундной паузе между связками кивает и выходит из зала. Коридор сразу кажется пустым, слишком широким и отчуждённым. Будто этот коридор перестал быть частью родного Дворца молодёжи, где она проводила добрую часть своего времени. Она словно попала в пространственную яму. Может быть, ад. Звук из зала глухой, как сквозь воду. Мама стоит неловко, будто не знает, куда деть руки: перчатки смяты, тёмная сумка съехала с плеча. — Я подумала… — начинает она мягко, осторожно. — Раз ты уже вернулась из поездки. Я хотела тебя встретить. Юля останавливается на расстоянии, не подходя ближе. Спина прямая, плечи чуть подняты — защитная поза. Как будто это может помочь избавиться от кома в горле и боли за рёбрами. — Ты не знала, до скольки у меня тренировка, — говорит она ровно, звонко. Это вовсе не вопрос. Факт. Мама чуть улыбается — той самой осторожной улыбкой, которая появляется, когда человек боится сделать что-то не так. Когда осторожничает из услужливых намерений. Когда хочет понравиться. — Да, я… я не уточнила. Но я подожду. Если хочешь. Юле не хочется, чтобы её ждали. Ожидание — это всегда обязанность. Это как будто на неё что-то навешивают. Ещё одна ответственность. Ответственность навешивать на Юлю — было свойственно для мамы. Она всегда говорила, что «тебя сделает это сильнее», «так ты повзрослеешь», «потом ты поймёшь, зачем это было». Но она не была благодарна. Она повзрослела, стала сильнее, но не поняла. И за взросление и стержень внутри не испытывала радости. Она так не хотела. Она этого не просила. Она скрещивает руки на груди. Спокойно, но очень читаемо. — Зачем ты пришла? Мама на секунду теряется. В её лице мигают растерянность и надежда одновременно. Женщина вздыхает, задумчиво глядя в пол. — Я просто хотела тебя увидеть. Думала, пройдёмся вместе до дома. Поговорим. Ты… похудела. Наверное, очень устаёшь. Я… я горжусь тобой, Юль. Правда. От слова «горжусь» внутри что-то сжимается. Жмёт не теплом, не любовью и не радостью. Внутри клокочет скорее боль, старая, знакомая до сих пор. Юля не даёт ей подняться выше груди, откашливаясь. — Ты даже не знаешь, когда у меня тренировки, — повторяет она всё тот же упрёк. — Но гордишься. Круто. Голос звучит обыденно, будто самый обычный разговор. Ни крика, ни истерик, ни слезливых просьб быть замеченной. Мама громко вздыхает, но Юле кажется это наигранным. Даже если той правда жаль. Даже если мама действительно хочет побыть рядом. Если хочет заботиться и любить. Второй раз довериться невозможно. — Я работаю, ты же знаешь. Я… не всегда могу быть рядом. Но я всегда думала о тебе. Всегда. Мама тянет руку, чтобы поправить Юлину лохматую после прыжков причёску. Но брюнетка уворачивается, сама приглаживает ладонями влажные волосы. Юля чувствует, как внутри поднимается не злость даже, а настойчивое желание оттолкнуть. Не потому, что ей всё равно. А потому, что если подпустить ближе — станет больно. Ей уже надоело это всё. Переживания. Тоска. Обида. Этот порочный круг нужно было завершить. Но Волкова понятия не имела, как. — Мне не нужно, чтобы ты думала, — говорит она. — Мне нужно было, чтобы ты была рядом. Фраза вырывается чуть резче, чем она планировала. Юля тут же сжимает губы, как будто сама себя обрывает. Мама делает шаг вперёд — осторожный, неуверенный. — Я не бросала тебя, Юль. Я просто… я хотела, чтобы у тебя было лучшее. Чтобы ты не нуждалась ни в чём. Вот здесь Юля почти сдаётся. Почти. Внутри поднимается что-то тяжёлое, плотное, вязкое — обида, усталость, детское «почему меня не выбрали». Но она не позволяет этому выйти. Она отступает на полшага. Физически увеличивает дистанцию. Сдавливает руки в кулаки. — Я уже не маленькая, — смело отвечает она. — Мне не нужно, чтобы ты сейчас была рядом. Уже не нужно. Это абсолютная неправда. Но это безопасно. Хотя бы сейчас. В её словах нет истерики. Только твёрдость, которая выглядит взрослой, но на самом деле — броня. Панцирь. Защитная пленка. Юля держит взгляд, не отводит его, будто проверяет: выдержит ли мама этот холод. Мама кивает. Медленно. Как человек, который понимает, но от этого не становится легче. — Хорошо, — тихо говорит Лариса. — Я… не буду мешать. Просто знай, что я рядом, если тебе вдруг что-то понадобится. Юля ничего не отвечает. Она напряжена до того, что её колотит, и едва ли не лихорадит. Любой ответ будет либо слишком жёстким, либо слишком честным. Она разворачивается на пятках первой. Уже у двери в зал она на секунду задерживается, будто что-то внутри хочет обернуться. Она не оборачивается. Только большим пальцем машинально проводит под глазом, стирая влагу, которая появилась сама, без её разрешения. Не плач. Просто реакция тела. Просто детский отголосок. Просто слеза. Это всё «просто»… В зале музыка начинается снова. Юля возвращается в линию, в движение, в привычный поток действий. Но внутри остаётся тревожное эхо — ощущение, что она снова оттолкнула то, к чему на самом деле тянется. Если она не переборет себя, то вдруг с Леной выйдет так же?

***

Дворец Молодёжи пустеет. Стены, выцветшие плакаты, на фоне которых свежая стенгазета сияла особенно, узкие окна, в которых отражается тёмно-синее зимнее небо, — всё кажется будто чуть дальше. Чуть чужим. Коллектив выходит группами, вышагивая по коридору и толпясь у гардероба, шурша тяжёлыми зимними куртками. Таня и Влад более чем ожидаемо идут бок о бок, но не соприкасаясь. Они говорят шёпотом, чуть пригибаясь друг к другу, как будто носят какой-то маленький, хрупкий секрет, который нельзя проговорить при остальных. Тихо смеются, подкалывая друг дружку. Катина смотрит на них и снова думает только о том, как им везёт, что они не представляют, какого это — бояться притяжения друг к другу. Когда Юля замечает их, на её лице сразу появляется едва заметная улыбка. Лена аккуратно оглядывает её, и ей кажется, будто Юля радуется не им самим — а самому факту, что где-то рядом возможна спокойная близость. Пусть и не у неё. Пусть не прямо сейчас. Артём, спускаясь по лестнице, спорит с Кирой. Он негромкий, но упёртый — говорит рассудительно, будто решает задачу по геометрии. Кира слушает, отвечая сухими, довольно острыми репликами, но в них — странное тепло. Они ругаются, будто играют в настольную игру. Это спор не для победы, а для процесса. На их фоне всё кажется немного нормальным: жизнь не рухнула, не изменилась до неузнаваемости. Просто… идёт. Как и была. Как и будет. Наверное. Юля и Лена выходят самыми последними. Металлические двери ДМ хлопают, и зимний воздух врезается в лицо сразу. Снег лежит глубокий, сугробы доходят почти до икр. Машины едут редкими огнями, будто торопятся поскорее скрыться из этого дня. Они немного отходят от дверей дворца, останавливаясь возле лавочек неподалёку. Юля достаёт сигарету из потёртой пачки. Кажется, это та же самая упаковка, что была и в ночь на станции по пути в Грузию. Лена слышит — как будто крайне отчётливо — как щёлкает зажигалка. Пламя вспыхивает и на секунду освещает её скулу, ресницы, напряжённую линию челюсти. Катина сглатывает прибившуюся слюну от воспоминаний поезда и Юли там. Дым поднимается вверх, распадаясь мягкими частицами, как мысли, которые нельзя удержать. Как слова, которые нельзя сказать. Как ощущения, которые нельзя объяснить. Как правила, которые можно нарушить. Она красивая. Боже, какая красивая. Даже когда делает то, что мне не нравится. Или… может, потому что не боится быть собой? Лена прикрывает глаза, чувствуя, как разгоняется кровь в венах от собственных мыслей. — Опять куришь, — тихо говорит она, ковыряя ботинком снег. Это звучит не как упрёк. По крайней мере, Катина на это очень надеется. — Приходится, — отвечает Юля, будто закрывая обратно дверцу, которую Лена едва приоткрыла. Они молчат. Снег хрустит под ногами, звуча так, будто время само перемалывается в крошку осколков. Волкова ещё раз затягивается, и почему-то именно в эту секунду Лена решает говорить. — Из-за мамы? Хочешь поговорить? — Лена кивает на сигарету, будто боясь, что её не поймут. Юля стряхивает пепел с края сигареты, задумчиво смотрит в небо, затем медленно выдыхает дым. — В том числе. Сейчас не хочу. Я просто… устала. Волкова вздыхает, отводит глаза, но больше не прячется. Ещё какое-то время, пока брюнетка курит, они стоят в тишине. Лена всё это время борется сама с собой. С тем, что сказать — страшно. Что молчать — ещё страшнее. И вдруг, почти неосознанно, с мольбой о честном ответе выдаёт: — Ты жалеешь? Юля поднимает глаза на рыжую. Её взгляд светится прямотой — такой внимательный, как у человека, который ищет смысл прежде, чем отвечает. — О чём? — спрашивает она, прищуриваясь. Лена хочет сказать «о Грузии», «о той ночи», «о признании», «о нас», «о том, что я была с тобой, пока ты говорила о родителях и травме и…» Но горло — как узкая воронка, по которой не проходит ни одно слово. Она молчит. Лена и сама не уверена, о чём именно её вопрос. Обо всём. Юля щурится, вглядываясь в голубизну глаз и надеясь увидеть ответ на свой вопрос там. И в её взгляде действительно появляется что-то вроде понимания. Или попытки понять. — Я вообще… никогда не жалею, — произносит Волкова наконец-то. И отводит глаза, чтобы не видно было, что ответ дался ей не так просто. Она облизывает губы и бросает окурок в снег, затаптывая тот ботинком. Будто ставит точку. Но вместо точки выходит запятая. — Придёшь в понедельник пораньше? — Юля вопросительно поворачивает голову набок. — Повторим свою партию отдельно. Просто так. Лена кивает без раздумий. Почему я ищу в этих словах намёк? Почему хочу, чтобы это был тайный посыл, а не просто рабочая просьба? Брюнетка тоже кивает, поправляет лямку сумки на плече и разворачивается, готовая уходить. — Юль, а ты… Слова снова застревают где-то в лёгких. Юля уже начала идти, но останавливается, поворачивается. Она ждёт. И эта пауза такая щедрая, что почти заботливая. Лена вдруг отмахивается, поджимает губы, трясёт плечами, будто замёрзла: — Ладно. Ничего. До понедельника. Юля смотрит ещё секунду — внимательнее, чем нужно. Потом коротко кивает и уходит. Её фигура становится всё меньше — растворяется в сугробах, словно в пустом листе бумаги, где кто-то стёр важный текст, оставив только едва заметный след карандаша и катышки ластика. Лена остаётся одна. Фонари гудят, как будто город дышит. Девушка поворачивается назад, оглядывая серое здание. Свет выключен уже везде, кроме первого этажа. Гирлянды почему-то тоже уже не горят. Пальцы зябнут даже в карманах куртки, дыхание становится видимым короткими облачками в темноте. Она снова прокручивает в голове этот момент. Как хотела сказать. Как почти сказала. Как промолчала. И от этого становится не грустно. Она злится. На себя. На эту бесконечную осторожность, на собственную привычку прятать самое важное под «ладно, ничего». Почему я каждый раз останавливаюсь? Почему позволяю всему оставаться в воздухе — недосказанным, неоформленным, будто наши чувства — это что-то, за что нужно извиняться? Лена чувствует, как внутри поднимается желание. Желание не просто быть рядом, не просто ловить взгляды и случайные касания, а знать. Знать, кто они друг для друга. Иметь право не гадать, не додумывать, не теряться в паузах. Не молчать. Ей вдруг становится тесно в собственной куртке, в собственном теле, в этом холодном воздухе, в этой тишине. Мне мало того, что есть сейчас. Мало этих полунамёков, взглядов украдкой, молчаливых договорённостей, которых приходится додумывать и надеяться, что правильно. Мало быть рядом и при этом всё время будто на расстоянии вытянутой руки. В этот момент Лена понимает: дальше так нельзя. Она больше не хочет выходить с тренировок с этим комком непонятно чего в груди. Не хочет танцевать, думая не о движениях и ритме, а о том, что осталось несказанным. Не хочет каждый раз делать вид, что её это не задевает. Потому что ещё как задевало. Я поговорю с ней. Не когда-нибудь. Не «если будет удобно». А тогда, когда останемся вдвоём. Снег оседает на воротник. Лена глубже засовывает руки в карманы и медленно идёт вперёд, оставляя за собой ровные следы в сугробах. Тишина больше не кажется концом. Она ощущается как пауза. Та самая, после которой музыка обязательно продолжится — но уже совсем другим ритмом, темпом, движением. Чувством. Видом. Ощущением. Самая решающая пауза из всех возможных.