Вторая линия.

Наступление февраля произошло плавно, не особо меняя привычный ход будней. Снег ещё лежал по бокам тротуаров серыми валами, с крыш опасно свисали длинные сосульки, а погода оставалась холодной, но уже подготавливающей к скорому расцвету природы. Утро второго февраля выдалось как раз таким — ярким для скудного школьного дня. Солнце палило в окна старого кабинета алгебры так сильно, что стёкла теряли свою прозрачность и превращались в белые пятна. Сам кабинет был таким же, как десятки других в московских школах: зелёная доска с неровными разводами от тряпки, местами изрисованные деревянные парты, видевшие десятки поколений учеников, и кривые ряды скрипучих стульев, на которых лучше не двигаться лишний раз. Юля сидела у окна — всегда старалась занимать это место, хотя иногда жалела — зимой тянуло холодом, а в солнечные дни свет бил прямо в глаза. Учительница, Валентина Николаевна — худощавая женщина с короткой химической завивкой и очками на переносице — уже минут пятнадцать объясняла тему, постукивая мелом по доске, как будто этим стуком можно было заставить формулы самим впиваться в юные умы. — Итак, если мы переносим переменную в левую часть, — монотонно говорила она под скрежет мела, — мы получаем квадратное неравенство вида… Юля смотрела на доску без единой капли осмысления цифр и букв, написанных там на скорую руку. Она честно пыталась следить за объяснениями первые несколько минут урока. Потом перестала. В тетради перед ней уже давно не было ни формул, ни решений. Брюнетка сидела, закинув ногу на ногу, и покачивала ею в такт своим мыслям. Она штриховала ручкой маленький треугольник на полях, рядом выводила ещё один, соединяла их линиями, добавляла штрихи, превращая это в странный геометрический узор. Голос учительницы звучал как будто очень далеко, не вызывая ни капли желания вникать в сложное решение. — …следовательно, при икс меньше минус пяти выражение принимает отрицательное значение… Кто-то в классе с шорохом перевернул страницу, старательно записывая. Юля только сейчас написала на краю страницы дату. 2 февраля. Она обвела её кружком и только потом задумалась, зачем вообще это сделала. Наверное, просто день казался отчего-то важным. Или потому, что солнце сегодня светило слишком ярко. Или потому, что хотелось скорее закончить пятничную учёбу. Она подняла глаза. Окно было залито светом так сильно, что граница между стеклом и небом исчезала. Юля чуть прищурилась, не переставая вглядываться в лучи солнца. Небо было чистым, таким холодно-голубым, каким оно бывает только в морозные дни. Потом снова опустила взгляд в тетрадь, а рука продолжила выводить линии. Штрих. Ещё один. Ещё. Мысли в голове шумели, мешаясь в странную консистенцию. Волкова вздохнула, чуть сильнее надавила ручкой. Иван, кстати говоря, делал вид, что всё в порядке. Как будто ничего не произошло. Как будто он не видел их тогда в зале. Юля поверила бы в это, если бы не одно заметное «но». Он стал чересчур внимательно смотреть. Иван вообще редко смотрел прямо. Его взгляд чаще скользил мимо, словно случайно. Тот обычно вёл себя как детектив, рассматривающий и ведущий записи только исподтишка. Но Юля каждый раз чувствовала этот короткий взгляд. Мышцы спины напрягались сами собой, а стоило обернуться — обязательно словишь напряжённый взгляд тренера. И пускай в коллективе люди постоянно обнимают друг друга — после удачного номера, после сложной тренировки или просто так, на эмоциях. Но Юля прекрасно понимала, что дело было совсем не в этом. Дело вообще редко бывает в самом действии. Дело исключительно в близости. Волкова давно заметила странную особенность: Иван почему-то терпеть не мог, когда в коллективе кто-то становился привязанным друг к другу. Когда дружба становилась плотной, он будто начинал беспокоиться. Или беситься. Юля чётко помнила, как несколько лет назад он так же наблюдал за Ромой и Владом. Сначала они были обычными товарищами — сидели рядом на тренировках, болтали, дурачились. Но потом начали держаться чуть ближе, постоянно вместе, перешёптываться, на разминке стоять рядом. Иван это заприметил и воспринял по-своему. Сразу начал пытаться аккуратно их разводить. Не ставить в пару в танцах, хотя те отлично работали вместе, наседать замечаниями, если они оказывались слишком болтливыми, и, возможно, даже чрезмерно наказывать отжиманиями за совместное опоздание после ночёвки. Как будто торопился разрезать нитку, пока она ещё не стала канатом. Почему — Юля до сих пор не могла понять до конца. Может быть, ему казалось, что такая близость отвлекает от работы. Может, он боялся конфликтов, если близкие друзья вдруг поссорятся. А может, ему просто не нравилось, когда кто-то впускал доверие в пространство его хрупкого танцевального мира. Но ни одна из этих версий так и не складывалась в цельную картину. А теперь и им на тренировках приходилось контролировать такие мелочи, как взгляды. Юля почти неосознанно отворачивалась, когда Лена смотрела на неё. Что уж говорить о касаниях и разговорах на виду. Это была самая странная форма конспирации, которую можно было предпринять, но и другой не придумаешь. А что оставалось? Юля провела ручкой по краю тетрадного поля, не глядя, что выводит, и на миг остановилась. Как ни старалась она удерживать мысли в пределах этого душного кабинета алгебры, они всё равно бежали, спотыкаясь, к одному и тому же человеку. К Лене. Это происходило теперь постоянно, как если бы в её голове возник настойчивый пульс, который нельзя было заглушить ни разговорами, ни уроками, ни даже тренировками. Лена становилась первой мыслью утром — ещё до того, как окончательно открывались глаза и сознание собиралось после сна, — и самой последней перед тем, как Юля проваливалась обратно. Когда от усталости потолок начинал расплываться перед глазами, она всё ещё думала о тёплой улыбке своей девушки. Она умудрялась быть самой громкой мыслью на этих скучных уроках и самой важной мыслью даже тогда, когда происходило что-то интересное. Иногда Юля думала, что всё это начинает напоминать ей какую-то странную, даже скорее до скрежета болезненную зависимость. Не ту, о которой принято говорить вслух, но ту, что прорастает в груди, заполняя и всё остальное пространство. Лена будто пропитала каждую клетку её мозга, словно её имя растворили в крови, и теперь оно циркулировало по венам, качаемое сердцем. Плыло даже в самых крошечных капиллярах. Она таилась теплом где-то под кожей, цеплялась за самую душу тонкими длинными пальцами и не отпускала, как бы Юля ни хотела отвлечься. К ощущению ежедневной привязанности она до сих пор так и не привыкла. Привязанность всё ещё пугала своим масштабом, своими рисками и важностью. Но все эти немного циничные мысли рассыпались в пыль каждый раз, когда Лена оказывалась поблизости. В такие моменты внутри происходило нечто совершенно иное: в груди внезапно разгорался целый каскад ярких, согревающих и немного безудержных эмоций, от которых становилось одновременно трепетно и до дрожи радостно. И именно тогда Юля понимала, что не может вспомнить, как жила раньше без этой постоянной вспышки. Без этого лёгкого безумия, царящего в ней самой. Без её Лены. Образ Лены теперь преследовал её повсюду, проникая в сознание даже в самых неожиданных ситуациях. Он возникал из ниоткуда, проявляясь в обыденных, порой нелепых деталях. Например, прямо сейчас — в этом невозможно ярком солнечном дне за окном. Солнце обогревало лучами, напоминая её мягкие ладони. И зимнее небо над школьным двором было настолько светло-голубым, что Юле вдруг показалось: именно такого оттенка бывают Ленкины глаза, когда она смеётся и немного наклоняет голову вперёд. На доске в записи теоремы стояло многоточие — три маленькие точки, которые учительница поставила, не задумываясь, но Юля поймала себя на том, что смотрит на них только потому, что они напоминали ей приятную россыпь Ленкиных веснушек на носу и щеках, ту лёгкую золотистую пыль, которая становилась особенно заметной, когда та морщила нос в смущении. Сзади кто-то тихо зашуршал пакетом, и Волкова машинально повернула голову. За последней партой Никита, стараясь выглядеть максимально невозмутимо, пытался съесть яблоко из школьной столовой. Он делал это с осторожностью: быстро откусывал маленький кусок, прятал фрукт под парту, медленно жевал, а затем повторял ту же схему. Юля даже не чувствовала запаха — расстояние было большим, но одного взгляда на этот фрукт оказалось достаточно, чтобы память сама вытянула изнутри другое ощущение — сладковатый, тёплый фруктовый запах с яблочной нотой.  Именно так пахли Ленкины волосы. Если провести по рыжим кудрям от макушки до кончиков, то всё пространство заполнится ароматом спелых яблок. Брюнетка яблоки-то и не любила толком, но зато как же до чёртиков сильно она любила её кудри и этот приторный запах от них. Юля провела пальцем по краю тетради, тут же смазывая невысохший узор, и тихо вздохнула. Ей почти всегда не хватало Лены — даже тогда, когда та находилась рядом. И вместе с этим возникало странное, более жадное желание всё равно быть ближе, вернее, ещё ближе, словно того расстояния, которое между ними оставалось, всегда было чересчур много. Наверное, если честно, это и было самой настоящей зависимостью. Хуже, чем от сигарет. А зависимости, как Юля прекрасно знала, редко бывают безопасными. Они зачастую несут с собой что-то, способное однажды разрушить привычный порядок. Оставалось только надеяться, что её Лена не станет той самой разрушительной силой. Хотя бы потому, что сейчас происходило прямо противоположное. Лена не ломала её — наоборот, каким-то особым образом собирала заново. Юле казалось, что та даже не осознаёт этого: просто слушает, улыбается, касается нежнее, говорит тихо и спокойно. Будто она по кусочку возвращает Юлю самой себе, постепенно склеивая трещины и заломы, которые раньше казались бездонными. — Волкова. Голос учительницы прозвучал внезапно, гулом протараниваясь в густые рассуждения. Юля моргнула и медленно подняла голову. — Волкова! Валентина Николаевна стояла у доски, скрестив руки на груди и глядя на неё поверх очков с тем выражением лица, когда терпение кончается. — Ты вообще присутствуешь на уроке? По кабинету прокатился тихий смешок. Юля перевела взгляд на свою тетрадь, где половину страницы уже занимали заштрихованные поля и причудливые узоры, и снова посмотрела на учительницу. — Присутствую, — спокойно ответила брюнетка. — Тогда, может быть, ты объяснишь классу, что сейчас происходит на доске? Юля глянула на уравнение, несколько секунд смотрела на него, словно пытаясь вспомнить хоть какую-то фразу из объяснений. Затем перевела взгляд на учительницу и чуть заметно закатила глаза. — Квадратное неравенство, — пробормотала она лениво. — И? — И… его решают. Кто-то из мальчишек уже громко хохотнул. Валентина Николаевна тяжело вздохнула, словно подтверждались её худшие ожидания. — Волкова, ты опять витаешь в облаках и рисуешь в тетради. Может быть, всё-таки попробуешь поработать? Юля лишь пожала плечом, но всё же кивнула, показывая, что спорить не собирается. Она перевернула страницу, подтащила тетрадь ближе и быстро переписала пример с доски, не вдумываясь в цифры и знаки. И, даже не заметив, на самом краю поля снова поставила точку. Потом вторую. И третью. Как её веснушки.

***

К вечеру пятницы город быстро темнел, словно собирая в себе всю недельную усталость, торопился к ночному отдыху. Лена вздохнула и прямо на подходе к главным дверям ДМ поскользнулась, едва удержавшись на ногах. Раздражённая, она с силой толкнула дверь, подумав, что, вероятно, пятница не её удачный день недели. По коридору третьего этажа пробежали двое мальчишек из театральной студии, громко споря о чём-то и едва не врезавшись в стенд с афишами и проходящую мимо Лену. Всё было как обычно. Именно эта обычность немного и успокаивала. Когда Лена вошла в раздевалку, там уже почти все были. Несколько раскрытых шкафчиков говорили о наличии их хозяев, кто-то сидел на лавке, натягивая тренировочные штаны или носки, а кто-то просто болтал, растянувшись на полу или свободных скамейках. — О, Катина, привет, — звонко бросила Таня, даже не поднимая головы от горстки шпилек в ладонях. — Удивительно, — добавил Рома с наигранно ленивой интонацией. — Я думал, она сегодня решит прогулять ради великой любви к физике. — Не завидуй, я вообще-то сегодня сдала тот зачёт на отлично, — отозвалась Лена, стягивая кофту. Белов хмыкнул и, закатив глаза, несколько раз хлопнул в ладони. Рыжая хохотнула и с той же наигранной гордостью поклонилась аплодисментам Ромки. Юля сидела на дальней скамейке у стены и завязывала шнурки на джазовках, заправляя те в бока, чтобы не мешались. Юля выглядела обыденно спокойно. Вся эта невозмутимость и хмурость шли Волковой, но Лене она больше нравилась другой. Лена скользнула глазами по знакомым чертам лица, сразу поймала себя на том, что смотрит дольше, чем стоит. Какая красивая… На секунду ей всё-таки удалось перехватить Юлин взгляд, но тот был совсем коротким и смазанным. Брюнетка быстро снова опустила голову к шнуркам. Лена не расстроилась. Она уже успела понять, что это не холодность, а настороженность. Тот вечер в зале они не обсуждали, но между ними появилось это негласное правило — смотреть меньше, говорить аккуратнее, держаться дальше. Юля соблюдала это автоматически, как выполняла и вообще все указания. А Катина понимала, почему она это делает, и поэтому просто продолжила переодеваться, иногда всё равно случайно поглядывая на неё. Разминка пошла своим чередом — наклоны, повороты, растяжка, прыжки. Мышцы больно зудели после прошлой тренировки, Лена морщилась, но тянуться не переставала. Когда же разминка закончилась, Иван громко кашлянул, как будто ещё не хотел кричать на состав и решил привлечь общее внимание таким образом. — Так. Голоса в зале скоропостижно стихли. Тренер стоял у стены, опершись рукой о станок, и постукивал пальцами о деревянную палку. Эмоции на его лице Лена не разобрала. — На следующей неделе приедут с телевидения, — сказал он буднично. Лишь через несколько секунд кто-то тихо присвистнул. — С телевидения? — переспросил Рома, вскинув брови. — Поснимать тренировку. Интервью возьмут, — добавил Иван, неопределённо жестикулируя свободной рукой. Ребята скромно отреагировали: смешком, улыбками или перешёптыванием вперемешку с шутками. Влад демонстративно звонко улюлюкнул, за что тут же получил от Сони локтем в бок. — Ну всё, — сказал он. — Теперь я звезда. Иван Николаевич покачал головой, но сделал вид, что не заметил его фразу. Лена, до этого переваливавшаяся с пят на носки от скуки, теперь замерла в осознании. Это было нечто неожиданное и тёплое. В особенности растущее с геометрической прогрессией. Это была гордость. Это показалось каким-то знаком свыше, говорящим, что вот даже прошедшие ужасно сложные тренировки были не зря. Новые синяки на коленях, вечно забитые мышцы на руках и раздражительность, оставшаяся лёгким осадком с прошлой недели, — платили отдачу прямо сейчас. Эта самая гордость внутри тормошила тем, что контуровцы всё же не были пустым местом в никому ненужном сером Дворце. Если ими заинтересованы и впрямь, значит, они чего-то стоят. И это почему-то поддевало куда сильнее, чем даже победа на международном конкурсе. — Сегодня, значит, всё вспоминаем, — добавил тренер. Иван тут же начал перечень, и осознание вмиг осветило лица подростков. — «Болгария». В зале вместе с осознанием послышались и тяжёлые вздохи. — «Письма». — Ой, ну нет… — простонал Артём, рукой размашисто проведя по лицу. — «Северный перепляс». — Иван Николаевич, мы же так помрём тут до съёмок, — буркнул Ромка, криво улыбнувшись. Иван проигнорировал его попытку пошутить. — «Там, где нет света». Все конкурсные номера из Грузии, всплыли в памяти замыленным пятном. Зато тяжесть в конечностях всплыла куда ярче воспоминаний. Голова, забитая вечными прогонами и отработками китайского танца, категорически протестовала такому ходу событий. Лена прикрыла глаза, глубоко вздохнув. Она жутко не любила эту нестабильность, такую обыденную для Иваныча. Сегодня учим одно и делаем акцент только на этом, завтра уже другое, послезавтра третье — и так постоянно. Катина сжала кулаки, успокаивая себя тем, что, вероятно, это всё хороший способ развить в себе адаптивную способность. Соня сложила руки на груди, недоверчиво скосившись на Ивана. — Мы что, экзамен сдаём? Иваныч посмотрел на неё укоризненно и сухо сказал: — Почти. Вам для телевидения плясать всё, что попросят. Так что давайте без нытья. Я тоже тут не блещу счастьем. Ребят быстро согнали на «Там, где нет света», все разбрелись по своим местам, Лена уверенно заняла своё в центре напротив Волковой. Позиции и движения, отработанные сотнями тренировок в зале, уже казались едва не отмеченными под каждого. Лене нравилось, что с прояснением между ними с Юлей пришло и что-то новое в движениях. Будто теперь можно было даже и стараться чуть меньше — тело вело само эмоциями так, как нужно. Катина чувствовала, что теперь не приходилось отыгрывать, теперь это было что-то настолько искреннее и обычное, что темп шёл в полном соответствии ожиданиям Ивана. Рыжая сделала первый поворот из очереди таких же, тот был чёткий, отработанный до автоматизма — и в движении вдруг поймала внимательный взгляд Елены Владимировны. Лена сразу же отвела глаза и продолжила на развороте. Но через несколько секунд это повторилось. Лена почувствовала физически, что глаза хореографа следят только за ней. Или, может, за Юлей тоже. Когда это произошло в третий или четвёртый раз, Катина насторожилась от повышенного внимания, которое обычно, даже несмотря на центровую позицию, редко превышало один секундный оценочный взгляд. Лена задержалась, вставая с пола после исполненного элемента, и Волкова едва заметно дёрнула её за плечо. Елена Владимировна стояла у зеркала, скрестив руки на груди, и смотрела на танец сосредоточенно и как-то напряжённо. Русая девушка скользила пристальными глазами только по траекториям движений девушек в центре. Это собственное наблюдение в тот же миг укололо внутри неприятным, каким-то давящим ощущением. А вдруг… она догадалась? Может быть, Иван что-то сказал ей? В рыжей голове мгновенно начали складываться тревожные версии, одна хуже другой. Лена вспомнила, как Елена Владимировна часто обменивалась с Иваном взглядами во время тренировок, как они обсуждали что-то после занятий или прямо во время них, стоя у дверей зала. Если она оценивает не движения, а что-то серьёзнее? Видит то, что старательно скрывается? Мысль была нелепой, по-глупому панической, но избавиться от неё сразу не получилось. Тревога колотила в горле, и рыжая проклинала всё происходящее, с полной уверенностью, что это, наверное, уже больная паранойя. Катина почувствовала, как в груди сжалось что-то холодное и цепко-противное. Музыка продолжалась, и тело всё ещё двигалось по привычной схеме, но уверенность стала куда-то утекать. На одном из переходов она слегка сбилась, споткнулась о Юлю. — Лена. Юлин голос прозвучал над ухом, тихо, но вполне отрезвляюще. Волкова не изменилась в лице, не выглядела раздражённой или злой. Она придержала Лену за локоть и развернула в следующую связку. Лену тут же остро кольнул стыд. Она терпеть не могла ошибаться, а в паре с Юлей тем более. Брюнетка всегда была настолько идеально сосредоточенной, что Катина стыдилась ошибок, будто каждый раз подводила и её. Хотя это и был всего-то тренировочный прогон номера, чтобы вспомнить, что к чему. — Центр. Держите счёт. Катина, думай. — Елена Владимировна прикрикнула, перебивая музыку, и махнула рукой в их сторону. Лена, услышав свою фамилию, в сию секунду забыла, как дышать. Ей показалось, что эта фраза обращена к ней не только как к танцору, который сбился в движении. В этом «думай» ей вдруг почудился какой-то скрытый смысл, намёк, подтекст, который слышит только она. Который должна услышать только она. Музыка закончилась, и рыжая остановилась напротив Юли немного криво. Контуровцы рассыпались по залу, переводя дыхание. Иван коротко объяснил, где и что нужно подчистить и поправить, но даже не стал кричать. Юля, выглядя сегодня чуть смелее, подошла к Лене сразу после лекции тренера по ошибкам. — Ты чего? — спросила она так, чтобы услышала только она. Лена быстро покачала головой, будто отмахиваясь от вопроса. Мол, всё нормально. Но Юля продолжала смотреть на неё. Синие настороженные глаза бегали по веснушчатому лицу, как будто она пыталась понять что-то, что Лена пока не собиралась объяснять. Она явно видела, что что-то не так. Но не могла начать расспрашивать. Не здесь. Не сейчас. Лена вдруг закрыла лицо руками, словно просто устала после прогона или пыталась отдышаться. Юля уже протянула к ней руку, но сама же себя отдёрнула, крепко сжав челюсть. Потому что вокруг были люди. Много людей. И всем этим людям почему-то было дело до них. И весь этот зал с его грубыми по виду станками, зеркалами на стенах и яркими лампами под потолком казался ей излишне открытым местом, как пустырь без укрытия. Местом, где любое лишнее движение может оказаться слишком заметным. Где над ними будто всё время кружат чьи-то следящие, осторожные взгляды — как хищные птицы, терпеливо наблюдающие за жертвой. Ожидая ошибки. Промаха. Оплошности или проступка, после которого можно напасть. Волкова вздохнула, непонятно качнула головой и отошла за бутылкой воды, хотя пить ей и не хотелось вовсе. Тренировка после этого продолжилась так же, как и сотни других до неё. Иван вернул всех в рабочий настрой — хлопок в ладони, короткое «начали!», и зал снова наполнился знакомыми звуками музыки, тяжёлого дыхания, коротких переговоров в танце и замечаний тренеров. За одной связкой тут же следовала ещё одна, за одним прогоном — второй, за одним танцем — следующий, и этот бесконечный ритм будто вовсе не собирался заканчиваться. К середине занятия в зале стало совсем душно и влажно. Окна запотели, и теперь даже лучи вечерних фонарей не дотягивались до зала. Ребята уже не разговаривали между подходами — только молча садились на пол на минуту, вытягивали ноги и снова поднимались по команде Ивана. Ноги налились металлической тяжестью, а дыхание превратилось в серию рваных вдохов. Но внутри у Лены гудело не только от физического износа. Настоящий шум создавали мысли. Они навязчиво крутились в мимолётных взглядах и тех странных паузах между повторами. В десять вечера это наконец закончилось. Не тревожность, а репетиция. Иван хлопнул в ладоши, потирая переносицу и выключая магнитофон, торжественно объявил, что воду в душевой уже перекрыли и поэтому сейчас все бегом переодеваются и сразу идут домой. Пятничные репетиции часто заканчивались с базовым набором: усталость, выдох облегчения и счастливое понимание, что не придётся тратить последние силы на домашнее задание. Но в этот раз облегчение не пришло. Лена уходила из зала, чувствуя, что меж рёбер натянуто звенящее предчувствие, не дающее мыслям осесть.

***

Субботнее же утро выдалось скудным и промёрзлым. Пришлось посильнее натянуть шапку на уши и шарф повыше, чтобы неожиданный мороз не щипался так сильно. В коридорах дворца было тоже непривычно тускло: только из соседнего кабинета доносились звуки пианино из музыкальной студии, где кто-то упорно перебирал гаммы, и глухие шаги уборщицы, которая мыла длинный коридор шваброй со стойким запахом хлорки. В ещё холодном зале, не успевшем нагреться с ночи, уже кривым рядом стояли ребята. В центре возвышались виновники торжества — большие металлические весы, которые уже стоило бы сменить на новые. Елена Владимировна, держа блокнот в руке, стояла рядом с ними. Лицо у неё было какое-то нейтральное, но танцоры всё равно чувствовали, что сегодня лучше не шутить слишком громко. Хотя полностью без шуток, конечно, не обходилось. Коллектив выстроился в неровную очередь вдоль стены, стояли без джазовок — кто в носках, кто босиком. Выходили к весам, стараясь делать вид, что им совершенно всё равно, хотя у каждого внутри сидело лёгкое напряжённое ожидание. — Это нечестно, — жалобно сказала Таня, стоя ближе к началу очереди и обнимая себя руками за плечи. — Я вчера была на дне рождения у тёти. Наелась как в последний раз в жизни. Я думала, что в этом месяце как обычно в понедельник взвешивать будут. — Это ты сама себе придумала. Всегда на рандом, — лениво заметила Соня. — Нет, правда ж были понедельники! — Мельникова вздохнула, поджав губы. — Я бы хотя бы салаты не ела… — Всё, поздно метаться, — встряла в разговор Кира и подтолкнула шатенку к Елене Владимировне. Тем временем парни в конце очереди переговаривались между собой шёпотом, но всё равно достаточно громко, чтобы все окружающие слышали. — Мне кажется, я набрал, — сказал Влад, задумчиво похлопав себя по животу. Рома сразу же громко расхохотался, привлекая внимание. — Да какие там мышцы, Алексеенко! Пузень твой на мышцу вообще не тянет. — Очень смешно, — фыркнул Влад. И прежде чем кто-то успел что-то понять, он резко схватил Рому за талию и поднял его на плечо, как мешок. — Зацени, сколько я набрал! — Придурок! — взвизгнул Белов, пытаясь вывернуться, не шлёпнувшись на пол. — Отпусти! Мы сейчас вместе свалимся! Очередь мгновенно оживилась, кто-то захихикал, кто-то повернулся посмотреть. — Алексеенко! Белов! — тут же отреагировала Елена Владимировна, даже не повышая голоса, но так, что сразу стало тихо. — Вы что, как дети малые? Ещё грыжу себе заработаешь. Влад хохотнул, но всё-таки поставил Рому на пол. Тот сразу же отступил на шаг и демонстративно поправил футболку, корча обиженное лицо. — Ну я ж не настолько толстый, — драматично заявил он, — чтобы ты себе грыжу заработал. Несколько человек рассмеялись, уже шёпотом накидывая ещё шуток. Елена Владимировна лишь покачала головой и снова взглянула в блокнот. На весы встала Арина, стрелка замерла, потом слегка качнулась. Елена Владимировна посмотрела на шкалу, потом опустила взгляд в блокнот, сверяя цифры, и недовольно вздохнула. — Смирнова, — сказала она строго, но глянула на неё мягче, — ты сильно в минус ушла. Арина неловко переступила с ноги на ногу, и стрелка весов снова качнулась. — А тебе ещё с прошлого раза набрать нужно было. Ты совсем, что ли, не ешь? Бабушке звонить, чтобы следила? Арина быстро качнула головой, что-то прошептала, но ответ получился каким-то неразборчивым. Хореограф ещё несколько секунд смотрела на неё, будто пытаясь понять, верить ли этому жесту, потом всё-таки вздохнула и коротко чиркнула в блокноте. — Иди. Она уже подняла голову и позвала следующего. Ребята в очереди нерасторопно продвигались. Юля и Лена как раз оказались рядом в середине колонны. Лена стояла, сцепив пальцы за спиной, и задумчиво еле заметно качалась влево-вправо. — Я по-любому лишнее набрала, — пробормотала она, наклонившись чуть ближе к Волковой. — Мне вообще нельзя даже дышать рядом с едой. Юля фыркнула так, будто это было личным оскорблением. Она медленно оглядела Лену с ног до головы, смотря без всякого стеснения, чуть прищурившись. — Перестань, Катина. Лена вопросительно посмотрела на неё. — В каком месте ты бы набрала с твоим дефицитом калорий? — спокойно продолжила Юля, приподняв подбородок. — Худень конкретная. Рыжая вздохнула и пожала плечами. В этот момент дверь тренерской распахнулась с характерным треском. Иваныч выглядел слегка взлохмаченным, будто только что дрался с кем-то или торопливо собирал бумаги, воюя с ними. Он быстро оглядел зал. — Слушайте. В понедельник приходите пораньше. Он провёл рукой по волосам, будто успокаивая внутренний ураган, и добавил: — От учёбы у всех официальное освобождение уже есть. Влад с Таней радостно пискнули, отбив друг другу «пять». — Без опозданий, — продолжил Иван, чуть строже. — В семь тридцать чтобы были здесь. В зале снова поднялся шум, но не суетливая неразбериха, а уловимое ожидание. Может, трепетное волнение. Осознанная подготовка.

***

Иван стоял неподвижно, сцепив руки за спиной, и смотрел на воспитанников так, как будто что-то взвешивал внутри себя, прежде чем дать команду. В его взгляде была сконцентрированность, от которой становилось не по себе. — Классика, — сказал он наконец, кивнув на станки. Они начали под негромко играющую музыку и цепкий взгляд тренеров. Связка повторялась снова и снова, но не становилась легче — наоборот, с каждым разом она словно открывалась, предоставляя всё новые мелочи, которые нельзя пропустить: угол локтя, положение кисти, осанка, точка, куда должен быть направлен взгляд. — Выше руки. — Я сказал, выше. — Что за ноги? Где выворотность? — Стоп. Сыпалось одно за другим от Ивана Николаевича, который, казалось, и забыл, что его состав вовсе не балетная труппа. Они начинали сначала, как только Ивану что-то не нравилось. И снова. Первая позиция, деми-плие, гранд-плие, тандю вперёд, в сторону, назад, жете вперёд, в сторону, назад, поворот, девлоппе вперёд — держать, держать, ронд де жамб, фондю, релеве, арабеск — нужно стоять, гранд батман вперёд, в сторону, назад… сначала, сначала, сначала. Старшие начинают уставать довольно быстро, и это видно в мелочах. У кого-то чуть опускается локоть в статике, у кого-то дрожит нога, кто-то путает движения, рассеянно оглядываясь. Классика сегодня особенно длинная. Неприятно длительная. Раздражительно долгая. Мышцы начинают дрожать с непривычки — сначала едва заметно, потом сильнее, и это уже невозможно полностью контролировать. Катина посильнее сжимает челюсть. Зачем мучить одну и ту же связку, когда впереди ещё весь прогон? — Катина, что с поясницей? Лена резко собирается, выпрямляется, чувствуя себя так, будто случайно озвучила свои негодования и получила замечание за это. Раздражение становится плотнее, но она его гасит, топит и запихивает глубже — сейчас не до этого. Сейчас нужно, чтобы это просто закончилось. Кира стоит через несколько человек, её плечи напряжены, но движения остаются чистыми, хотя по дрожи тела видно — тяжело. Арина сбивается на повороте, начинает слишком рано, пропустив элемент. — Смирнова, куда ты вперёд паровоза, — коротко бросает Иван. Арина вздыхает, косо кивает и возвращается в движение. Когда тот наконец говорит «достаточно», это звучит скорее неожиданно, как если бы никто уже не верил, что эта часть может закончиться. Но передышка короткая. Слишком ужасно короткая. — Прогон! — звенит голос Иваныча через несколько минут. И в этом «прогоне» уже нет совершенно никакой поблажки, которой, вероятно, здесь и не существовало никогда. Лена с тихим хрустом сжимает в ладони бутылку с водой и устало вздыхает. Кажется, ей жизненно необходим отдых. После классики все ребята, размякшие, с дрожащими в большинстве своём мышцами, не до конца соображают, как изобразить счастье в «северном переплясе». Музыка стихает, не начавшись. — Стоп! Иван делает шаг вперёд, проводит рукой по волосам, чуть взлохмачивая их, и голос его тарабанит по ушам жёстче: — Вы че, вот так же хотите перед камерами облажаться? Ответом для тренера, как всегда, служит тишина. — Сначала. Полностью. И так, наверное, сотню раз. Пот стекает по спине, под футболкой становится мерзко-липко, волосы выбиваются из аккуратных до этого дулек, в зале не останется и грамма той прохлады, что была утром, — теперь лишь духота и отсутствие кислорода. Влад с Ромой на краю диагонали всё ещё умудряются перекинуться короткими репликами между повторами, шёпотом, но даже у них в голосе уже нет прежней лёгкости — только усталость, замаскированная под привычный стиль общения «ха-ха-хи-хи». Иван нервно накидывает замечания, потирая щёки до красноты. Хореограф большую часть тренировки проводит в тренерской — резко навалилась какая-то запара с документами по зачисленным недавно детям. Когда музыка наконец выключается, тишина в зале кажется оглушительной. Лена трогает собственный лоб, надеясь, что он такой горячий от духоты в зале, а не от поднявшейся температуры. Болезнь сейчас она вряд ли переживёт. Катина ложится прямо на пол, раскидываясь «звёздочкой». Туго приходит осознание, что это, кажется, впервые за долгое время тренировка без особых перерывов. Рыжая роняет голову набок и краем глаза видит, что за окном уже близится закат. Сегодня их загоняли до жути. Не факт, что до идеала, но до атрофированных ног точно. Алексеенко тоже ложится на прохладный пол недалеко от Лены, Синицын и Белов садятся рядом. Остальные девочки переводят дыхание в норму — стоя. Тренер оглядывает ребят, по виду которых и не скажешь сразу, пережили они генеральную тренировку или побоище. — В понедельник чтобы все были в отглаженной форме коллектива. Он проходит чуть вперёд по залу. — Обувь проверить. Чтобы не светили дырявыми джазами в камеру. Всё подшить, привести в порядок. Пауза в его монологе наполнена только тяжёлыми вздохами. — Девочки — лак с собой. Головы зализанные. Чтобы ни одного выбившегося волоса. Где-то сбоку Соня наклоняется к Юле, устало хмыкает и аккуратно подкидывает: — Всё, Волкова, готовься… Твою шевелюру зацементируют так, что будешь как экспонат светиться. Юля закатывает глаза, без раздражения, а скорее по привычке, и отвечает тише: — Твою, если что, тоже. Хоть не будут повсюду белобрысые волосы валяться. Соня коротко фыркает, наклоняется к ней ближе. — Ой, ну спасибо, эксперт по причёскам. Юля усмехается уголком губ и смотрит на неё прямо. Они обе осторожно хихикают, едва не прыская от смеха. Лена, подняв голову, ловит мимолётную сцену. Соня и Юля, обычно держащиеся на расстоянии, стоят совсем рядом. Склонив головы друг к другу, и смеются — открыто, без привычных колкостей. Лена невольно задерживает на них взгляд, и её лицо сразу смягчается. В этой общей усталости, в этом бессильном беспорядке вдруг Катина осознаёт, как ей до ужаса повезло оказаться именно здесь и понять, что тут её место. Особенно если прикрыть глаза на ушибы на ногах и боли в пояснице. И хмурого Иваныча. И ранние подъёмы по субботам. Если старательно закрыть глаза, то это уже стало самым родным местом.

***

Единственное время, когда в раздевалке настолько кипела жизнь, — это всегда именно время после тренировок. За дверью душевой уже лилась вода, глухо стуча по плитке, кто-то звонко смеялся у шкафчиков, кто-то жаловался на дрожащие ноги, кто-то быстро стягивал форму, собирая вещи в сумку, потому что нужно было бежать на автобус. Лена же стояла у раковины в туалете, опершись ладонями о край. Ледяная вода стекала по щекам, по шее, забираясь под ворот футболки, и от этого по телу пробегала дрожь, но вместе с ней приходило ощущение, будто внутри тоже становится немного чище. Смываются не только пот и усталость. Смывается напряжение и извечная жуткая тревога, которыми хоть гвозди забивай. Она выпрямилась не сразу, несколько минут просто стояла, глядя на своё отражение в маленьком зеркале — чуть растрёпанное, с выбившимися рыжими прядями, с красноватыми щеками и всё ещё рассеянным взглядом. Потом выключила воду, провела ладонями по лицу и пошла обратно в раздевалку. Замыленным взглядом отчего-то тут же выцепила в общей массе Осипову. Та сидела на краю скамейки, немного склонившись вперёд, сосредоточенно зашнуровывая кроссовки, и что-то рассказывала Артёму, активно жестикулируя свободной рукой. Свет от лампы косо падал сверху, цеплялся за её светлые волосы, делая их золотыми. Лена остановилась буквально на мгновение. Внутри что-то коротко щёлкнуло. Это не было продуманным решением. Не было заранее сформулированной мысли. Это было что-то вроде импульса из души. Тот появился на совсем крохотный миг, но слова вылетели быстрее, чем потухло желание натворить что-то, о чём, возможно, она пожалеет. А может, и нет. Было поздно. — Сонь… Та сразу повернулась, отвлекаясь от очередной беседы с кем-то из ребят. — А? — Пойдёшь со мной? Соня зависла, нахмурилась, как будто пытаясь быстро сопоставить это со своими планами. — В смысле? — Ну… — Лена немного неловко пожала плечами, отвела взгляд. — Прогуляться. Я… не хочу сразу домой. Предложение прозвучало тише, чем она хотела бы. Соня посмотрела на неё внимательнее. — Я вообще-то на маршрутку собиралась, — сказала она уже без уверенности в голосе. Блондинка выразительно округлила глаза. Потом она выдохнула и махнула рукой: — Ладно. Погнали. Они вышли из здания Дворца молодёжи, когда на улице уже начинало потихоньку темнеть, февральский вечер ложился быстро, и тёплый свет фонарей становился отчётливее с каждой минутой. Воздух стоял холодный, свежий, с тем характерным морозом, от которого щёки быстро начинают щипать. Снег под ногами хрустел, больше напоминая перемолотый лёд. Первые несколько минут они шли молча. Соня шла рядом, запихнув руки поглубже в карманы куртки, иногда пинала носком ботинка кусочки снега, проверяя, насколько живые ещё мышцы. — Ну и жесть сегодня была, — наконец выдохнула она. — Я думала, у меня ноги на этой классике просто отвалятся. Лена тихо усмехнулась. — У меня на середине уже тряслось всё. — Рыжая поморгала и задумчиво вгляделась в тёмно-синее небо. На этом тёмном фоне только начали проклёвываться звёзды, и Лена почему-то вспомнила Юлины глазки. — Да у всех трясло, — Соня фыркнула. — Он как будто специально нас убивает каждый раз. — Осипова закатила глаза и поморщилась, когда что-то неприятно стрельнуло в лодыжке. Они прошли ещё немного по безлюдному тротуару. Свет фонаря падал на снег жёлтым пятном, делая его приятно тёплым на вид, хотя от холода пальцы уже начинали неметь. Катина снова ощутила что-то противно знакомое в груди. То странное и совсем неприятное ощущение предчувствия сдавило живот. Девушку едва не затошнило от давления где-то внутри. Словно это «что-то» искало выход. Лена остановилась чересчур резко. Соня машинально тоже притормозила и повернулась к ней. — Что? Лена молча моргнула несколько раз, смотря исключительно на подругу. Я сейчас всё испорчу. В голове загрохотало, но она зажмурилась, а затем на выдохе сказала: — Мы с Юлей вместе. Соня сначала просто моргнула. Потом многозначительно прищурилась. — В смысле?.. — протянула она, будто проверяя, какая вообще суть была заложена в эти слова. — В прямом, — Рыжая нервно хихикнула, сжав кулаки. — Ну… мы типа… встречаемся. Как… — она запнулась, подбирая слова, — как парень и девушка. И в следующую секунду Соня вспыхнула. — Да ты гонишь! — она резко вскинула руки, прикрывая рот ладонью, ярко-зелёные глаза стали огромными. — Ты серьёзно сейчас?! Лена немного увереннее кивнула, закусив губу. — Офигеть… — выдохнула Соня, потом резко шагнула к ней и обняла, крепко, чуть ли не с разгона, так, что Лена едва не потеряла равновесие. — Офигеть! Катина! Чёрт, да я знала! Я, блин, знала, что так будет! Лена засмеялась, удивлённо, но явно облегчённо. — Соня! — Да ну вы же очевидные! — она уже тараторила, отстраняясь, но всё ещё держа её за плечи. — Я с самого начала так и думала, честно! Вы прям… ну… видно же! Офигеть… Катина и Волкова, да чтоб меня… Она покачала головой, всё ещё осознавая. Блондинка выглядела такой искренне довольной, что Катина невольно выдохнула. Как будто увидеть Соню такой и было самым большим облегчением. Они ещё немного посмеялись, двинулись дальше, теперь уже медленнее вышагивая. И через короткое время, будто не выдержав паузы и собственного любопытства, Соня, наклонившись к ней, понизив голос, спросила: — И что… вы уже прям, ну… спите? Лена опять затормозила, нахмурив брови. — Что?.. — она даже не поняла, о чём речь. Соня закатила глаза, усмехнулась и, чуть смутившись, но всё равно не отступая, сделала короткий, вполне однозначный жест руками и сама хохотнула от неловкости. Лена ярко ощутила, как краской залились щёки и нос. Мысли в сию секунду просто рассыпались, оставляя голову пустовать. Она, конечно, прекрасно понимала, что это — нормальный вопрос, пусть и сильно прямой, понимала, что в отношениях такое есть, что это не что-то запрещённое или странное. Где-то глубоко внутри даже мелькнуло короткое, неловкое любопытство — а как это вообще… бывает? Но сейчас, вот так, посреди улицы, в мороз, под пытливым взглядом подруги — думать об этом было невозможно. И уж тем более — говорить. — Соня! — выдохнула она, возмущённо до красноты, но уже смеясь. Соня тут же расхохоталась. — Ну а что? — она пожала плечами, улыбаясь. — Мне правда интересно! Лена покачала головой, всё ещё смущённая, она захохотала в унисон с блондинкой. Они снова двинулись вперёд. Город вокруг жил своей жизнью — проезжали машины, в окнах домов горел свет, кто-то проходил мимо, кутаясь в шарф. И внутри у Лены вдруг стало удивительно спокойно. Как будто она только что сделала самое главное. Быть может, вся эта тревога, какие-то больные предчувствия и напряжения были даны ей именно для этого? — Спасибо, что сказала, — неожиданно сказала Осипова, уже без шутливой интонации. Лена глянула на неё, поправив портфель на плече. — Тебе спасибо, — ответила она мягко, расплываясь в улыбке. — Дурень, — протянула блондинка в ответ. Соня задорно фыркнула, закатывая глаза. — За что ты меня благодаришь вообще? Лена пожала плечами, слегка улыбнувшись. — Ну… за то, что ты нормально отреагировала. Соня повернулась и посмотрела на неё так, будто это был самый странный вывод, который можно было сделать. — Ты чё, серьёзно? — она легко нахмурилась. — Как я могла тебя за это осудить? И сказала это так просто, так нормально, что у Лены внутри что-то окончательно отпустило. Она лишь кивнула. И вдруг поняла — если Соня приняла это вот так… Значит, и в остальном всё будет нормально. Они пошли дальше, разговаривая уже о чём-то другом. Но понимание какой-то особой лёгкости в голове и теле никуда не делось. Катиной, наверное, стоило радоваться до счастливых слёз тому, что у неё, оказывается, есть человек, который не осудит. Может, Соня ещё и не была для неё той самой близкой лучшей подружкой, с которой они бы обсуждали детские истории, весёлые планы на будущее или какие-то проблемы. Но именно Соня была полна того спокойного понимания, которого зачастую был огромный дефицит во всех остальных людях. Наверное, это и есть один из главных критериев начала хорошей дружбы. Принятие. Принятие человека любым, с его решениями и желаниями, даже если те необычны или странны для общества. Холод всё ещё кусал щёки и руки, но звёзды вдруг стали светить ярче, и казалось, они греют сильнее всего.

***

Утро пятого февраля случилось рано. Рано настолько, что даже привычное школьное недосыпание казалось роскошью по сравнению с этим вязким, тягучим состоянием, в котором Лена открыла глаза в ещё по-ночному тёмной комнате. Пришлось на ощупь собирать форму, заранее заботливо отглаженную мамой, попутно вспоминая, зачем вообще нужно вставать в такой час. Раздевалка словно ждала её этим жёлтым светом ламп, запахом чьих-то духов, сырости с душевой и духом разогретых тел, хотя сами тела ещё толком не проснулись; кто-то сидел на лавке, опустив голову на руки, и, казалось, спал прямо так, кто-то небрежно тащил из сумки расчёски и резинки, а кто-то уже приводил себя в порядок с сосредоточенной тщательностью. Таня сидела прямо на холодном полу, поджав под себя ноги, и терпеливо наклоняла голову вперёд, пока Кира, стоя за её спиной, зачёсывала тонкую прядь к гладкому пробору, после чего хорошенько пшикнула лаком и пригладила пальцами. Резкий запах лака сразу расползся по раздевалке, заставив парней недовольно поморщиться. — Вы чё! Можно не тут? — буркнул сонный Рома, отмахиваясь рукой. — Дышать невозможно щас будет. — Не ной, — вальяжно, но с привычной уверенностью отозвалась Юля, даже не поднимая головы. — Проветрится. Парни ещё что-то пробурчали между собой, но уже тише, и разговор сам собой растворился в общем гуле. Лена огляделась, отмечая, как все выглядят одинаково собранными: гладкие причёски, форма без складок, едва не только что выглаженная, белоснежные носки под туго затянутыми и больше не просящими каши джазовками. Соня сидела в стороне, нетипично тихая, с какой-то рассеянной улыбкой, а Катина вдруг подумала, что ищет её взглядом чаще, как будто теперь это стало чем-то необходимым. Чувствовать под боком понимание и испытывать взаимное желание понимать её. Немного дальше Ариша медленно завязывала шнурки, двигаясь так вяло, что казалось, каждое движение требует от неё усилия. Юля сидела напротив, наклонившись к мутному зеркалу, и старательно приглаживала волосы, пытаясь добиться золотой середины между «идеально гладко» и «не как яйцо», как она однажды выразилась. Когда в раздевалку зашёл тренер, разговоры оборвались. Он прошёлся взглядом по всем, останавливаясь на каждом дольше, чем всегда, и в этом осмотре было нечто непривычно серьёзное. — Нормально, — сказал он наконец. Ни замечаний, ни «что это за вид», ни резких фраз — и от этого короткого «нормально» стало даже напряжённее. Ребята молча переглянулись, кто-то выдохнул, но никто не стал ничего говорить вслух. В зале белый свет ламп и утренний холод показались крайне чужими. Как в дурке. Рыжая ссутулила плечи, растирая их ладонями. Сначала появились люди — взрослые, в куртках, с какими-то сумками, затем техника, и зал будто пуще прежнего наполнился чем-то чужим: большими камерами на массивных штативах, с проводами, тянущимися по полу, как тёмные змеи, коробками, в которых что-то щёлкало. Операторы здоровались с Иваном добродушным рукопожатием, а Елене Владимировне мило улыбались и кивали. Ребята стояли сзади, почти в ряд, выпрямившись, и тоже здоровались, кивая, словно набор пластиковых солдатиков. Когда началась разминка, стало ясно, что всё стало чужим, хотя визуально нет. Музыка та же, движения те же, но внутри булькала напряжённая масса, обусловленная страхом запороть кадры. Камеру иногда ставили излишне близко, и Лена ловила себя на том, что начинает думать не о движении, а о том, как она выглядит со стороны, куда направлен объектив, видно ли, как дрожат ладони. Классика пошла тем же темпом, что и вчера, и ни на грамм не легче. Лена осознала, что связка прокручивается в голове сама собой, как заевшая пластинка: Первая позиция, деми-плие — гранд-плие — тандю вперёд, в сторону, назад, — жете вперёд, в сторону, назад — поворот, — девлоппе вперёд — ронд де жамб — фондю — релеве, — арабеск — гранд батман вперёд, в сторону, назад… Рядом, едва не впритык к Ивану, стояла девушка в ярком розовом костюме — слишком цветастом для этого зала, слишком «не отсюда», слишком выбивающаяся своей чужестранностью. Она постоянно что-то у него спрашивала, кокетливо наматывала на палец крашеные пепельные волосы, наклоняясь ближе, даже когда камера не была направлена на них; Лена быстро поняла, что это, видимо, главная журналистка. И Лене женщина в розовом совсем не понравилась. Когда дошли до прогонов, усталость навалилась валом, как будто они и не уходили на ночь домой, а тренировались тут всю ночь. Болгария, которую вчера они прогоняли на последних силах, теперь казалась почти издевательством: ноги болели так, что каждое поднятие происходило через усилие, через мелкую вспышку боли, и Лена вдруг с внезапной злостью подумала, что та бесконечная классика вчера была абсолютно лишней, ненужной, что сейчас тело просто не успевает восстановиться. И всё же они танцевали под внимательный взгляд журналистки и нескольких операторов с их верными объективами. Иван делал замечания мягче, но всё равно точно и по делу, и в этой сдержанности чувствовалось его собственное напряжение, его желание, чтобы всё прошло правильно, без пересъёмок и сбоев. Елена Владимировна была ещё тише, чем на обыденных тренировках, лишь изредка закидывала замечания, и то из разряда «Улыбки!» или «Каблук чётче ставьте», и всё. Её, видимо, тоже сильно напрягали камеры и журналистка-прилипала. Через время случился негласный, но долгожданный перерыв. Камеры же отвели в сторону, но не убрали, и от этого всё ещё казалось, что за ними всё равно смотрят. В коридоре, прямо за открытой дверью зала, заговорили — голос журналистки был высоким, чуть ли не писклявым, с явной напористостью, и рядом с ней голос Ивана звучал иначе, чем в зале: ровнее и мягче, но в этой мягкости слышалась сдержанность, не присущая ему осторожность и выборочность в выражениях. Ребята рассыпались по залу, Рома и Артём устроились спиной к залу, почти у самой стены, тихо переговариваясь и усмехаясь; Таня с Владом и Кирой валялись в том же конце кабинета, занимая сразу несколько матов, смеясь негромко, с той ленивой свободой, когда сил уже нет, но настроение максимально хорошее. Ариша выскользнула в коридор, как только камеры перестали быть направлены на них, и Лена проводила её внимательным взглядом — та шла быстро, чуть сутулясь, торопливо шагала, и в этом было что-то ускользающее, будто она хотела исчезнуть отовсюду хотя бы на несколько минут. Или Лене так показалось. Лена устроилась на одинокий мат у стены, чувствуя, как прохлада от него пробирается через тонкую ткань формы, приятно остужая спину. Рядом как-то оказалась Юля — не чрезмерно близко, но этого хватало, чтобы чувствовалось её присутствие в тепле и жутко знакомом аромате брюнетки. Какое-то время они просто сидели молча, приходя в себя, а Лена вдруг поняла, что слушает не разговор тренеров с журналисткой или шутки Мельниковой, а дыхание Юли — ровное, размеренно спокойное, в отличие от её собственного. — Ты на жете почти завалилась, — тихо сказала Юля, совсем не глядя на неё. Лена повернула голову, прищурившись, позволила себе всмотреться в приятные черты лица. — Почти не считается. Волкова лишь слегка улыбнулась уголком губ, всё так же глядя куда-то вперёд. Лена на миг перевела глаза, пытаясь понять, куда именно она смотрит, но попытка не увенчалась успехом. Юля внезапно хмыкнула. — Считается, если я это увидела. — А ты всегда видишь, — фыркнула в ответ рыжая, но в голосе не появилось раздражения, только какая-то мягкая, словно игривая защита. Лена торопливо на ощупь поправила вылезающую шпильку в дульке. — Привычка такая, — безмятежно отозвалась Юля и впервые повернулась к ней. Их взгляды наконец встретились, и Лена сразу почувствовала, как внутри что-то отзывается сильно ярко, быстро и неожиданно, как самый лёгкий ток, пущенный по коже. Она отвела глаза первой, будто это было безопаснее, посмотрела вниз. — Ты сама сегодня не идеальна, — пробормотала она, пытаясь вернуть себе хоть какую-то уверенность. — На поворотах ты недокрутила… — Не недокрутила, — брюнетка отрицательно мотнула головой, кинула задумчивый взгляд в потолок. — Я просто не стала делать лишнее. Катина негромко хмыкнула, кивая. — Удобно. — Очень, — Юля осторожно наклонилась ближе, и голос её стал на тон тише. — Хочешь, научу? Лена удивлённо вскинула брови, но не отстранилась. Напротив, придержала внутренний порыв качнуться вправо, чтобы оказаться поближе. — Чему? Делать вид, что ты не ошибаешься? — Не ошибаться, — поправила Волкова, и в её голосе мелькнула насмешка. Лена вновь звонко фыркнула, но улыбка сама вырвалась, и она поспешно прикрыла рот ладонью, будто это могло помочь что-то скрыть. — Ты ужасно флиртуешь, — невозмутимо процедила Лена, закатив глаза. Катина опять внимательным взглядом очертила её лицо, задержалась на синих глазках, сейчас чуть прищуренных от мягкой улыбки. Взгляд сам собой, будто самый чёртовый предатель, свалился на Юлькины губы. Лена не сразу поняла, что залипает и что это очень даже видно. Тряхнула головой слегка и вернула глаза в глаза. В горле вмиг пересохло, ощутив себя в самой жаркой пустыне, Лена торопливо облизнула собственные губы. Она бы соврала, если бы сейчас сказала, что не заметила, как в тот же самый секундный момент потемнели синие глаза Юли. Брюнетка медленно моргнула. Блин… — Зато тебе нравится, — смело парировала Юля, улыбаясь шире. Лена замерла на мгновение, а потом резво отвела глаза куда-то в стену, чувствуя, как тепло проворно поднимается к щекам. — Да ну тебя… Она уткнулась взглядом в пол, в потёртые линии паркета, но ощущение Юли рядом стало только острее. Хотелось сказать что-то ещё, острое, смелое, чтобы не проиграть в этом странном диалоге, но слова застревали где-то между мыслью и гортанью. Рыжая проводит ладонью по колену, пытаясь собраться, но вместо этого только сильнее чувствует, что на неё пристально смотрят. Поднимает голову и ловит в Юлином взгляде что-то такое, от чего у неё покалывает кончики пальцев. В голове отчётливо поднялась картинка воспоминания недельной давности. Лена вспомнила, как пошла провожать Юлю домой после тренировки. Как они шли, смеясь над чем-то несмешным. Болтали о каких-то мелочах. Как Лена рассказывала историю из детства, что оказалась стоять в углу за изрисованные обои. Пока мама была на кухне, преступный художник в попытке исправить хотел оторвать кусочек обоев, в итоге стянул лоскут. Срок стояния в углу прибавили. Юля тогда хохотала над этой историей или над тем, как именно Лена её рассказывала, до самых слёз. Но следующая сцена того вечера забилась в голове как раненый птенец. Вот они заходят в Юлин подъезд. Вот Юля что-то шутит, смотрит на Лену… А вот они уже вовсю целуются в этом предбаннике подъезда. Лена помнила, как неожиданно страстно целовала её Волкова тогда. И она помнила, что тогда было именно такое же «что-то» в потемневших глазах брюнетки. Лена шумно сглотнула ком в горле. — Краснеешь, Катина, — негромко, наигранно лениво звучит сбоку. Она специально это говорит? Провоцирует? — Нет, — слишком быстро отвечает рыжая и тут же, будто опомнившись, закрывает лицо ладонями, прижимая их к щекам. Юля тихо рассмеялась, качая головой. — Очень убедительно. Да, провоцирует. Голубые глаза снова замаячили так, будто Лена и вовсе их не контролировала. Боже, её губы… Хватит. — Перестань, — пробормотала Лена, не успев понять, сказала она это себе или Юле. Смущение становилось не неприятным, а каким-то до того трепетным, как если бы в животе что-то перевернулось вверх дном. — Я ничего не делаю, — невинно протянула Волкова, наклоняясь ближе в рамках допустимого. — Ты смотришь. — А нельзя? Лена аккуратно убрала руки, глядя на неё исподлобья. Можно… — Нельзя так. — Как? Лена запнулась, не находя точного слова, и это только усилило ощущение, что она теряет контроль над ситуацией. Самоощущение себя как глупой влюблённой девушки без головы вернулось. — Вот так… — она неопределённо повела рукой, и Юля снова тихо хмыкнула, сдерживая улыбку. Если она сейчас… Нет, не здесь. Но если… — Поняла, — кивнула она, но этот тёмный, по-особому глубокий взгляд никуда не делся, оставался таким же внимательным, следящим и едва не сканирующим. Лене стало по-хорошему не по себе. Она потянулась, как если бы просто устала сидеть ровно, и на минутку положила ладонь себе на шею, сразу ощутив какую-то дикую пульсацию артерии. Сердце с какой-то новой скоростью качало кровь и наверняка проклинало Волкову за все её неоднозначные слова и взгляды, пока сама Лена лишь мечтательно вздыхала. Они замолчали, но в тишине не оказались. Брюнетка размеренно стучала пальчиками по холодному полу сбоку от мата, в коридоре всё ещё слышался писклявый голос женщины в розовом, а в углу Ромка чему-то очень сильно и эмоционально удивлялся. Лена огляделась, проверяя, как будто ей нужно было убедиться, что этот тонкий пульсирующий пузырь вокруг них действительно остаётся незамеченным. Рома и Артём по-прежнему сидели спиной, Таня перевернулась на живот, уткнувшись лицом в мат, Кира что-то оживлённо рассказывала Владу, и никто, казалось, не смотрел в их сторону. Сердце у Лены всё ещё билось быстрее, чем должно. Быстрее, чем она может думать, дышать или уж тем более действовать. И тогда она, сама не до конца понимая, в какой момент решилась, немного сдвинулась ближе и осторожно опустила голову Юле на плечо. Тонкая ткань формы прижалась к щеке, и теперь жар с лица стал незаметным под кровлей тепла плеча Юли. В первое мгновение она даже не дышала — как будто боялась спугнуть эту секунду. Боялась, что любое движение, вздох, шорох, что угодно привлечёт внимание всех, кто находился с ними в одном помещении. Боялась, что все они, все эти люди, вцепятся в них как беркуты в последнюю добычу. Нет, не добычу, а жертву. Самую бессмысленную и жалкую. А жертвы не могут ничего, кроме как прятаться до последнего и в моменты затишья смотреть с придыханием в глаза друг друга, зная, что нападение случится скоро. Юля только едва ощутимо сдвинулась, подстраиваясь, и её рука тут же скользнула, на ощупь нашла Ленину. Пальцы коснулись, продвинулись, переплелись в замочек из тёплых подушечек пальцев и ладоней. Волкова сначала неуверенно сжала её руку, потом крепче. Она тихо вздохнула, аккуратно пригладила большим пальцем. Ей вдруг захотелось, чтобы отпечатки пальцев Лены остались на её коже как клеймо. Как самый понятный знак всего происходящего. Как что-то, что она бы уже не смогла скрыть, и все бы узнали. И тогда бы она больше не должна была прятать то, что происходит с ней, когда рядом мелькала рыжая макушка. Тепло расползалось от рук выше, точно по специальной сети под кожей. Лена прикрыла глаза. Всё вокруг отступило в ненужный омут: голоса, шаги, даже этот гул из коридора. Осталось только ощущение — горячее плечо под щекой, её нежные пальцы, ровное дыхание рядом. И вместе с этим вернулась тонкая, нарастающая линия напряжения, потому что Лена одновременно делает что-то очень правильное и очень рискованное. Опасается стать жертвой. Ей хотелось придвинуться ещё ближе, прижаться, забыть, где они, кто рядом, что им можно, а что нельзя. Но она могла позволить себе только прикрыть глаза на это крохотное мгновение. Когда взгляд сфокусировался, Катина напряглась. Оператор стоял чуть в стороне, в конце зала. Камера в руках, взгляд направлен в их сторону. Он вроде что-то медленно настраивал, но объектив был направлен, кажется, прямо туда, где они сидели. Снимает? Или нет? Этого было достаточно, чтобы прийти в себя. Лена резко выпрямилась, отдёрнулась рефлекторно. Юля тоже сразу отстранилась, не так резко, но этого хватило, чтобы между ними появилось правильное расстояние. Сердце упало куда-то вниз, билось тише и будто потерялось вовсе. Руки разомкнулись, и Катина поняла это с каким-то ясным опустошением. И именно в этот момент из коридора громче, чем раньше, донёсся голос: — Почему именно народные танцы в приоритете? Какой-то тихий шорох сменился ответом Ивана, с ровным, но уставшим тоном: — Потому что это основа. Мы живём среди разных культур, и важно не просто знать их, а понимать. Через движение лучше всего. Лена слышала слова, но не понимала сути. Не могла сосредоточиться на фразах. Журналистка снова: — Вы много говорили о синхроне… А что насчёт самих ребят? У вас очень дружный коллектив? В ответ в коридоре повисла какая-то немая пауза. Чуть дольше, чем должна быть в интервью. Лена медленно повернула голову, а там Волкова уже смотрела на неё. И в этот миг Иван ответил с короткой запинкой: — Да. Очень. Катина отвернулась от Юли первой, чувствуя, как мысли начинают путаться, цепляясь друг за друга и утягивая на глубину. Камеры, тренер, этот глупый момент, который ещё секунду назад казался таким необходимым, а сейчас стал чем-то, что тоже нужно прятать, контролировать, держать на расстоянии. Но, как ни странно, сильнее всего в ней путалось совсем не это. А ощущение Юлиных пальцев, переплетённых с её. И тот её взгляд — чуть насмешливый, тёплый, пронзающий до самых лёгких, в котором не было ни капли сомнения, будто всё, что между ними происходит, всё равно важнее, чем любой объектив, любой Иваныч, любой чужой взгляд на них. Лена не могла думать ни о чём другом, кроме Юлиных рук и её глаз. Кроме желания обнять её покрепче и просто дышать. Кроме желания отсутствия страха. Хотелось хотя бы иногда её приобнимать между прогонами, как дозволялось, например, Роме и Владу, пусть для них это и значило совсем иное. Лене хотелось не прятаться, даже если тревога сильнее.  

***

Коридоры Дворца ночью казались абсолютно чужими — как будто это уже не то место, где днём пахнет булочками из буфета, перекрикиваются и хохочут дети в кабинетах, хлопают двери и скрипит пол, а что-то более пустое и тяжёлое, где остаётся только то, что невозможно заглушить тем дневным шумом. Стены, казалось, отодвигались, то сужались, то, наоборот, потолок становился выше, словно хотел сорваться и открыть голое звёздное небо, а звуки растворялись в старой штукатурке и линолеуме, в тяжёлых дверях, которые сейчас стояли закрытые, молчаливые, как люди после долгого разговора, в котором так и не смогли сказать главное. И среди всей этой ночной пустоты с тяжким трудом просачивался свет из-под одной только двери. Внутри тренерской пахло старой бумагой, пылью и алкоголем — не как в баре, сладковатым спиртом, а более пряно и от этого же тяжело. Стол обыденно был завален листами — скомканными, порванными пополам, перечёркнутыми, исписанными вдоль и поперёк. Линии, стрелки, подписи — попытки собрать движения в схему, удержать их, объяснить, подчинить. Иван сидел за столом, сгорбившись, почти не двигаясь, только рука с карандашом работала быстро и нервно, с короткими паузами, будто мысль спотыкается, но упорно снова идёт дальше вместе с карандашом. Он не слышал, как открылась дверь. Он вообще не слышал ничего, кроме шума в голове. Елена заглянула в кабинет осторожно, глухо цокнув каблуком сапогов, огляделась в поисках своей спортивной сумки. Взгляд постепенно прошёлся по столу, утопающему в беспорядке, по едва работающей лампочке, которую пора заменить, потом по полупустой открытой бутылке виски сбоку. Или полуполной, если быть оптимистом. Она остановилась в недоумении, вскинула руку, показывая на стол и Ивана в том числе. — Ты вообще уже с ума сходишь? — Голос прозвучал резко и каким-то чужим — даже для неё самой. Хореограф поморщилась, но не отступила. Иван вздрогнул, поднял немигающие глаза. — О, — коротко кивнул. — Привет. — Привет? — Елена шагнула внутрь увереннее, дверь за ней тихо щёлкнула, окончательно отрезая зал. — Ты серьёзно сейчас? Она снова кивнула на стол. — Тебя вообще ничего не смущает? Уже решил у нас тут спиваться? Дома уже не то, да? Атмосфера не та? Иван устало провёл рукой по лицу, будто хотел стереть и разговор, и её тон, и её саму из своего пространства. — Лен, не начинай. Ты драматизируешь. Я не настолько много пью. — Ага, — она усмехнулась, но без тени веселья. — Конечно. Это, наверное, барабашка опустошает. Она подошла ближе, поставила сумку на стул, но не села — осталась стоять, напряжённая, как будто сама не решила, будет ли сейчас ругаться с ним или просто развернётся и уйдёт. — Что с тобой происходит? Он упрямо молчал, смотря куда-то в стол или под него. Она смотрела на него, и в голове вдруг мелькнула неприятная мысль о том, что Иван впервые выглядит слишком разбитым и потерянным за все годы, что она его знает. — Иван, — тише, но жёстче снова позвала девушка. — Что такое? Он резко откинул карандаш и торопливо сбросил очки куда-то в груду бумаги на столе. Вздохнул шумно, потирая глаза. — Я за них переживаю, вот что со мной. Они мне как свои дети. Слова главного тренера вылетали едва не на срыве. Кипер всё-таки медленно села напротив. — Я тоже переживаю за них. И мне они тоже как дети, — сказала она, наклоняя голову. — Но я же не заливаю шар тут каждый… — У Екатерины Никитичны двое с крыши спрыгнули. Она замерла, не успев договорить. — Что?.. — Подростки, — он опять смотрел в стол. — Обычные самые. Учёба, тренировки, всё нормально. И потом — раз. Он звонко щёлкнул пальцами. — И нет. Хореограф почувствовала, как внутри что-то сдавилось в мерзком приступе. — И при чём здесь… — При том, что сейчас обвиняют их тренеров, — перебил он. — Что не заметили. Что дети у них в зале чаще и больше времени проводят, чем дома. Что должны были видеть. Должны были заметить. Он поднял стеклянные глаза. Елена прищурилась — ей показалось, что этот взрослый мужчина перед ней сейчас расплачется. И она точно понимала, почему. — И я думаю… а если я тоже что-то упущу? Повисла недолгая тишина, но та была такой противно-холодной, как самый ужасный сквозняк. — Они же не глупые, Лен. Но у них в головешках… — он поморщился, скривился. — эмоции играют. Сегодня одно, завтра другое. Они ни о чём не думают. Ни о каких последствиях. Он взял бутылку, провёл пальцами по стеклу, будто собирался налить, но не стал, передумал. — Смирнова. Лена нахмурилась, прикусила губу и тихо спросила: — Что с ней? — Ты её видишь вообще? Он наклонился вперёд, голос стал на тон грубее или отчаяннее. — Она ходит как привидение. Ни реакции, ни звука. Ошибается постоянно, даже в тех партиях, где раньше была идеальна. Иван сжал кулаки, потом порылся в куче на столе и вытащил какой-то листок, развернул его к Кипер. — Смотрел сегодня твои подсчёты. Как она в такой минус ушла? Так сильно похудела. Ты хоть видела? Лена замолчала. Конечно, она видела. Но что она могла бы сделать? — Я думала… просто период такой. — Период? — он усмехнулся коротко и сухо. — Она скоро ни один прыжок нормально не сделает. Сил не хватит. Он растерянно провёл рукой по волосам, вздохнул. — И поговорить с ней… я не понимаю как. Вдруг только хуже сделаю. Он поднял на неё глаза, поджал губы. И в этом взгляде было не раздражение — а только рыхлая растерянность. — Что делать, Лен? Она молчала. Молчала, потому что понятия не имела, что нужно делать. С детьми она хорошо работала и справлялась — там всё было куда легче: малышам лишь бы поиграть, попить, съесть по шоколадке из автомата и чтобы мама забрала поскорее с тяжёлой тренировки. Но сейчас её первые дети доросли до тех, кто уже близок к ней самой. И она совершенно не знала, чем может помочь — даже с тем выстроенным доверием, что было у неё с учениками. Он выдохнул, откинулся назад на стуле. — И это ещё не всё. Лена устало закрыла глаза на секунду. Ей не хотелось больше ничего слышать. — Давай. — Они все слишком близко сходятся. Она вскинула брови, глядя на него. — В каком смысле? — Во всех, — он развёл руками, как будто не знал, как объяснить такую простую вещь. — Они не первые старшие для меня, и я это уже видел сотню раз. Подружки ссорятся — ревут. Парень с девушкой расстаются — не могут в одном зале находиться. Он криво ухмыльнулся, и по лицу пролегла какая-то особая тень. — И всё. Конец. Какой там профессионализм. Там эти разбитые, растущие души даже рядом стоять не смогут. Он резко посмотрел на неё так, что у Елены пробежал холодок по спине. — А мне номера ставить. Лена вновь нахмурилась, прищурив уставшие глаза. — Ты сейчас про кого? — Про всех. Он провёл рукой по лицу, кивнул на лист, исчерченный карандашом. — Алексеенко и Мельникова… Иваныч тяжело выдохнул, постучал по столу. — Да ладно тебе… — отозвалась было хореограф, но не успела встать на защиту детей. — А если не пойдёт у них романтика? — перебил он. — Что делать будем? Она лишь моргнула, не зная, что ответить. — Волкова с Катиной, — добавил он усталым шёпотом. Лена чуть задержала дыхание и на выдохе выпалила: — Ну… подружились. Ты сам мне объяснял, что они отлично работают вместе. — Подружились, — он кивнул, вскинув одну бровь дугой. — Только слишком. Иван всё же налил виски в стакан, поболтал его в руке, смотря, как янтарная жидкость опоясывает стенки гранёного стакана, наверняка второпях взятого из буфета. — Ты же тоже видишь это, да? Она не сразу ответила. Помолчав, прикусила щёку изнутри, потом кивнула. — Вижу. Но проблемы я всё ещё не вижу. Они растут, им нужна близкая дружба или любовь… Ты же не думал, что они вечно будут теми карапузами, которых нужно воспитывать с нуля? Он усмехнулся, непонятно качнув головой. — Я не готов рисковать таким сильным составом. Мне кажется, таких, как они, уже не будет. Слова прозвучали глухо, стуком забиваясь в уши, как дятел, прорубающий дыру в стволе. — Если у меня повалятся самые сильные — Юлька, Влад… Он обречённо покачал головой и залпом выпил содержимое стакана. Прикрыл губы ладонью, зажмурился, обдумывая что-то. — Я же и не могу им запретить, — пробормотал он уже тише. — Не могу контролировать. — Мужчина потёр переносицу. — А ответственность — моя. Лена медленно встала, обошла широкий стол, подошла сбоку. Взяла бутылку с алкоголем. Холод стекла неприятно отдался в кончиках пальцев, но она только крепче сжала. Покрутила, как будто взвешивая, попутно о чём-то размышляя, и поставила обратно с глухим стуком. — Допивай уже, — скривилась девушка, цокнув языком. Он хмыкнул, но ничего не ответил. Она взяла сумку, подошла к двери, уже провернув ручку, остановилась. — Иван. Он даже не поднял головы. — Мы не боги. Тишина съела её глубокий вдох. — Мы можем только быть рядом. А остальное… не всегда от нас зависит. Она вышла, шумно закрыв за собой дверь. И снова осталась тишина, где в панике тонули мысли Ивана. Они тарахтели, набалтывали ему безумные идеи, изменения в коллективе и строгости. Но от этих идей толку было ровно столько же, сколько от него пьяного. Полный ноль и порванные записи — вот и всё. Тренер сидел неподвижно ещё какое-то время, глядя в стол, но на самом деле — сквозь него. Мысли не просто шумели — они налетали, как стая: беспорядочная, тревожная, бьющаяся крыльями изнутри черепа. Он вновь провёл ладонью по лицу, тяжело выдохнул и, не глядя, нащупал бутылку. Не сразу поднял — покрутил в пальцах, как будто пытался понять, нужна ли она ему вообще сейчас. Он всё-таки поставил стакан обратно. Не сделав глоток. Пальцы зависли над бумагами, потом неуверенно опустились на один из листов, исписанный схемами. Линии, стрелки, связки. Всё выглядело правильно. Едва ли не идеально. Только в жизни никто не двигался по этим его глупым линиям. Нельзя было контролировать, как они дружат. Как влюбляются. Как ломаются. Как осознают предательство, подставу, боль или, наоборот, удовольствие и любовь. Как собираются обратно после трещин — или не собираются вовсе. Он всегда думал, что их задачи — выстроить, дисциплинировать, направить. Как будто они ведут их по какой-то узкой дороге, где важно просто не дать оступиться. Просто помочь идти прямо, без лишних поворотов вглубь. Но сейчас впервые отчётливо понял — никакой дороги на самом деле нет. Её просто не существует. Есть только высота. И дети, подростки, взрослые, которые учатся летать, ещё толком не понимая, что под ними или над. Он откинулся на спинку стула, уставился в потолок, где тусклая лампа дрожала слабым светом. И ясно представил, как они все — его «сильный состав», его гордость, его головная боль и отцовская любовь — стоят где-то на краю обрыва. Как всегда смеются, шутят, толкаются плечами, спорят, кто первый, кто лучше, кто сильнее или выносливее. Не боятся. Даже не думают бояться. А ниже, сразу за обрывом — уже кружат. Не какие-то конкретные люди даже. А взгляды. Оценки. Ошибки. Чужие слова. Давление. Препятствия. Всё то, что только и ждёт, когда кто-то из юных оступится и полетит вниз, прямо в острые клювы. Ждут, как птицы. Именно дикие, терпеливые, не торопящиеся и не избирательные. Им не нужно нападать сразу. Им достаточно ждать. А он — не тот, кто может разогнать эту стаю. Он вообще не стоит рядом с ними на этом обрыве. Максимум, что он может, — это крикнуть откуда-то снизу. Предупредить. Быть рядом, если кто-то всё-таки сорвётся. И попытаться поймать… если успеет. Иван открыл глаза, потянулся за очками. Схватил лист и карандаш, сжал в ладони. Рука на секунду зависла — как будто он сомневался, имеет ли вообще смысл продолжать. Потом всё-таки провёл еще линию. Смазанная и кривая полоска позабавила. За дверью по-прежнему стояла тёмная и холодная ночь, с пустыми и жуткими коридорами, которые днём снова наполнятся чужими жизнями. Чужими решениями, которые он не может контролировать. А пока ночь давала время на подумать. Подумать над тем, что стоит крикнуть, чтобы его услышали и поняли правильно. Чтобы заметили тех, кто утащит острым клювом в дебри и не выпустит совсем. Чтобы не упали в западню, из которой он не спасёт. Чтобы не поранили друг друга своим корявым понятием близости. Чтобы не развалились раньше выпуска.