Всю эту грязь

Воздух — ядрёный сплав дешёвого парфюма, пота, спирта и химии — концентрируется вокруг Нам Гю так плотно, что он почти перестаёт слышать музыку. Аммиак, этанол и резкая вонь отчаяния. В голове клубится разноцветный туман. По жилам циркулирует смесь алкашки и двойной порции экстази — Танос с ним великодушно поделился. Сказал, что бесплатно. Сказал, что добрый нынче. Вот мразота несчастная. Его доброта всегда пахнет наёбкой и просрочкой. Из колонок долбит какая-то дурная нескладная электроника — бит напоминает аритмию. На танцполе, вдалеке от их диванчика, мелькают руки в светящихся браслетах, обнажённые торсы из-под расстёгнутых рубашек и лица, искажённые удовольствием. Парни (почти все постоянщики) и их подружки-лесби беснуются под невнятный ритм, трутся друг об друга и ржут, как зверьё. Настоящий зоопарк. Хорошо, что Нам Гю уже почти ничего из этого не видит. Экстази на этот раз не такой дерьмовый, какой обычно Танос ему всучивает, якобы со скидкой. Сойдёт. Или, может быть, дело не в дури. Может быть, дело в лучах света, кинжалами рассекающих темноту. Или в чужом стакане, который бармен наполняет какой-то разбодяженной бурдой уже в семьдой раз — а тот уже через несколько минут неизменно оказывается пуст. Или дело в зыбких пятнах — кислотно-розовых, ярко-синих, желтушно-зелёных — которые сейчас ползут по спине того господина в углу. Того самого господина. Ты надо мной издеваешься, что ли? Не мои проблемы. На. И исчезни. Красивого господина с сигаретами из 7-eleven. Щедрого господина, который позавчера стонал ему в трубку. Так сухо и невозмутимо, словно каждый день трахается с незнакомцами по телефону. Правда, что ли? У Нам Гю руки чешутся это проверить. Раздвинуть границы дозволенного. Дотронуться до него и извлечь ещё хоть один звук, который разрешит ему сразу же кончить. — Ну? — лениво тянет Танос, развалившийся рядом своей длинной тушей, как ящер на нагретом камне. — Долго будешь на него пялиться или всё-таки подойдёшь? Нам Гю нехотя переводит плывущий взгляд с другого конца клуба на этого урода под боком. Вытравленные фиолетовой краской волосы, торчащие в жалком подобии укладки. Шрам под левой бровью. И долбаный крест-тайник на цепочке. Вот и весь Танос. Вся его суть. Больше в нём ничего не цепляет. Пустой. Примитивный. К тому же ещё и тупой, как полено. Нам Гю его ненавидит. Сегодня — почему-то особенно сильно. — На кого? — переспрашивает он презрительно и безразлично, хотя уловил суть вопроса с самого начала. Танос болтает стаканом в татуированной ручище — тук-тук! Кубики льда звонко ударяются о стекло. Нам Гю бесит этот звук. Он отвлекает его от дела. От него. — На того мужика, который тебе в отцы годится, you know. И который больше смахивает на бомжа в пиджаке, — Танос икает и тычет двумя пальцами в сторону барной стойки, где сидит господин. Бомжа в пиджаке? Вот идиот. Напыщенный, самовлюблённый, бесполезный индюк. Ничего вокруг не видит, кроме своих вылизанных моделей. Этот пиджак явно дорогой, хоть и мятый. Эта осанка, даже когда господин сгибается в три погибели над стойкой, говорит о высоком положении. О силе, власти и… деньгах. — У него вообще ещё встаёт, huh? — снова говорит Танос, заставляя в ярости сжать кулаки. — Ну и вкусы у тебя, Нам Су. Нам Гю фыркает. Он даже не будет поправлять этого бедолагу насчёт имени. Пусть его пронюханные мозги отдохнут хоть немного. Но как же всё-таки бесит. — Получше твоих, — отмахивается Нам Гю. — Я хотя бы не трахаю проституток. Танос, очевидно, уязвлённый, делает вид, что ему всё равно, и хмыкает себе под нос. — Вебкам — это не проституция, гондон. — Я не про Джи Ёна, гондон, — в тон ему отвечает Нам Гю. — Я про тех тёлок, что ты цепляешь в других клубах и потом за километр воняешь продажной пиздой. Он говорит с Таносом, но мыслями — уже далеко. Там, рядом с барной стойкой, где, накрыв голову одной рукой, сидит его красивый и щедрый господин. Его папочка. Его судьба. — Я больше ни с кем не трахаюсь, — продолжает зазря распыляться Танос, защищая своё задетое эго. — Этой суки вполне хватает. — Завали ебало уже, мне неинтересно, — Нам Гю тянется к очередному шоту через липкий стол. — Давай ещё по одной? — Let’s go, — бурчит Танос, явно обиженный. Но слишком вмазанный, чтобы предъявлять за базар или угрожать Нам Гю. Слишком глупый, чтобы увидеть, как к нему относятся по-настоящему. Они чокаются рюмками с ядовито-жёлтой жижей и синхронно закидываются сдобренной дешёвыми сиропами спиртягой. Ну и дерьмо. Кисловато-горькое, предсказуемое, надоевшее — до скрежета зубов. Нам Гю вытирает рот ладонью, размазывая остатки алкоголя по губам, и соскальзывает с дивана. Мир качается и плывёт. Ноги ватные, но держат. Он делает шаг. — Э, Нам Су, ты куда? — доносится до него хриплый голос Таноса. — Куда намылился, а? Нам Гю даже не оборачивается. Кретин снова забыл то, что сам же только что сказал. Совсем убитый, и как только Джи Ён его терпит? Ну, у этой суки на то явно свои причины. В основном меркантильного характера. Плевать. Нахуй этих двоих. Нахуй этот засранный клуб. Нам Гю шагает через танцоп. Его кренит то на один бок, то на другой. И правда — ничего экстази. Гораздо лучше, чем в прошлый раз. Музыка бухает в грудную клетку, тревожит барабанные перепонки — слишком громко, слишком назявчиво. В какой-то момент бешеный ритм басов совпадает со стуком его сердца — приходится на секунду остановиться, чтобы не упасть. Нам Гю пробирается через толпу, чувствуя на себе несколько жадных взглядов сразу. Кто-то пытается уволочь его за собой — он не глядя отталкивает придурка обратно в скопление воняющих тел. И идёт дальше, не сворачивая. Неинтересно. У него уже есть цель на вечер. И он надеется, что не на один. Не зря же он побрился сегодня — до идеальной гладкости. Везде. Как, мать его, знал. Тень Нам Гю — маленькая и искажённая в неверном свете ультрафиолетовых ламп — накрывает часть стойки перед господином. Но тот даже не поворачивает головы. — Не знакомлюсь. У-уф, какой холодный! Нам Гю садится на барный стул рядом, подбирается ближе, вытягивает руки, намеренно оказываясь в поле зрения. Кожа на оголённых предплечьях моментально покрывается мурашками. — Мы можем не называть имён в процессе, если тебе так комфортнее, — говорит он. — Или использовать ненастоящие. Хотя... моё ты уже знаешь. Господин — наконец-то! — поднимает на него замученный, воспалённый взгляд. Нездоровая синева под нижними веками, впалые щёки, неухоженная щетина. Он сидит, сгорбившись над стаканом, как глубокий старик. Такой пустой и усталый. Такой вкусный. Его большие тёмные глаза задерживается на Нам Гю, пробегаются от лица до открытых ключиц — и обратно. Нам Гю ждёт узнавания, шока, презрения, ярости — хоть чего-нибудь. Но господин даёт ему совсем мало. — Просто дай мне спокойно выпить, — холодно отрезает он, и его низкий голос тонет в клубной музыке. Нам Гю почти обидно, и он терпит — заставляет себя терпеть. Ещё чуть-чуть, и тонкий слой льда оттает. Он это чувствует. А экстази позволяет ему дерзить дальше. — Пей, господин. Я не помешаю, — Нам Гю опирается на стойку локтём, сокращая дистанцию до неприличия. — Что, жена не даёт? — Жена? — усмехается господин коротко и болезненно, почти цинично. — Что, по-твоему, женатый человек делает в таком месте? — Заливает свои подавленные желания и ищет парня на ночь, — мгновенно подхватывает Нам Гю. — Ты не представляешь, сколько приличных семьянинов я тут встречал. И все они уходили под утро с каким-нибудь парнем вроде меня. Ну, или со мной. Но этого я не скажу. — Я не женат, — господин отпивает обновлённый виски. Рука, поднявшая стакан, заметно дрожит. Господин рассыпается и рушится прямо у него на глазах. Ну что за прелесть. — Разведён? — спрашивает Нам Гю, слегка усиливая нажим. И ощущает исходящий от господина жар. — Никогда не был ни женат, ни разведён, — отвечает он так, будто расстроен этим. — Хм. Значит... уже смирился? — Нам Гю облизывает верхнюю губу. — И просто смотришь на чужие фотки? Господин вздрагивает — едва-едва. Едва заметно, едва ощутимо. Но Нам Гю интуитивно чувствует его рекцию. Его разлом — прямо под одеждой. Его истекающую кровью рану. Она пахнет сладкой ватой и гнилью. Нам Гю чувствует её и продолжает нежно растирать солью. — Это не твоё дело, — уклончиво отвечает господин. — Сказал же, что не будешь мешать. — Хорошо, — просто соглашается Нам Гю, не переставая улыбаться оскалом, который уже не может контролировать. — Если так хочешь выпить, давай сделаем это вместе. От тебя не убудет. В конце концов... мы ведь уже познакомились. Позавчера, помнишь? Когда ты дышал мне в трубку, слушая весь этот полусонный, горячечный бред. И кайфуя от него ничуть не меньше, чем я от подачки Таноса. А то и сильнее. Ведь это для тебя впервые. Я прав? Господин игнорирует все его попытки вернуться туда — в ранний вечер, когда телефонный звонок с незнакомого номера рзбудил Нам Гю после душа. Туда — в темноту, липкую и густую. Полубезумную. — Ты… — господин снова смотрит на него, и под линзами очков его глаза нехорошо блестят. — Почему ты обращаешься ко мне на равных? Тебе сколько? — Двадцать семь. Нам Гю не врёт, как это обычно происходит. Кому-то кажется, что с возрастом приходит опыт. Кому-то нравятся совсем молодые. Иногда приходится притворяться и подстраиваться. Но с этим господином в мятом пиджаке он хочет быть парадоксально честным — во всём. Ну, или почти во всём. — Тебя родители вообще не воспитывали? Резкий, истеричный смех вырывается из горла сам собой. Как и всегда при упоминании папы и мамы. Чтоб они оба сдохли, как бездомные псины. — Вообще. Я с ними даже не общаюсь уже, — Нам Гю трёт кончик носа, бросая взгляд на опустевший стакан господина и тем самым съезжая с темы. — Так ты выпьешь со мной? Почему-то господин не отказывается. Если совсем честно, он и не соглашается толком. Просто молчит, продолжая сидеть рядом. Воротит нос, блокирует, сопротивляется — но не уходит. Руки чешутся заставить его говорить. И стонать — как тогда. Бармен, знающий все схемы человек, вновь наполняет стакан господина и ставит перед Нам Гю стопку, даже не спрашивая. Виски с колой — кубики льда белёсыми краями вылезают из жидкости, как крохотные айсберги. Нам Гю соприкасает их стаканы с тихим звоном — и теперь его локоть почти касается руки господина. Тот не отодвигается. — За что пьём? — Нам Гю хмыкает, позволяя своему взгляду скользнуть по напряжённой челюсти господина. И ниже, к тонкой коже на шее, где нервно пульсирует жилка. — За судьбоносные встречи? Или... исполненные фантазии? Пальцы господина судорожно сжимают стекло. Последняя попытка удержаться на плаву — последняя перед самостоятельно организованным утоплением. Папочка помнит. И пьёт, не морщась. Вообще не изменяясь в лице. Всё ещё холодный и далёкий, как звезда, потухшая миллиарды лет назад. Как же с ним сложно. — За тишину, — говорит господин, заставляя Нам Гю фыркнуть. — Тишина — это для покойников, — мурлычет он и неосознанно двигается, касаясь своим коленом колена господина. — А мы-то живые. Нам Гю проводит рукой по краю запотевшего стакана, собирает с него конденсат. — Да, — кивает господин, засматриваясь на движения его пальца. — К сожалению. — Что, всё настолько плохо? — Нам Гю подаётся вперёд. Ещё ближе, ещё опаснее. Как прижаться к прутьям клетки с запертым хищным зверем. И протянуть ему руку в надежде на жестокий укус. В надежде, что руку оторвут с мясом, перемолов локтевой сустав. Господин поворачивает голову и смотрит на него — долго, пристально. Нам Гю не может прочитать этот взгляд до конца. Что конкретно? Скука, равнодушие, скрытая злоба? Или просто вспышки неоновых огней? Нам Гю не может их понять. И это нервирует. — Чего ты от меня хочешь? — говорит господин с леденящим кровь презрением. — Ещё денег «на такси»? Я больше не поведусь на эту херню. Если есть на дозу, найдётся и на остальное. — Ой, господин, я же не нищий! — Нам Гю расплывается в лукавой и пьяной улыбке. — Верну всё с зарплаты, клянусь! Тогда... у меня была реально дерьмовая ситуация. И ты меня спас. А потом... я, кажется, спас тебя, — он наклоняется ближе, обжигая проспиртованным дыханием чужое ухо, и его мизинец тянется к ладони господина. — Спрашиваешь, чего я хочу? Повторить всё то, о чём мы говорили, но вживую. Чтобы ты был рядом. Чтобы твои руки... — Заткнись! — перебивают его, уже не церемонясь. — Я был пьян. Это ничего не значит. Забудь уже. Нам Гю выворачивает от его слов. От преднамеренной лжи. Но он терпит. Ещё. Ещё чуть-чуть. — Совсем ничего? — Нам Гю ломает изгиб бровей, вызывя жалобно-невинно выражение на лице, хотя глаза выдают его с потрохами. — Я так не думаю. Ну и потом... ты и сейчас выпил, разве нет? Что мешает? В чём же проблема? Господин буравит его сосредоточенным, тяжёлым взглядом. Столько выхлестал без него и даже не похож на пьяного. Либо дар свыше, либо запущенный алкоголизм. Их лица — в считанных сантиметрах. Нам Гю видит каждую морщинку, каждую пору, каждый спазм мимики у краешка рта — так, словно это красивое лицо заполняет собой весь клуб. Весь город. Весь мир. — Чего ты хочешь? — повторяет господин сквозь зубы. — Тишины, за которую пили, — отвечает Нам Гю. — И тебя. Может, переместимся туда, где никого нет? Просто... поговорим. В приятной обстановке. Тут есть такое местечко. Он действительно знает, где в этом клубе можно по-быстрому перепихнуться, оставшись незамеченным. В относительной тишине. Как господин и хотел. — Совсем рехнулся? Не поверишь. Совсем. Уже давно. Слегка отстраняясь, Нам Гю притворно вздыхает, пьёт наконец нетронутый виски с колой и вдруг ловит на себе внимание — не его, чьё-то чужое, стороннее. Нам Гю смотрит через стойку, натыкается взглядом на молодого парня. Крепко сбитый, привлекательный, со смешным хвостиком собранных на макушке волос. Хорошенький. И явно в нём заинтересован. Они пересекаются глазами в клубной темноте. Нам Гю шлёт ему безотказную улыбку, парень посылает ровно такую же в ответ. Очаровашка. Господин всё это видит. И напрягается, как пружина. — Ладно, можешь продолжать киснуть тут в одиночестве, — говорит ему Нам Гю, продолжая с любопытством и притворным голодом смотреть на парня на другом конце стойки. — В конце концов, ты тут не единственный красавчик. Господин молчит. Нам Гю слышит, как трещит по швам его терпение. Как рвутся последние ничтожные нити, которые удерживают зашитых в нём демонов. Как щёлкают их зубы, как разеваются пасти, как воют в предвкушении глотки. Как они подчиняют господина своей воле. И Нам Гю видит: как же это, нахуй, красиво. Он отлипает взглядом от парня с хвостиком и снова упирается им в господина — давление уже не прикрыто. Нам Гю опускает подбородок, устраивает его на тыльной стороне ладони и жуёт нижнюю губу — чувствуя металлический привкус свежей крови на языке. И прекрасно зная, как мужчинам нравится смотреть на него сверху вниз. — Выбирай быстрее, господин, — шепчет Нам Гю. — Или я уйду во-он с тем. Он тоже ничего. С тобой не сравнится, но на вечер сойдёт. Мне-то хватит. Виснет молчание. Тяжёлое, густое, наполненное. Оно звенит в ушах громче любой колонки в клубе, громче взрыва осколочной гранаты в непосредственной близости — громче, чем небо падает на землю. Решающая секунда. Нам Гю едва дышит, с наслаждением наблюдая чужую борьбу.  Это всегда так весело — видеть, как они мечутся между разумом и желанием, между правильно и хочется. Между сломать и сломаться. Господин осушает свой стакан, отставляет его подальше и тянется рукой в карман — так, словно действует против воли. Из бумажника он достаёт несколько купюр, кладёт их на стойку и говорит: — Пошли перекурим. — Да, свежий воздух не помешает! — Нам Гю вскакивает со стула, мгновенно оживляясь. — Как раз об этом подумал! Он увязывается вслед за господином, как щенок за хозяином — спотыкаясь и поскальзываясь на липком полу. Не замечая, как парень с хвостиком провожает их насмешливым взглядом. Не оставляя бармену денег за виски с колой. Не оборачиваясь на Таноса. Пусть гондон заплатит и за это, если такой добрый сегодня. Ночной воздух, резкий и чистый, с отдалённым запахом дождя и бензина, приятно оглаживает пылающее лицо. Нам Гю только сейчас замечает, насколько взвинчен и возбуждён. Насколько его тело готово. Они курят молча, подпирая собой стену — каждый свои сигареты, каждый в своих мыслях. Нам Гю едва не роняет пластиковую зажигалку на асфальт. Его трясёт — прямо изнутри. Дым клубится в холодном воздухе, сливаясь воедино — терпкие сигареты господина и ментоловые сижки Нам Гю. Дым клубится, сливается и рассеивается, подогнанный порывом ветра. Даже здесь, снаружи, напряжение между ними не спадает, а лишь усиливается — стискивает их всё сильнее и крепче с каждой тягой. Нам Гю уже не может просто стоять, готовый скулить от нетерпения. — Ну так что? — он бросает окурок, неуклюже топчет его носком кроссовки. — Решил? Господин поворачивается к нему всем телом. В свете уличного фонаря его лицо кажется ещё бледнее, ещё измождённее. Ещё вкуснее. — Мотель, — тихо говорит он, но в голосе нет ни неуверенности, ни сомнения, ни борьбы. Только холодная ярость и предчувствие скорой расплаты. Нам Гю вдруг замечает, как волна кайфа от экстази выливается ему между ног и как там становится теснее. — Как скажешь, — шепчет он в ответ. — Всё что захочешь... — Но если... — господин вдруг оказывается очень близко, вытягивает вперёд руку и сжимает предплечье Нам Гю до боли. — Если хоть пискнешь или сделаешь что-то не так — даже если подумаешь ослушаться или свалить… пеняй на себя. Слышишь, щенок? Нам Гю запрокидывает голову, безмятежно улыбаясь ему прямо в лицо. На руке повыше локтя завтра останутся синяки — но он им за это благодарен. Будут напоминать. Будут хранить его следы. — Господин... — говорит Нам Гю почти благоговейно. — Ты ещё не знаешь… но я просто обожаю исполнять приказы.