Всю эту грязь

Три дня. Три ёбаных дня имя мокрого щенка гниёт у Сан Ву в голове. Как помои. Как мешок с мусором, забытый на лестничной клетке. Как брошенный на солнце кусок мяса. Вонючий, мерзкий — но по-своему привлекательный. Сан Ву думает о меченой купюре в своём кошельке — не постоянно, но периодически. Мысль о ней неотвратимо вонзается в мозг острыми иглами: на работе, в машине и дома. Особенно дома. Рядом с Ки Хуном. Номер телефона. Непропорциональные, кривые сердца разного размера. И имя. Нам Гю. Ну, или ещё увидимся! Хищная ухмылка — уже не щеночья, не заискивающая и растерянная. Волчья. Больше похожая на оскал. Опасная, острая, как бритва — Сан Ву занёс бы её над своей шеей и одним движением высвободил бы из себя клокочущий поток крови. Тысяча вон. Почти смешно. Так же, как и наивный фантомный поцелуй на его щеке — от пальцев на покусанных губах через мокрый тротуар. Сколько он стоит? если будет скучно Сан Ву не было скучно — наверное, ни разу в жизни. Он постоянно чем-то занят. Думает, рассчитывает, прикидывает — прикидывается. Считает. Деньги, дни, сигареты. И бутылки соджу. позвони Он не будет звонить. Он не такой человек. Он в отношениях. Не важно в каких. И неважно, что у них происходит. нам гю Его имя. Оно было везде в течение трёх дней — всего лишь периодически. Плавало в переполненной рюмке, светилось между строк в экране ноутбука, прилипало к пальцам, как мокрая банкнота в тысячу вон. Втискивалось в паузы разговоров о том, как прошёл день, или о том, что опять ты поздно, совсем заработался, пойдём накормлю тебя как следует. Нам Гю. Его имя вгрызалось. Глодало. Рвало. Изнутри. Оно вообще настоящее? А он вообще существует? Сан Ву его не придумал? Щенок. Пацан. Его быстрый воздушный поцелуй — даже не касание. Его детские каракули на мятой бумаге. Его зрачки, затопившие тёмную радужку. Его белые зубы — пусть жадно впиваются в плечо, поближе к шее. Подсохшие корочки на его нижней губе — пусть лопаются и кровоточат. Его мокрые ресницы — пусть мокнут сильнее. От слёз, от боли, от удовольствия. Сан Ву открывает третью бутылку так, будто сворачивает ей шею. Вкуса почти нет — он приедается к языку, не вызывая никаких чувств. Сан Ву уже давно ничего не чувствует — к офису, к матери, к дому. К Ки Хуну тоже. — Приберись наконец в кабинете, я быстро, — бросает он, холодным поцелуем касаясь щеки Сан Ву на прощание. — Хорошо. Поцелуй настоящий, ощутимый — но Сан Ву его не запоминает. Ровно как и то, почему и куда Ки Хун уходит — обещая скоро вернуться. К маме, наверное. Или к Чон Бэ. Жаловаться на жизнь и плакаться в жилетку. Куда ему ещё деться. Сан Ву смотрит вслед своему уходящему парню — на закрывшуюся за ним дверь. На коврик под ней. На свалявшиеся комочки уличной грязи из-под подошв. Отворачивается и идёт за соджу. Вместо того, чтобы убрать бумажки в кабинете, как и обещал — он стоит посреди комнаты, заполненной темнотой. Привалившись к стене. Изредка прихлёбывая из почти опустевшей бутылки. В свободной руке — телефон. И тысяча вон, изрезанная дурацкими сердцами. Щенячьими коготками, больно надавившими на глухое сердце. Соджу жидким огнём стекает по глотке, подогревает желудок. Разгоняет кровь, назойливо стучит в висках — и заставляет его вспомнить. если соскучишься позвони нам гю Сан Ву с глухим стеклянным стуком оставляет бутылку на рабочем столе, поправляет очки и вызывает меню для набора номера. Дрожащие пальцы зависают над мерцающими цифрами. Сердце бестолково колотится в горле. И что? Что ты собрался делать теперь? В доме — ледяная, обволакивающая тишина. Привычно, ровно, уродливо-уютно — у них с Ки Хуном давно так. Сан Ву смотрит на телефон. Он не будет звонить. Он не такой человек. Не зря говорят, красивые лицом красивы и душой. Узловатые пальцы, схватившие сигарету. Дёрганные, нервные движения — сломанная кукла в руках бухого чревовещателя. Дым, вылетающий из-под приоткрытых губ — вместе со всем этим мусором. Со всей этой грязью. Непривычный жар сползает вниз — под ремень штанов. От одного образа, ты серьёзно? От одного смеющегося щенка, который развёл на сигареты и деньги. Который назвал красивым господином. Который залез в дешёвое такси, как в личный спорткар, и укатил — колоться дальше или что он там с собой делает. Сан Ву жмёт кнопку с зелёной трубкой, поднимает ладонь, прикладывая телефон к уху. И почти бросает его, когда слышит гудки. Один. Второй. Третий. Щенок не отвечает. Сан Ву хочет вздохнуть с облегчением. Ничего не случится. Он просто сбросит и уже через минуту забудет обо всём. Порвёт банкноту на клочки или сожжёт в пепельнице — не оставив доказательств. Сан Ву уверен в этом на четвёртом гудке. И его уверенность рассыпается в песок, когда из динамиков раздаётся звук. — Алло-о? Голос — хриплый и сонный. Но знакомый. Тот самый. На фоне гремят басы какой-то дерьмовой музыки без слов. Интересно, щенок дома? В клубе? Или в каком-нибудь говённом притоне с друзьями-наркошами? Сан Ву молчит, глядя в стену. Он понятия не имеет, что сказать в ответ. Как начать. И чего он вообще хотел этим добиться. — Эй, есть кто? — повторяет щенок более раздражённо. — Танос, если это твои очередные ебанутые шутки, клянусь, я… — Нет, — срывается с губ Сан Ву раньше, чем он успевает это проконтролировать. — Нет, это… Кто? Мужик из-под козырька? Красивый господин с сигаретами? Или своё настоящее имя ему назвать? Одно тупее другого, а третье — уже чересчур. Этого он точно не сделает. Он же не псих. К счастью, щенок догадывается обо всём сам. — А-а, точняк! — судя по изменившемуся голосу, он улыбается, широко и зубасто. — Щедрый господин, мой спаситель! Соскучился наконец? — Нет, — слишком резко отвечает Сан Ву. — Просто… нашёл записку. Решил проверить, не сдох ли ты ещё от своей дряни. Нам Гю смеётся, и от этого Сан Ву становится ещё хреновее. А член встаёт ещё сильнее. Колючие, цепкие, выворачивающие наизнанку мурашки вырастают вдоль спины, как шипы. — Ого, как мило! Заботишься обо мне! Жив-здоров я, не волнуйся. Хотя… — голос Нам Гю вдруг становится томным, скользким, тягучим, как сладкая патока. — Немного одиноко. И хо-олодно. Ты же помнишь, какой я мерзлявый, а? Помнишь тот вечер? Сан Ву представляет его перед собой против воли. Тёмные волосы, шальные глаза, мокрые ресницы. Дождевые капли, стекающие по чёрной экокоже. Дрожащие пальцы у растрескавшихся губ. Воздушный поцелуй — почти ощутимый, если закрыть глаза. — Заткнись, — говорит Сан Ву устало. Но рука сама тянется к напрягшемуся члену и сжимает его через штаны. — Ой, господин сердится! — Нам Гю вздыхает громко и фальшиво. — Ну ладно. Зачем звонил-то? Хочешь бабки вернуть? Или… — он натягивает паузу, как струну. — Или хочешь поболтать о том о сём? Мне вот как раз не с кем. Все такие пресные. А ты… ты мне сразу понравился. Интересный, красивый. И голос у тебя… — Нам Гю снижает тембр до полушёпота, и он волнами накатывает прямо вниз живота, минуя мозг. — …очень сексуальный. Особенно когда злишься. Сан Ву опускает веки. Голова кружится — не от соджу. От контраста: его родной знакомый дом, холодный, как склеп. И этот голос из телефона — очаровательный, вибрирующий, бархатистый. Чужой. Клади трубку. Клади трубку. Клади чёртову трубку. Сан Ву прижимается лбом к холодной стене, продолжая слушать. Продолжая впитывать сладкий яд, как старая тряпка, размякшая от мутной воды. — Что ты несёшь? — спрашивает он, не нуждаясь в ответе. — Просто говорю правду, — Нам Гю смеётся снова. Тише, интимнее. — Я же всё прекрасно чувствую. Так, будто знаю тебя всю жизнь. Так, будто ты моя судьба, господин. Что за херню он воротит? Что это, блять, за дерьмо? — Ты выпил, да? — продолжает говорить Нам Гю. — Соджу? Пиво? Что-то покрепче? М-м, виски? Сан Ву молчит, сжимая корпус телефона сильнее. Начинает болеть голова. — Неважно, — сам себе отвечает Нам Гю. — А я вот представляю твоё лицо. Такое строгое, как у секси-препода. Или даже… школьного учителя. Пьющий учитель, ха. Расслабленный, в белой рубашке с расстёгнутыми пуговицами, такой горячий… Я бы выпил с тобой, господин. Выпил с тебя. Ну или хотя бы слизнул капельку с твоих губ, если позволишь… Образ возникает сам собой. Влажный язык щенка, скользящий по его сухим губам. Медленно и бесстыдно проникающий в рот — соприкасаясь с его языком. — Прекрати, — говорит Сан Ву, сам себе не веря. — Не хочу, — капризно заявляет Нам Гю и мучает его дальше: — Скажи, что делаешь? Сидишь? Стоишь? Лежишь в своей огромной постели и думаешь… обо мне? Сан Ву больше не может. Он опускается на самый край стула, вытягивает вперёд ноги. И кладёт ладонь на ткань, топорщащуюся у паха. Стоит так, будто ему снова двадцать. — Молчи-ишь, — шепчет Нам Гю, заставляя динамики захлебнуться его отравляющим дыханием. — Тогда я расскажу. Моя рука сейчас двигается вниз… вот так… по животу, — он судорожно хватает ртом воздух. — О-ох, так холодно… но так приятно, сука. Ты представляешь? Следишь за мной? Мой живот такой плоский и гладкий… чуть влажный. Я отрубился ненадолго после душа. Пока думал о тебе. Сан Ву гремит пряжкой ремня и расстёгивает ширинку. Ему плевать, что щенок это наверняка слышит. Ему плевать, что Ки Хун, возможно, скоро вернётся. Ему плевать, что стыд живьём сжирает его внутренности. — Руки такие холодные, господин, — говорит Нам Гю сбивчиво. — Хочешь… хочешь послушать, как я себя грею? М-мф-ф, господин, я весь мокрый, как тогда… под дождём. Только изнутри. Раздаётся громкий, мокрый звук — будто он лизнул что-то прямо напротив трубки. Вероятно, смазывая свои пальцы. И выбивая почву у Сан Ву из-под ног. — Господин, хочешь узнать, о чём я думаю, пока дрочу? — Да, — сдержанно отвечает Сан Ву, одновременно высвобожная член из белья. Щенок явно приходит от этого в восторг. Начинает говорить взахлёб — быстрее, резче, беспорядочнее. Одной длинной бессмысленной скороговоркой. Раскалённой лавой, наполняющей Сан Ву до краёв. — Да, конечно, господин… Да… — говорит Нам Гю почти в экстазе. — Думаю о твоих сильных руках. Как они сжимают меня. Как держат. Как направляют. Грубо и жёстко. Пока ты меня трахаешь. Пока кончаешь прямо внутрь меня. Сан Ву, стиснув до боли зубы, двигает рукой по члену. И слушает. Стоны, вскрики, мелкие подробности, льющиеся на него непрерывным потоком, как водопад. Все эти развратные детали жара, липкости, скольжения. Всю эту извращённую, безумную дрянь. Всю эту грязь. — Представь, господин… мои пальцы… сейчас обхватывают твой член. И двигаются вверх-вниз, — Нам Гю взвизгивает. — И… я хочу тебе отсосать. Как же я, блять, хочу тебе отсосать! Сан Ву стонет — глухо, коротко, непроизвольно. Почти ощущая влажный жар его рта на головке своего члена. И представляет всё это так ярко, будто оно действительно происходит. Будто и не надо ничего представлять. Будто щенок здесь, с ним — сидит на коленях перед стулом и пихает его член себе в рот. За щеку и в глотку. Грязная шмара. Несносная шлюха. — Трогаешь себя, господин, а? Признавайся, — голос Нам Гю срывается на хрип, напряжённый и сдавленный. — А, я и так знаю, что трогаешь! Слышу твоё дыхание… такое тяжёлое. Дай мне больше, господин. Дай послушать, как ты… стонешь. Из-за меня. Сан Ву специально, по-детски упрямо держится, хотя его вспотевшие бёдра предательски подрагивают в такт движениям руки. Он закрывает глаза, жмурится, задерживает дыхание. И видит — его. Лежащего на кровати под ним. Скулящего и изворачивающегося. Умоляющего. Ещё, ещё, ещё. Ещё, господин! — О-ох, красавчик, я сейчас… я так близко, — шипит Нам Гю ему на ухо. — Пожалуйста, дай мне услышать тебя… Хоть звук, хоть стон… Хоть что-нибудь. Я кончу только от твоего стона! Разреши… мне… кончить… папочка. И Сан Ву даёт ему это — позволяет себе сорваться. Тихо и задушенно стонет, почти не слыша себя из-за шума крови. Почти забывая, что всё ещё сидит у себя в кабинете в полной темноте. Следом раздаётся захлёбывающийся вой, смешанный с ругательствами и тихим хлюпанием. Такой же животно-отвратительный. Такой же грязный. Такой же, как Сан Ву. Он крепче сжимает член в кулаке. — Господин… — хнычет Нам Гю. — Твой малыш закончил. Малыш. Сан Ву чувствует, как его собственное тело напрягается до последней мышцы, до последнего сустава в сочленениях костей таза — до искр и звёзд перед плотно закрытыми глазами. Волна оргазма, похожая одновременно на взрыв и наводнение, наконец скрывает его под собой. Кончив, Сан Ву расползается по стулу, как жидкость в сосуде — задыхаясь липким ватным маревом. Продолжая слушать довольное сопение в трубке. Продолжая тонуть в нём. — Фу-ух, — выдыхает Нам Гю через пару минут и шуршит чем-то на фоне. — Ну что, отвлёк тебя? Я очень старался… — он снова смеётся, как ни в чём не бывало. — Кончил молча? Стиснув зубки? Холодный, закрытый господин. Не изменяешь себе. Сан Ву молчит. Отвращение, густое и маслянистое, вместе с тошнотой тут же подкатывает к горлу. Он достаёт мокрую руку из штанов. — Ладно, не дуйся, — голос Нам Гю вновь приобретает гипнотизирующий, приторно-сладкий оттенок страсти. — Тебе же понравилось, а? Понравилось быть рядом? Да, — думает Сан Ву отстранённо. — Да, понравилось. — Я знаю, что ещё может тебе понравиться, господин. Чтобы вспоминал обо мне. И звонил почаще. Нам Гю издаёт какой-то похабный мокрый звук, похожий на поцелуй. Даже не касание. И он даже не рядом. Но Сан Ву всё равно передёргивает, словно его тронули. — Наслаждайся, папочка. Нам Гю завершает вызов, не попрощавшись. Сан Ву недолго слушает быстрые гудки и наконец отклеивает от уха телефон, покрытый тонким слоем испарины. Желчь поднимается из желудка, но он терпит её, сглатывая. Моргает, опускает затылок на спинку стула и пялится в потолок. В своём родном, холодном, как склеп, доме. Снова окружённый вакуумом из фальшивых чувств. Декорации, спецэффекты, занавес. Клоунада. Тишина режет уши. Давит горло. Рвёт душу на части. На кровавые лоскуты — гнилые и уже давно мёртвые. Сан Ву смотрит вниз. В центре уведомлений на телефоне — два сообщения от незнакомого нóмера. Нóмера, который он набирал десять минут назад. Сан Ву скользит по экрану пальцем, раскрывает их. И несколько секунд просто пялится на миниатюру. Два фото. Первое — живот. Кадр сверху вниз. Подсвеченная красным неоном голая кожа под приподнятой тёмной шмоткой. Щенок под одеждой худой, скелетистый, почти без очертаний мышц. Рядом — комок использованной салфетки. Ниже — верхний край приспущенных спортивных штанов. И ничего больше. Никакой похабщины. Так он, наверное, думает. Сан Ву с ним не согласен. Он нажимает на фото, и теперь оно разворачивается на весь экран. Сан Ву задерживается глазами на бледных шрамах на бёдрах, на тонкой кисти в браслетах, на ногтях, вульгарно измазанных чёрным лаком. Второе фото — грудь. Ракурс похожий, но уже без верха. Красный свет выхватывает капли пота под ключицами. На расцарапанной шее — дешёвая цепочка с кулоном в виде половины сердца. Костлявая ладонь прижимает проколотый сосок. Серебристый пирсинг тускло блестит в темноте. На сгибе локтя — множество следов от уколов. А в уголке кадра — те же наглые, распухшие губы, которые щенок растягивает в довольной улыбке. Прямо сейчас — где-то на другом конце Сеула. А может, совсем рядом — в доме напротив или в соседней квартире этажом ниже. Сан Ву швыряет телефон на стол и встаёт. Хватает позабытую бутылку соджу, допивает до конца в два глотка. Нет. Он не мог просто… он всего лишь напился. Он не такой человек. Рука тянется обратно. Экран всё ещё светится кроваво-красным неоном. Сан Ву смотрит на фото и хочет четвёртую бутылку. А ещё — позвонить щенку ещё раз. Удали. Удали. Удали это нахрен. Но вместо этого он сохраняет вложения без подписи. А секундой спустя — переносит их в скрытую папку в галерее. Не задумываясь. И сразу после  — слышит скрежет замка из прихожей. И голос Ки Хуна: негромкий, усталый. — Я дома.