Пролог: Жатва
27 июля 2025 г., 16:26
1976
После жизни, проведённой в голоде и тоске, Джереми ощущает, как вкус любви, напоминающий кровь, стоит в горле. Он был редкой приправой существования, но теперь угадывался безошибочно: острый, обжигающий, с металлическим привкусом. Джереми не был готов к моменту, когда это впервые произошло, явившись, как незваный гость на ужин, задолго до того как накроют стол. Поэтому Джереми сглатывает, ощущая привкус железа на языке, и трижды то поднимает руку, то одёргивает, чтобы нажать на дверной звонок; переступает с ноги на ногу, вглядывается в тёмные прожилки дерева и почти разворачивается, чтобы уйти. Пальцы судорожно терзают друг друга и всё же, наконец, жмут на кнопку. Мелодия звучит, кажется, целую вечность, но никто не отвечает. Сейчас раннее утро для нормальных людей и невообразимо жестокий час для рок-звезды — около половины девятого. Мягкий золотистый свет ласкает влажную кожу, но Джереми не чувствует себя комфортно. Он звонит снова. Из дома доносится грохот, будто что-то уронили, а следом звучит ругань по-французски — звук до боли знакомый, почти заставляющий Джереми усмехнуться. Почти. Он снова нажимает на звонок. И снова. Дверь рывком распахивается, и раздаётся раздражённое: — Какого хре... Слова застревают у Жана в горле, когда взгляд падает на Джереми, нервно мнущегося на верхней ступеньке. Аккорды песни, написанной специально для него, эхом отдаются в крови, шумящей в ушах, а сердце Джереми голодным зверем рвёт грудину. Жан сглатывает. Ссадины и синяки исчезли: двойной фингал рассосался, рассечённая губа и лоб давно затянулись, кожа вновь стала безупречно гладкой. И Джереми невольно замечает, как хорошо Жан, приоткрывший дверь ногой, выглядит: в чёрных клёшах с высокой посадкой, подчёркивающих тонкую талию, и рубашке с воротником, которую он всё ещё заправляет в джинсы. Несколько верхних пуговиц расстёгнуты, и взгляд Джереми скользит по ключицам, впадинке на шее, где на бледной коже покоится золотая цепочка. С их последней встречи Джереми только успел отрастить усы, и от этого ему вдруг становится дико не по себе. Они смотрят друг на друга, и долгая тяжёлая пауза натягивается между ними. Наконец, Джереми, робко, почти шёпотом, говорит: — Пригласишь меня войти? Жан откашливается. Его широкие плечи заслоняют проём, и, когда он поворачивается боком, Джереми приходится почти прижаться к нему, чтобы пройти внутрь. Он знает, что Жан улавливает тот тихий вдох, который Джереми не удаётся сдержать, пока он проскальзывает мимо: запах Жана слишком знаком, и от него голова идёт кругом. Кухня и гостиная соединены в одно открытое пространство, оформленное со вкусом — впрочем, ничего неожиданного для дома, принадлежащего Жану Моро. Но Джереми не знает, куда себя деть, и останавливается посреди гостиной в ожидании. Взгляд невольно притягивают проигрыватель у стены, отделанной деревом, и полки, заставленные виниловыми пластинками. Жан закрывает входную дверь, и Джереми, даже стоя к нему спиной, остро ощущает, как Жан шагает к шикарному бару из красного дерева, сверкающему хрусталём бокалов и бутылками с алкоголем. — Мне стоит выпить перед этим визитом? — сухо спрашивает Жан. Джереми лишь бросает на него беглый взгляд, и Жан молча наливает два чистых виски. Он относит бокалы на кухонную стойку, затем вытаскивает сигарету из пачки, оставленной рядом. Джереми как будто сам собой тянется к кухне и опускается на высокий стул напротив Жана. Он не может отвести глаз, пока Жан зажимает сигарету между безупречными губами, копаясь в миске с барахлом в поисках зажигалки. От тихого, едва слышного выдоха удовлетворения, который вырывается у Жана, когда он находит её, внутри у Джереми скручивается желудок. Зажигалка щёлкает — и кончик сигареты вспыхивает вишнёво-красным, Жан затягивается. Джереми сглатывает, наблюдая, как дым струится из его ноздрей. Жан протягивает ему сигарету. — Ну, и? — спрашивает он. Затем пододвигает вторую стопку виски к Джереми и опирается локтями о столешницу, глядя на Джереми тем самым взглядом, на который способен только он, Жан Моро, — будто видит всё: от клеток до атомов. По лёгкому изгибу его губ Джереми ясно читает: Жан снова в нём разочарован. Джереми нервно затягивается ещё раз и возвращает сигарету. Когда Жан вновь зажимает её меж губ, Джереми вдруг ловит себя на мысли: вспоминает ли Жан его вкус? Сам Джереми, без всяких сомнений, помнит чужой. В голове скопилась тысяча слов, но все они застряли комом в горле: «Я скучаю по тому, как ты произносишь моё имя, по твоим прикосновениям, вкусу твоих губ». Господи. Любовь — это действительно конец всякого душевного равновесия. Внезапно выражение лица Жана смягчается. — Ты... в порядке? Джереми теряется под прицелом пронзительного взгляда и замечает сложенную газету рядом с миской. Значит, Жан, скорее всего, уже знает. Тем не менее Джереми делает глоток, прочищает горло и говорит: — Крома выписали. Полный кошмар: нечистый ЛСД, бэд-трип, всё очень плохо. Он уже не тот, и врачи считают, что прежним ему уже не стать. — Ясно, — говорит Жан, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу. В голосе нет ни намёка на удивление, а это значит, да, он точно читал статью. Джереми проводит руками по волосам, и когда он наконец осмеливается снова взглянуть Жану в глаза, те пригвождают его к стулу. Серые, как жидкая ртуть, они сковывают тело, словно тиски, и Джереми на миг забывает, как дышать. — В мире море гитаристов — выбирай любого. Кого-нибудь, кто сможет ужиться с твоим новым маленьким менеджером, — говорит Жан, как обычно, предугадывая действия и слова Джереми. Потому что знает его, как никто другой. — Так зачем ты здесь? Он постукивает кончиком пальца по столешнице, подчёркивая вопрос. «Ты мне нужен», — хочет тихо признаться Джереми. Но вслух выходит другое: — Потому что ты лучший. Он пожимает плечами, и этот жест как многоточие: потому что мы навечно связаны. А всё остальное, что он мог бы или должен был сказать, остаётся несказанным. Жан отвечает лишь протяжным «хм-м», и тишина между ними растягивается. Джереми осушает стопку. Жан тушит сигарету. — Чёрт, — выдыхает он, будто это и ругательство, и молитва одновременно. Поднимает руки в жесте капитуляции, чешет затылок и говорит: — À la folie. Сумасшествие. У Джереми колотится сердце. В который раз он чувствует себя крылатым насекомым, а Жан выступает костром, на котором Джереми суждено сгореть. Сумасшествие.
