Глава 1: Добиваясь успеха
27 июля 2025 г., 16:40
1975
Есть что-то невыносимо неловкое в том, чтобы невольно стать свидетелем чужой ссоры, особенно когда ты вроде бы знаком с участниками, но их спор куда интимнее, чем твоя с ними связь. Эта ссора, разросшаяся до невероятных масштабов, заполняет всё помещение благодаря безупречной акустике репетиционной студии. Слова режут воздух, как ножи и осколки стекла, обвинения звучат всё резче, и Джереми уже не уверен, с чего всё началось или даже о чём именно спор, но он ясно осознаёт, что участники The Kings' Men смертельно устали друг от друга. Джереми опускается на ближайший усилитель, крепко прижимая к себе свою Лес Пол, стараясь слиться с фоном. Рико Морияма негодует по поводу малого барабана, которому не место в аранжировке, и "чертовски высокомерных барабанщиков", с яростью пинает один из барабанов, словно тот оскорбил его лично. Джереми вздрагивает от жуткого звона, когда инструмент падает на пол. — Ты, блядь, издеваешься?! — вскакивает Грэйсон, тот самый "виноватый" барабанщик. Руки его сжимают палочки до побеления костяшек. — Довольно. Джереми резко поднимает голову. Это короткое «довольно», произнесённое с французским акцентом, принадлежит басисту — очень высокому и невероятно красивому парню, который всё то время, пока продолжалась перепалка, молча пялился в потолок и лениво перебирал струну соль. Теперь он хмуро смотрит на Рико и Грэйсона, тёмные брови сдвинуты в раздражении. Уже целых три дня Джереми провёл с The Kings' Men в этой студии, пытаясь в срочном порядке выучить весь их лайв-сет, и за это время успел узнать о Жане Моро ровно три вещи. Во-первых, он француз. Из Марселя, если Джереми правильно помнит специфический акцент и страсть школьных преподавателей французского к личным лирическим отступлениям. Во-вторых, он говорит только тогда, когда это необходимо. Каждое его высказывание точно, лаконично и обдумано, остро, как лезвие выкидного ножа, и сопровождается взглядом серебристых глаз, от которого чувствуешь себя раздетым догола. И в-третьих, он чертовски презирает Рико. Джереми не совсем понимает, в чём суть. Ну да, за каких-то три дня — точнее сказать, бесконечно долгих три дня, с репетициями, затягивающимися на более чем четырнадцать часов — он уже вполне успел уловить, что Рико — тот ещё диктатор в быту и первостатейный ублюдок. Справедливости ради стоит сказать, что в сфере музыкального бизнеса таких полно. Грэйсон — высокомерный, импульсивный и кажется тем ещё козлом, но прямых доказательство этому пока не нашлось. Он нервирует Джереми, хотя конкретных поводов нет — просто интуиция. Жан — сдержан, несколько отстранён и откровенно холоден по отношению к коллегам; и каждый раз, когда в студии оказываются Рико или Грэйсон, его плечи заметно напрягаются. А Джереми — всего лишь запасной соло-гитарист, приглашённый на последние шесть недель тура «Nevermore» группы The Kings' Men. Он не в курсе, что там произошло до его приезда, какие обиды остались невысказанными, — ему это и не нужно. Всё, что имеет значение, — то, что он здесь, чтобы заменить травмированного Кевина Дэя. И если после всех бесплодных попыток пробиться в одиночку он откатает тур с одной из крупнейших групп мира, это может стать его билетом на вершину. И нет, его не пугает перспектива выучить почти всю дискографию легенды мировой сцены за каких-то там две недели. Вовсе нет. Рико вылетает из студии, хлопая дверью, а за ним, всё ещё что-то злостно выкрикивая, следует Грэйсон. Их голоса гулко разносятся по коридорам студии «Evermore Records». От этого Джереми становится ещё больше неловко и немного горько от осознания, насколько сильно развалена его любимая группа. Жан многострадальчески вздыхает и стягивает ремень гитары через голову, осторожно ставит инструмент на стойку. Пальцы ещё на мгновение задерживаются на грифе, почти ласково, прежде чем Жан снова выдыхает и бросает взгляд на Джереми. Жан ошеломительно, безжалостно красив — он как раз из тех, из-за кого Джереми всегда вляпывается в неприятности: тёмные волны волос, ледяные серые глаза, обрамлённые длинными и густыми ресницами, и идеально очерченные губы. — Ты молодец, — говорит Жан, достаёт сигарету из нагрудного кармана рубашки и протягивает её Джереми, прежде чем вытянуть вторую для себя и закурить. Он небрежно кидает Джереми зажигалку, делает долгую затяжку, дожидаясь, пока тот вернёт её, а затем добавляет: — Мне нравится, как ты расширил рифф в «Undisputed», но Рико устроит истерику, когда поймёт, что песня звучит круто не из-за его гениальности, а исключительно благодаря тебе. Джереми выдыхает дым, следя за тем, как он растворяется в воздухе, — так легче не глазеть слишком долго на Жана. — Он всегда такой?.. Краешек губ Жана чуть поднимается в лёгком намёке на ухмылку — это первый признак его хорошего настроения, замеченный за три дня. — Нелепый? Да. Джереми, которому такой тон диалога всегда был ближе, чем Жану Моро, посмеивается: — Я хотел сказать что-то более дипломатичное, вроде «дерзкий», но, да... это тоже подойдёт. Жан закатывает глаза, но не в адрес Джереми, а в знак солидарности. — Дерзкий здесь я. А он — психопат. У Джереми округляются глаза, и он быстро бросает взгляд на дверь, откуда в любую секунду может появиться сам Рико или кто-нибудь из клана Морияма, владеющего «Evermore Records» и контролирующего все группы лейбла, и услышать разговор. Жан мгновенно считывает его тревогу, но на его лице не меняется почти ничего — разве что в глазах вспыхивает искорка насмешки. Жан действительно дерзок и даже не пытается скрыть презрение к двум оставшимся участникам группы — по крайней мере за закрытыми дверями, подальше от фанатов — но ему это сходит с рук. Он — Жан Моро. В сфере музыкального бизнеса все знают, что его вклад в творчество The Kings' Men куда больше, чем официально признано — и всё благодаря Рико. Жан — редкий талант, группа держится на нём, особенно теперь, когда Кевин Дэй временно выбыл из строя. А вот Джереми — просто новичок. Никому не известный гитарист, временная замена, и он не может позволить себе испортить шанс пробиться в индустрии, разозлив не того человека. На несколько минут парни погружаются в неловкое молчание. Джереми украдкой смотрит на Жана, пока тот докуривает сигарету и задумчиво глядит на бас-гитару. В нём та самая холодная грация, которую сейчас безуспешно пытаются копировать все рок-звёзды. Его длинные, гибкие конечности наполнены силой, которую больше ожидаешь заметить за спортсменом, нежели за тощим музыкантом, взлетающим на первые места в чартах. — Почему ты сам не взялся за соло-гитару? — вдруг спрашивает Джереми, сам не успев спрятать этот вопрос туда, где уже хранятся все прочие — те, что лучше бы не задавать. Но Джереми ведь видел The Kings' Men в «The Whisky» в семьдесят втором. Тогда они были сырыми, ещё не обтёсанными, но уже излучали ту самую смесь мелодической чувствительности и тяжёлой, почти мистической силы, которая позже привела их к переполненным стадионам и миллионам проданных пластинок. На том концерте с ними играл временный басист, и Жан тогда заворожил Джереми так, как не завораживало ничто прежде. Он с детства возился с музыкальными инструментами, но именно тот момент и именно тот концерт заставили его всерьёз захотеть заняться музыкой. Быть на сцене, когда сотни рук тянутся к тебе в восторге, потому что твоё искусство заставляет чувствовать. Чувствовать ту ясную страсть, что была на лице Жана Моро в тот вечер. Жан снова зажимает сигарету между губами и упирается руками в бёдра, ещё на миг задерживает взгляд на бас-гитаре, а потом переводит его на Джереми. Когда Жан говорит, сигарета едва подрагивает от слов: — На этот вопрос нет хорошего ответа. Это ответ, от которого хочется лезть на стену. Вернее, не ответ. Очевидная причина, конечно, крутится вокруг Рико: ходили слухи, что ему не нравилось, сколько внимания доставалось Кевину Дэю, а Жан, при всей своей красоте и притягательности, пользовался у фанатов ещё большей популярностью именно потому, что не улыбался и не старался им нравиться. Может, Рико боялся, что его затмит ещё один участник группы. А может, Жан просто не мог играть на соло-гитаре, но концерт в «The Whisky» и те аранжировки, которые он успел продемонстрировать Джереми за эти три дня, доказывали, что это неправда. На самом деле, Джереми уже начинает сомневаться, есть ли вообще инструмент, на котором Жан не умеет играть. Он видел, как тот сидел за клавишами пианино, а однажды, когда Грэйсона не было в студии, даже немного баловался с барабанами. Джереми всё ещё ломал над этим голову, когда дверь с грохотом распахнулась, и в комнату вернулись Рико и Грэйсон. Замыкал их шествие Тэцудзи Морияма. Менеджер The Kings' Men напоминает Джереми акулу: чёрные, коротко подстриженные волосы, противоречащие моде, глаза настолько тёмные, что при определённом освещении кажутся вовсе чёрными. Черты его лица острые, а силуэт всегда облегает безупречный костюм — всё кричит о хищной, опасной натуре. Тэцудзи улыбается, входя в студию, но эта улыбка оптимизма совсем не внушает: по глазам видно. — Какая же это рок-н-ролльная группа без страстей, а? — говорит Тэцудзи и, не дожидаясь ответа, подталкивает Рико к микрофону, затем щёлкает пальцами, указывая Джереми, Жану и Грэйсону занять свои места. Когда все расположились как надо, Тэцудзи сделал шаг назад и принялся задумчиво постукивать пальцем по подбородку. — Итак, на чём мы остановились? Он перевёл хищный взгляд на Джереми, который совершенно не был готов к вниманию и чуть не споткнулся о провод от усилителя. — Эм, мне осталось выучить вроде ещё четыре песни, а потом уже можно будет проработать нюансы, как парни хотят слышать мою игру вживую, — говорит Джереми. Первая половина слов вырывается сплошным потоком, прежде чем Джереми успевает взять себя в руки. Тецудзи — всего лишь бизнесмен, но для Джереми музыка — то, для чего он рождён. Если уж ни в чём другом в жизни он не может быть уверен, то в одном — в музыке — сомнений нет. Тэцудзи, вопреки ожиданиям, позволяет себе что-то вроде лёгкого одобрения. Он коротко кивает: — Я знал, что не ошибся в тебе. Сейчас сольные проекты никому не нужны. Зря тратишься, пытаясь пробиться в одиночку. Джереми подавляет любые возражения, натягивает на лицо безмятежную улыбку калифорнийского паренька. Он мечтает писать свою музыку — вырывать из кипящей крови чувства и переплавлять их в мелодии, которые тронут людей. Но он никогда, никогда не получит такой шанс, если сожжёт этот мост сейчас. Джереми ощущает чей-то взгляд на себе — вероятно, он принадлежит Жану, который стоит в конце студии, — но не поднимает глаз, чтобы проверить. — Я благодарен за возможность быть здесь, — говорит он. По крайней мере, это чистая правда.***
— Рассказывай всё! — визжит Кэт, едва Джереми успевает переступить порог. Он только что провёл сорок минут в пробке, добираясь домой со студии «Evermore Records» на бульваре Санта-Моника. Кэт делает так каждый божий день с тех пор, как Джереми принял предложение от The Kings' Men — ждёт с нетерпением, несмотря на время, и требует от него исчерпывающий отчёт с мучительной, почти поминутной точностью о каждом его дне, проведенном с группой. Джереми снимает джинсовку и вешает её на крючок у входной двери. Обернувшись, он встречается взглядом с Лайлой на кухне и отвечает ей кривоватой улыбкой. Кэт перепрыгивает через спинку дивана и, сгорая от нетерпения, тащит Джереми за руку к кухонному столу. Джереми мягко отталкивает её, но даже после дней, когда репетиции доводят его пальцы до онемения, неугасающий энтузиазм Кэт каждый вечер будто вливает в него новую порцию сил. Кэт и Лайла — такие же фанатки The Kings' Men, как и сам Джереми, и Кэт жаждет выжать из него каждую крупицу информации. Какая у Грэйсона Джонсона установка? Кэт с Лайлой играют в блюзовом дуэте на свадьбах, днях рождения и других мероприятиях, и у Кэт особая страсть к барабанам. В каком порядке Кевин Дэй расставляет педали эффектов? Правда ли, что большую часть музыки пишет Жан Моро? Может быть, Джереми знает, какого цвета сегодня на них нижнее бельё и какой у кого размер обуви? Что ж, может, Джереми слегка преувеличивает насчёт последнего, но в Кэт и правда есть что-то от испанской инквизиции или гончей, почуявшей след. Кэт усаживается на табурет рядом с ним. Её колено подрагивает от возбуждения, будто она играет на бас-бочке. Лайла тем временем спокойно нарезает овощи к ужину; она снова ловит взгляд Джереми, приподнимает тёмную бровь и едва сдерживает смешок. — Любимая, — мягко говорит она, — может, сначала нальём нашей суперзвезде что-нибудь, прежде чем засыплем его вопросами? Кэт издаёт возглас вроде «о боже, как я не додумалась?!» и мгновенно вскакивает, чтобы принести Джереми пиво из холодильника. — «Суперзвезда» — это как-то слишком, не находишь? — сухо замечает он, незаметно хватая кусочек моркови с разделочной доски. Лайла тут же отмахивается от него, как ленивая домашняя кошка, и Джереми усмехается. — Если ты правда думаешь, что шесть недель в туре с The Kings' Men на месте самого Кевина Дэя не сделают из тебя знаменитость, то ты очаровательно наивен. Кэт снова садится, ловко открывая три бутылки пива любимым сувенирным штопором с головой Зигги Стардаста, у которого роль открывалки играет широко раскрытый рот Боуи, и раздаёт их. — Это ж чертовски захватывающе! Ну правда, вот он — твой большой прорыв! — восклицает Кэт, делает глоток, а потом добавляет уже чуть тише, сдержаннее: — Но в доме будет как-то пусто без тебя. Лайла откидывает за плечо густую тёмно-каштановую косу и смеётся: — Этому не бывать, пока ты здесь. Кэт корчит ей рожицу. Джереми впитывает эту привычную болтовню и наслаждается ощущением нормальности, потому что Лайла, скорее всего, права. Тур будет безумным, да ещё и с одной из самых известных групп мира! Полный психодел. Пятнадцатилетний Джереми только бы расхохотался свой взрослой версии в лицо, попытайся та рассказать о таком будущем. Джереми и девочки втроём живут вместе со второго курса в этом старом, но уютном доме, находящемся всего в десяти минутах езды на велосипеде от кампуса и в двадцати минутах на машине от пляжа. И пусть они выпустились, но всё равно продолжили жить вместе, во многом потому, что эти девушки стали для Джереми чем-то вроде продолжения его самого, и он не может представить свою жизнь без них. Они ему как сёстры. И, пожалуй, куда более лучшие сёстры, чем та, с которой он вырос — потому что... ну, она такая. И, пусть в меньшей степени, но была ещё одна причина. Та самая, которая делала их совместную жизнь такой удобной: Кэт и Лайла были парой, а Джереми — гей, но соседи просто предполагали, что он встречается с одной из девушек, и потому никто их не трогал. Потому что да, шестидесятые случились, и никто уже не мог взять назад ни то, что делал, ни с кем, ни даже то, какое нижнее бельё сжигал в знак протеста, но пригороды по-прежнему кишели богобоязненными консерваторами, считающими таких, как они, ошибками природы. Кэт обвивает руками плечи Джереми и крепко его прижимает к себе, а Лайла поворачивается к ним спиной, чтобы перемешать овощи, которые она только что нарезала, в кастрюле с чем-то вкусно пахнущим. — Будешь по нам скучать? — с напускной драматичностью спрашивает Кэт. — Естественно, — отвечает Джереми, обнимая её в ответ. — Кто ещё будет приносить мне пиво, готовить божественные ужины, стирать мою одежду... — Групи, — говорит Лайла, бросая на них лукавый взгляд через плечо. — Не думаю, что ты много поешь домашней еды в туре, — возражает Кэт. — Или что переспишь хоть с одной девушкой, — добавляет она как бы между прочим. — Да, это вряд ли, — соглашается Джереми. — Кстати, два последних концерта будут в Лос-Анджелесе. Вы же придёте? Думаю, я смогу достать два бэкстейдж-пасса. Кэт издаёт такой визг, что его, кажется, способны услышать только собаки, и, поскольку она всё ещё держится за Джереми, её рот оказывается слишком близко к его уху, и Джереми отталкивает Кэт, возмущённо ворча. Та в восторге хлопает ладонями по кухонной столешнице: — Ты шутишь? Да, чёрт возьми, да! Лайла, с широко распахнутыми глазами, вероятно, пытаясь предотвратить новую звуковую волну такого же масштаба, начинает раскладывать ужин по тарелкам и спрашивает: — А где будет твой первый концерт? Джереми на мгновение закрывает глаза, пытаясь припомнить буклет с датами тура, который Тэцудзи сунул ему в трясущиеся руки во время первой встречи. Тогда он едва успел осознать, что его только что пригласили временно присоединиться к The Kings' Men, и всё это — из-за сольного демо, которое Джереми рассылал по всем возможным лейблам. О датах и городах, уместившихся в эти шесть недель, тогда и думать было сложно. — На Чикаго Стэдиум, — наконец вспоминает Джереми и щёлкает пальцами, словно подхватив ускользающую мысль. — Охренеть, — выдыхает Кэт, оседая обратно на табурет, а Лайла выразительно присвистывает. Кэт рассеянно теребит фиолетовую прядь в тёмных волосах, а взгляд карих глаз стеклянеет. — Это же... восемнадцать тысяч мест, да? — Плюс-минус, — пожимает плечами Джереми, стараясь не обращать внимания на то, как у него вдруг подскакивает пульс, а в животе поднимается тревожная волна. Он всего лишь парень из Южной Калифорнии, и мысль о том, что ему предстоит играть перед десятками тысяч безумных фанатов, кажется почти нереальной. А ещё, чёрт побери, ему нужно выучить все песни за какие-то считаные дни и при этом не опозориться. Мелькнула мысль: может, стоит позвонить домой? Напомнить, что он вообще-то существует, поделиться тем, что действительно добивается успеха. Но среди всех Ноксов и Уилшеров не нашлось бы и одного, с кем он хотел бы завязать разговор. Джереми глубоко вдыхает через нос и выдыхает через сжатые губы. По крайней мере, это не его музыка. Не его душа, обнажённая перед публикой. Может, стоит спросить у Жана Моро, как он справляется с волнением. Басист явно на что-то злится и так погружён в себя, что порой даже не замечает, что с ним разговаривают. Но Джереми думает: может, всё, что Жану нужно, это кто-то рядом. Друг, быть может. Или просто человек, на которого можно опереться. Буфер между ним и Рико с Грэйсоном. Жан и Кевин всегда выглядели близкими на сцене и на интервью, так что, возможно, Жан сейчас просто скучает по своему противовесу в той странной, местами почти токсичной атмосфере, царящей в The Kings' Men. — Жаль мы не можем поехать в качестве роуди, — мечтательно вздыхает Кэт, подпирая подбородок ладонью. Рагу, приготовленное Лайлой, оказывается божественным — Джереми понимает это уже с первого укуса и одновременно осознаёт, что не ел ничего с самого утра, то есть уже часов шестнадцать. Потребовалась минута, чтобы прийти в себя и ответить: — Знаю, знаю. Но у них уже есть целая команда, это те же ребята, которые работали на первых концертах. Он спешно закидывает в рот ещё пару ложек, пока Кэт не засыпала его очередной серией вопросов. Лайла бросает на него укоризненный взгляд и неспешно остужает свою порцию, подув на ложку. Джереми отвечает ей смущённой улыбкой. Он будет скучать по своим девчонкам. По острому уму и здравомыслию Лайлы, по безудержной радости Кэт. Но всё это омрачается медленно закипающим возбуждением. Джереми Нокс в чёртовом турне.***
Когда Джереми заходит в репетиционную студию, Жан в это время бездумно риффует на пятиструнке. Глаза его закрыты — он явно где-то далеко, в мыслях, возможно, в сценических фантазиях. На нём чёрная футболка с дерзкой надписью «Да кто такой этот Мик Джаггер?», и Джереми останавливается как вкопанный, не сдерживая короткий смешок. Из-за барабанной установки высовывается Грэйсон и бросает взгляд в сторону Жана — похоже, он просто сидел и наблюдал за ним всё это время. — Нокс! — радостно выкрикивает Грэйсон. Настроение у него, кажется, отличное. Джереми это отмечает, одновременно стараясь не поморщиться от обращения по фамилии. Будь его воля, никто никогда не называл бы его Ноксом. Но если жизнь чему-то и научила, так это тому, что желания ничего не значат, пока у тебя нет славы или денег. Лучше, чтоб было и то, и другое. Но у Джереми из этого списка нет ничего. Жан открывает глаза и сразу находит взглядом Джереми — серые, обжигающе холодные, они будто ударяют по голосовым связкам, не давая выговорить приветствие, застрявшее в горле. Джереми провёл ассоциацию, что Жан подобен грозе: отстранённый, обычно далёкий, но иногда, когда неосознанный клокочущий гнев всё-таки прорывался, Жан вклинивался в споры с силой раскатов грома и вспышек молний где-то в полуметре от остальных, сметая всё на своём пути. И всё же, несмотря на это ощущение недосягаемости, бывали моменты, когда Жан смотрел на Джереми так, что тот чувствовал себя простреленным насквозь. Будто Жан видел его настоящего — того, кто прячется за всеми слоями защиты, которые Джереми годами выстраивал вокруг себя. Грэйсон возникает перед Джереми и с силой хлопает по плечу, вырывая из-под действия завораживающего взгляда Жана Моро. Он пихает ему в руки Телекастер, что правда, не его. Джереми даже не знает, чья она, но спросить не успевает: Грэйсон подводит его к обозначенному на полу месту. — Начнём с «On Rising Tides», — объявляет Грэйсон. — А потом подтянутся роуди, у нас финальная планёрка. Грэйсон — крепкий парень с хваткой человека, которому и слова поперёк не скажешь. Волосы, цветом что-то среднее между русым и каштановым, коротко подстрижены. С такой внешностью Грэйсона можно было принять за морского пехотинца, а не рок-звезду, если бы он не ошивался у барабанов. У него карие глаза, массивная челюсть, выразительные брови — он по-своему хорош собой, но в нём есть что-то странное. Джереми не может объяснить, но у него немного покалывает затылок, когда Грэйсон смотрит на него. — И где, чёрт побери, шляется Морияма? — с этим вопросом Грэйсон поворачивается к Жану. Жан пожимает плечами. Этот восхитительно пренебрежительный и высокомерный жест заставляет Грэйсона сощуриться. Джереми же склоняет голову, скрывая улыбку за волнами светлых волос, и делает вид, что сильно увлечён настройкой Телекастер. Когда он всё же осмеливается поднять глаза, Жан ловит его взгляд, и уголок его губ поднимается в лёгкой ухмылке. Наконец спустя ещё пятнадцать бессмысленно потраченных минут Рико вваливается в помещение. За ним шлейфом тянется запах алкоголя. На шее свежий ярко-красный засос, а на локте висит крошечная блондинка, которая вполне могла быть "автором" отметины. Рико всё ещё в очках-авиаторах, будто свет в студии слишком яркий для его стеклянных глаз, а в идеально прямых, спадающих до плеч чёрных волосах что-то поблёскивает. Грэйсон кидает девице похотливое «приветик». Жан закатывает глаза так демонстративно, что Джереми почти боится — вот сейчас ветер подует не в ту сторону, и они все застрянут здесь. — Рико, — раздражённо начинает Жан, — ты серьёзно? Она не может быть здесь во время репетиции. На мгновение губы Рико кривятся — кажется, он готов завязать очередную перепалку. Но, возможно, похмелье таки одолевает его, потому что Рико суёт девице смятую двадцатку и говорит: — Иди, возьми себе чего-нибудь в баре напротив. Подожди меня. Девушка довольно улыбается и, разворачиваясь к выходу, получает от Рико шлепок по ягодице на прощание. Жан снова смотрит на Джереми. Тот замечает, что невольно скривился, выдав отвращение, и поспешно стирает его с лица, возвращая себе нейтральное выражение. Полчаса они препираются из-за звучания «On Rising Tides» вживую — точнее, спорят между собой постоянные участники группы, а Джереми просто старается выполнять всё, что от него требуют, — пока в итоге они либо не остаются довольны, либо просто выдыхаются и решают, что сойдёт и так. Затем приходят четверо роуди, и Жан берёт командование на себя: он подробно объясняет, в каком порядке идут песни и какое оборудование понадобится, пока те делают заметки. Джереми помогает, где может: отмечает, какие треки требуют перенастройки гитары или её замены, помогает латиносу по имени Серхио с внушительными бицепсами и крутым шрамом на скуле сматывать провода и раскладывать коробки с запасным оборудованием: струнами, палочками, изолентой, стяжками и прочим. На другом конце комнаты Рико открывает пиво, разваливается в кресле и закидывает ноги на усилитель. — Эй, новичок, — бросает он, и Джереми требуется секунда, чтобы понять, что обращаются именно к нему. — Ты в курсе, что это их работа, да? Джереми опускает взгляд на Стратокастер, которую как раз укладывает в чехол. Все помощники вдруг оказываются чересчур заняты изучением пола. Щёки вспыхивают жаром. — Я просто стараюсь быть полезным, — бормочет Джереми. Рико опускает солнцезащитные очки на кончик носа и смотрит на него поверх линз. — Твоя задача — играть без ошибок, а не заниматься всякой грязной работой, — говорит Рико с таким презрением, что у Джереми аж мурашки по коже. Где-то слева от него Серхио неловко переминается с ноги на ногу. — Он выучил весь репертуар за восемь дней, так что лучше следи за собой, — ледяной голос Жана разносится по комнате отчётливо и громко. — Что ты мне хочешь этим сказать? — огрызается Рико. Его спасает от неминуемого ответного удара появление симпатичной рыжеволосой администраторши, которая сообщает, что мистер Морияма хочет видеть группу у себя в офисе, а роуди поручено закончить погрузку оборудования в автобус. До начала тура остаётся три дня: помощники выезжают уже сегодня, а музыканты прибудут вслед за ними через два дня прямым рейсом в Чикаго. Грэйсон с гаденькой ухмылкой вылетает из комнаты первым — редкая возможность понаблюдать за ссорой со стороны явно доставила ему нездоровое удовольствие. Следом, всё ещё кипя от злости, уходит Рико. Джереми задерживается, чтобы представиться и пожать руку каждому из организаторов: здоровяку Серхио, Зейну, громиле с тёмными волосами и тёмно-синими глазами, Кэмерону, которого все зовут Фрости, и Мартину — тощему низкорослому парню с рыжими кудрями. Когда он заканчивает, Жан уже ждёт у двери, лениво привалившись плечом к косяку. Джереми убеждает себя, что тот просто хочет проводить его до офиса Тецудзи, ведь сам он ещё не вполне ориентируется в этих коридорах. Но когда Джереми подходит, Жан чуть кивает, похоже, одобрительно. Не то чтоб Джереми стремился заработать себе какие-то очки — он просто верит в добро и собирается провести с этими парнями шесть недель. Начинать тур, не зная даже их имён, показалось бы ему вопиюще грубым. Они рассаживаются в офисе Тецудзи и ждут, пока он появится. Рико и Грэйсон уже заняли два вращающихся кресла у стола, так что Джереми и Жан устраиваются на коричневом кожаном диване у стены. Джереми проводит ладонью по гладкой поверхности сиденья — наверняка этот диван стоит больше, чем пара месяцев аренды их с девочками квартиры. Грэйсон отбивает ритм барабанными палочками по краю стола. Джереми уже заметил: тот вечно в движении, словно заведённый, — типичная черта барабанщиков. Рико всё ещё не снял солнцезащитные очки. Через несколько минут Тецудзи врывается в кабинет в очередном сногсшибательном костюме — на сей раз тёмно-серый в тонкую полоску, который даже пахнет дорого, когда Тэцудзи проходит мимо, чтобы опуститься в кресло. В руке у него скатанный трубкой «Rolling Stone», а в глазах — практически мультяшные долларовые значки. Этот капиталистический ублюдок даже не пытался вписаться в ряды хиппующих коллег по индустрии с их идеями свободной любви и рока. Клан Морияма сколотил состояние на глубоко непопулярной Вьетнамской войне благодаря странноватому бизнесу по продаже жестяных коробочек с сигаретами, украшенных пин-апами, параллельно выпуская целую армию хитов под лейблом «Evermore». И всё это на фоне всплеска антияпонских настроений в Америке, вызванного послевоенным экономическим подъёмом Японии. Но как-то так вышло, что клан Морияма оставался неприкасаемым. На полках за спиной Тецудзи выстроились награды и таблички — они отвлекают внимание Джереми, пока менеджер разворачивает журнал и тычет пальцем в один из заголовков на обложке. — «Nevermore навсегда: восхождение и триумф The Kings' Men», — вслух читает Грэйсон. — Завершите тур достойно, и, несмотря на... недоразумение, вы станете бессмертными, — говорит Тецудзи. Он откидывается в кресле, складывая пальцы домиком и рассматривая четвёрку музыкантов. «Недоразумение» — на удивление легкомысленное слово для того, чтобы описать травму руки, которую Кевин Дэй получил на лыжном курорте в рождественские каникулы, из-за чего его сняли с тура и отправили домой на восстановление. Губы Жана сжались в тонкую линию, над углом челюсти дрогнул мускул. Жан закуривает, и Джереми следит за тем, как его рука опускается обратно на бедро, обтянутое потёртым денимом, и сжимается кулак.***
Джереми мечется по комнате, судорожно докладывая в чемодан последние мелочи: сменные носки, вторую зубную щётку — хотя он почти уверен, что если потеряет первую, Тецудзи в течение трёх секунд найдет способ достать ему новую — и в последнюю минуту книгу. Джереми прочёл всего несколько страниц «Братьев Карамазовых», однако совесть не позволяет ему оставить её дома: он пообещал себе на Новый год стать более начитанным и пока что с треском проваливает это намерение. Когда с улицы раздаётся гудок такси, Джереми крепко обнимает девчонок и клянётся звонить при любой возможности. Лайла обхватывает его лицо ладонями и говорит, что они обе им гордятся. Эти слова столь редки, что Джереми тут же высвобождается и отшучивается, что будет скучать только по готовке и стирке, лишь бы не растрогаться до слёз. Уже у машины, с распахнутой задней дверцей, он останавливается и посылает им воздушный поцелуй. — Как же я вас люблю. Лайла отвечает: — Веди себя прилично, — Зажги там, детка! — одновременно выкрикивает Кэт. Джереми всё ещё смеётся, когда усаживается на заднее сиденье такси. — Гитарный кофр, да? — интересуется водитель, отъезжая от обочины и кивая в сторону Ле Пола, которую только что помог уложить в багажник. — Музыкант, что ли? По радио играет «Diamond Days» — самый громкий хит The Kings' Men, уже восемь недель возглавляющий чарт Billboard. Восемь. Водитель отбивает пальцами ритм по рулю. Джереми улыбается про себя, откидывается на подголовник и отвечает: — Типа того.***
К моменту, когда Джереми наконец добирается до отеля в Чикаго, он буквально валится с ног. За окнами такси улицы промелькнули в тумане — и вот Джереми уже стоит в мраморном вестибюле четырёхзвёздочного отеля, а кто-то суёт ему в руку ключ от номера, да настолько быстро, что мозг не успевает сообразить. Тецудзи трижды напоминает группе и роуди, во сколько завтра нужно быть на площадке для саундчека, прежде чем скрыться в направлении лифтов. Как только он исчезает из поля зрения, Рико разворачивается к остальным и, ухмыляясь, поправляет солнечные очки. — Попойка в моём номере через двадцать минут, — объявляет он, и Грэйсон воет, подражая волку. Вся компания движется к лифтам, ведя бурные разговоры. Джереми тормозит, оставаясь позади вместе с Жаном, — остальные набиваются в первую же открытую кабину. — Вы езжайте, — улыбается Джереми. — Ни за что не рискну перегрузить эту штуковину и застрять в ней. Двери закрываются, отрезая парней от гомона группы, и Джереми с Жаном остаются вдвоём в ожидании следующего лифта. Носильщик уже утащил чемоданы и гитарные кофры наверх, так что Джереми не знает, куда деть руки, и прячет их в карманы джинсов. Краем глаза он осмеливается взглянуть на Жана, который следит за сменой цифр над лифтом. — Ты идёшь на эти посиделки? — спрашивает Джереми. Жан выдыхает, и спавшая прядь тёмных волос чуть колышется. — С Рико они никогда не ограничиваются парой коктейльчиков. Лифт звенит, двери распахиваются. Внутри Жан облокачивается на серебристую стенку, и Джереми, подражая ему, встаёт напротив. — Хочешь совет? — сухо продолжает Жан. — Не стоит страдать похмельем в первую же ночь. Она будет самой нервной, и хреновое самочувствие тебе точно не поможет. Джереми кивает, принимая мудрость. — Значит, не пойдёшь? В ответ Жан просто смотрит на него своим пристальным, завораживающим взглядом и чуть изгибает бровь. Джереми смеётся и поднимает руки в жесте капитуляции. Его номер — пятьсот десятый, и когда двери лифта открываются на пятом, Джереми машет рукой и уже делает шаг к выходу, но внезапно передумывает, выставляет руку, не давая дверям закрыться. — Хочешь заглянуть? Поболтаем, закажем что-нибудь в номер. Жан секунду-другую колеблется, затем, пожав плечами, отталкивается от стены. — Ладно. На мгновение Джереми даже теряется: он был совершенно уверен, что Жан откажется. Поэтому ему не удаётся сдержать искренней улыбки. Затем Джереми разворачивается и ведёт Жана по коридору, устланному ковром в коричнево-золотых тонах, к номеру пятьсот десять. Номер оказывается шикарным, куда лучше всего, что Джереми когда-либо видел: кровать «кинг сайз», мраморная ванная с душем такой величины, что он мог бы лечь в нём в полный рост, и уголок для завтрака со столиком и стульями. Парни заказывают в номер настоящий пир, причём Жан с неожиданным азартом указывает на самые дорогие блюда в меню — те, что сильнее всего ударят по скупому Тецудзи. В ожидании парни устраиваются прямо на мягком ковре, скрестив ноги, с сигаретами в зубах и гитарами на коленях. Играть что-то конкретное никто из них не собирался — оба просто перебирали отрывки разных мелодий, болтая вполголоса о всяком. — Нервничаешь? — спрашивает Джереми, наигрывая вступительные аккорды «Burn» группы Deep Purple. Жан следит за руками Джереми, обдумывая вопрос. — Раньше, когда группа ещё не обрела такие масштабы, когда ты мог рассмотреть каждое лицо в зале, — нет. Мы играли в The Whisky, пили пиво в баре до и после сета, и всем было плевать, кто мы такие, потому что мы тогда никем и не были. Жан встречается взглядом с Джереми, и в его глазах вспыхивает лёгкое веселье. Он так красив, что у Джереми сердце будто вонзается в рёбра, но он отгоняет мысль. Всё равно ничего не будет. — Кевин однажды залез в стеклянную клетку для танцовщиц, — добавляет Жан, и уголки его губ на миг смягчаются в тёплой, почти нежной улыбке. — Ну, неудивительно, что он самый популярный в группе, — усмехается Джереми. Жан даже не пытается возразить. — Рико был в бешенстве, — вздыхает он, кривясь так, будто хочет сказать: «И когда он не в бешенстве?» — Отчасти, думаю, потому что всё внимание было приковано к Кевину, хоть он и не фронтмен, но ещё и потому, что мы не должны были делать ничего, что привлекло бы столько внимания. Ну, или такого внимания. А это был наш самый первый концерт там... — Чёрт, правда? — Джереми застал совсем другое зрелище — тогда он побывал на их шоу в «The Whisky a Go-Go» в конце тысяча девятьсот семьдесят второго, и они уже были хедлайнерами. — Да, правда. Мы тогда разогревали Стиви Уандера — пожалуй, самого известного человека, игравшего в «The Whisky» во второй половине семьдесятого второго. Он как раз отыграл с грёбаными Rolling Stones летом. Рико не хотел, чтобы нас знали как группу, которая выкидывает дешёвые трюки. Жан пожимает плечами и встаёт с пола, чтобы открыть дверь — судя по всему, им принесли еду. Он благодарит сотрудника отеля, прежде чем продолжить: — Мне было всё равно, кто что делает. Всё, о чём я, семнадцатилетка, думал — как бы сыграть как надо и не налажать. Для Кевина и Рико у меня просто не оставалось места в голове. Жан закатывает внутрь тележку, ловко снимает с неё серебряные крышки и пристально осматривает каждое блюд. У Джереми в голове одновременно всплывают две мысли. Первая — Жану, мать его, Моро было всего семнадцать, когда он вышел на сцену «The Whisky», будто родился там, будто для него было столь же естественно зажигать зал в пятьсот человек, как дышать. И вторая — когда он прикидывает в уме даты и вдруг осознаёт: — Погоди, тебе что, всего двадцать один? — изумляется Джереми. Жан снова пожимает плечами — сама невозмутимость. — Ну, в ноябре будет. У Джереми буквально кружится голова: ему трудно поверить, что можно быть настолько талантливым и успешным в двадцать лет. Конечно, самому Джереми всего двадцать три, через пару недель исполнится двадцать четыре, между ним и Жаном всего-то три с хвостиком года, но, чёрт возьми, после такого разговора он чувствует себя безнадёжно отстающим. Что-то из этой растерянности, видимо, всё же проступает у него на лице, потому что Жан проводит рукой по тёмным волосам и спрашивает: — Что, неужели я уже теряю юношескую привлекательность? Джереми не решается ответить: слишком велик риск сказать что-то, чего он не готов озвучить. Вместо этого он резко подскакивает, подходит к столику и пуляет в Жана горошину, которую тот ловко ловит ртом. Несколько следующих минут они едят в относительной тишине, слишком увлечённые долгожданной едой, чтобы говорить, разве что обмениваясь короткими фразами вроде «попробуй вот это» или «чёрт, вкусно-то как». Но в какой-то момент Жан снова смотрит на Джереми так, как будто видит больше, чем должен, и уголки его губ постепенно опускаются. — Эти большие площадки, — начинает Жан, затем делает паузу, чтобы отпить пива. Джереми невольно следит за тем, как эти возмутительно красивые губы касаются края бокала, как вздымается горло при глотке. Мысленно он даёт себе подзатыльник. — Это совсем другой тип волнения. Людей столько, что кажется, будто тебя затапливает. В маленьких залах ты можешь всех очеловечить, увидеть в каждом личность. А здесь ты забываешь, что они обычные люди. Но у тебя есть преимущество — ты просто ещё не знаешь, как иначе. И это правда. Джереми выступал в одиночку на множестве скромных мероприятий, давал живые сеты в пабах, барах, бильярдных — всюду, где только мог донести до людей свою музыку. Но Жан говорит о чём-то другом — об опыте настоящего тура, когда слава начинает набирать обороты, когда имя уже что-то значит. И вот этого Джереми ещё не знал. — Как бы то ни было, я думаю, у тебя всё получится, — небрежно говорит Жан, будто его слова не стоят буквально ничего. — Просто найди то, что тебя успокаивает перед выходом, и помни: всё это ради музыки. А если всё пойдёт к чертям, смотри на меня. Бас станет якорем. Мелодичный акцент, мягкость в голосе, намёк на улыбку в уголках глаз — вот он, настоящий Жан, осознаёт Джереми. Не колкий и отстранённый, каким он бывает рядом с другими участниками группы. Тот Жан — это броня, ответная реакция на что-то глубинное, во что Джереми пока не посвящён. Парни ещё немного разговаривают за ужином, прежде чем Жан извиняется и удаляется отдохнуть. Джереми звонит девчонкам с телефона в номере, хоть и поздно — он знает, что они не лягут, пока не услышат его голос — и рассказывает, что добрался до Чикаго целым и невредимым, а потом просто слушает, как они болтают о своём дне. Родные голоса Лайлы и Кэт, перетекают друг в друга: одна начинает, другая подхватывает на полуслове. Но веки тяжелеют уже через десять минут, и Джереми торопливо прощается. Он засыпает, едва успев стянуть с себя одежду и забраться в постель.***
Чикаго Стэдиум — тот ещё зверь. Джереми слышал, что строение, напоминающее амбар, делает его одним из самых громких стадионов в США, но он даже представить не может, как здание будет сотрясаться, когда восемнадцать с лишним тысяч фанатов начнут топать в такт тяжёлым рок-рифам. The Kings' Men дадут здесь два концерта подряд — оба аншлаг. Когда автобус подкатывает к огороженной парковке с западной стороны, они проезжают мимо фанатов, которые уже начали разбивать лагерь у входа, чтобы занять место у ограждения перед сценой или в надежде перехватить лишний билет у перекупщиков. Персонал проводит группу через знаменитые ворота «три и одна вторая», и уже здесь они видят толпу фанатов, выстроившуюся вдоль защитного забора, отделяющего их от публики, — те пытаются хоть мельком узреть кого-то из группы. Позже, после концерта, толпа вырастет втрое, будет шуметь, выискивая возможность взять автограф или поймать кого-нибудь из The Kings' Men, если те случайно подойдут к ограждению по дороге обратно в автобус. Джереми до сих пор не может поверить, что теперь он часть этого «мы», а не находится по эту сторону забора. Сотрудники площадки проводят для них короткую экскурсию по важным зонам: гримёрка, закулисье, боковые сцены, зона для оборудования и так далее, после чего роуди отделяются, чтобы проверить аппаратуру. Джереми бредёт к боковой сцене и оглядывает пустое пространство, где через пару часов соберётся публика. Места так много, что у Джереми колотится сердце. Роуди разогревающей группы суетятся на сцене, как муравьи: приматывают кабели, регулируют стойки для микрофонов, устанавливают барабанную установку. Джереми наблюдает за этим роем и пытается силой мысли заставить себя успокоиться. Он чувствует приближение Жана раньше, чем замечает его боковым зрением, — высокую фигуру, несомненную внутреннюю мощь, запах одеколона, пробегающий искрой по нервным окончаниям. Жан прикрывает рукой кончик сигареты, прикуривает, выдыхает дым через нос и протягивает Джереми сигарету. — В порядке? — спрашивает Жан. Джереми кивает: — Немного нервничаю, но вообще в предвкушении. Они по очереди передают друг другу сигарету, молча курят и наблюдают за слаженно работающими, будто механизм, роуди. Когда сигарета догорает, Жан тушит её и говорит: — Посмотри немного на разогрев, это поможет успокоиться. Потом возвращайся и готовься. Он поднимает руку, будто собирается похлопать Джереми по плечу, но опускает её, так и не коснувшись. Джереми провожает Жана взглядом. Когда он возвращается в гримёрку, там происходит всё одновременно: Рико, одетый в расклешённые белые брюки, сверкающий красный жилет и расстёгнутый белый пиджак, стоит в углу спиной ко всем и проводит вокальные разминки. Грэйсон, по обыкновению без рубашки, флиртует с тремя юными фанатками с бейджами «бэкстейдж пасс» на шее и, судя по всему, не собирается надевать что-либо ещё. Всё это кажется Джереми абсолютно в духе Грэйсона. Тецудзи в своей манере зачитывает роуди длинную речь с инструкциями, а Серхио, поймав взгляд Джереми через всю комнату, театрально изображает, как стреляет себе в голову, пока Тецудзи отворачивается. Вызванный у Джереми смешок снимает часть напряжения. Но потом из ванной выходит Жан — и у Джереми будто сердце останавливается, а затем его биение возобновляется с неистовой силой. В голове — сплошной белый шум. Жан переоделся для выступления: чёрные джинсы клёш с высокой посадкой, кожаный ремень с массивной серебряной пряжкой и чёрная рубашка с короткими рукавами, не застёгнутая. Жан выглядит чертовски завораживающе, и Джереми искренне не понимает, как Кевин Дей мог быть самым популярным из Kings’ Men, когда рядом с ним был Жан Моро. Жан протягивает руку — на запястье звякают три тонких серебряных браслета, в пальцах покачивается бокал скотча со льдом в хрустальном стакане. Джереми берёт бокал, вскидывает брови: — Мне тоже надо раздеться? — он жестом указывает на себя, держа в руке выпивку: расклешённые голубые джинсы, белая майка и светло-голубая рубашка с закатанными до локтей рукавами. Рок-н-ролльщик — да, но всё ещё калифорнийский сёрфер, с карамельно-русыми кудрями до воротника и ожерельем из белых ракушек на шее. Жан ухмыляется: — Если думаешь, что сможешь потягаться с этим. Его грудь и пресс словно высечены с любовью самими богами: рельефные, безупречные мышцы под гладкой кожей. Справа от пупка расположился тонкий шрам, и Джереми на долю секунды представляет, как проводит по нему языком. В ушах шумит кровь. От необходимости что-то говорить, когда язык стал ватным, его спасает Фрости, врывающийся в гримёрку с возбужденным: — Десять минут! Десять минут до выхода! Со стороны сцены шум толпы действительно оглушающий. Когда вспыхивают световые стробоскопы, крики сливаются в единый ритмичный хор: — Короли! Короли! Короли! Грэйсон выбегает первым, громко стуча барабанными палочками над головой в приветствии, прежде чем занять место за установкой. Серхио вручает Джереми его Гибсон Лес Пол Стандарт, и они с Жаном выходят на сцену вместе — каждый на свою метку по обе стороны от микрофона Рико. Джереми втыкает гитару, жмёт на педали, а затем оборачивается к Жану с широкой улыбкой. В животе всё вздрагивает от нервов и восторга. Где-то из толпы раздаются истошные девичьи визги с именем Жана. Тот ловит чей-то взгляд, и уголок его губ чуть заметно поднимается в знакомой полуухмылке. Внезапно вся арена погружается в кромешную тьму, гаснет каждый прожектор. Толпа возбуждённо перешёптывается, затем вспыхивает одинокий софит — он выхватывает микрофонную стойку, у которой теперь стоит Рико, держа микрофон в руке. — Привет, Чикаго! — мурлычет он, растягивая «о». Шум толпы взрывается такой силой, что сцена дрожит под ногами Джереми. Он смотрит на публику, всё ещё улыбаясь с благоговением. Тут же вспыхивают ещё три прожектора по одному на каждого из остальных участников группы. Рико закрепляет микрофон на стойке и раскидывает руки, призывая к тишине. — Разрешите представить вам The Kings' Men. На бас-гитаре — Жан Моро. На ударных — Грэйсон Джонсон... да-да, именно тот самый Грэйсон Джонсон. О чём, интересно, думала его мама? Толпа взрывается хохотом, и Джереми не может не признать: Рико умеет быть харизматичным, когда захочет. — Я — Рико Морияма, — он выдерживает паузу, самодовольно улыбаясь и обводя первый ряд взглядом, — Король собственной персоной. А теперь, Чикаго, у нас для вас специальный гость. Следующие шесть недель он будет с нами на соло-гитаре. Прошу тепло принять его! Рико указывает прямо на Джереми: — Джереми Нокс, Чикаго! Толпа взрывается криками и аплодисментами. Джереми салютует им медиатором, а затем наигрывает вступительные аккорды к «On Rising Tides» — мощной композиции, набирающей силу постепенно, как океан во время шторма. И это идеальный выбор, чтобы с первых же секунд всколыхнуть толпу. Крики — как это вообще возможно? — становятся ещё громче. Грэйсон начинает отсчёт, и все врываются в песню. Джереми уже ощущает, как под тёплым светом софитов проступают первые капли пота на шее, но он играет с такой свободой, будто наконец вернулся домой. И когда Джереми кидает взгляд на Жана через всю сцену, то видит, как тот отбивает ритм ногой, а голова запрокинута, и на лице выражение почти блаженства. Что-то в груди Джереми вдруг рвётся вверх. Здесь, на сцене, все напряжения между тремя постоянными участниками группы исчезают, растворяются в вое фанатов и грохоте барабанов, которые Грэйсон с яростью отбивает за их спинами. Никогда в жизни Джереми не чувствовал себя настолько на своём месте. Он там, где должен быть.
