Невозможное

Просто изо дня в день что-нибудь меняется, и дни громоздятся друг на друга, и невозможное вдруг становится возможным.

«Сила», Наоми Алдерман

Начинаю эти записи без особого пессимизма, но, должен признать, и без радужных надежд. В этом блокноте слишком много страниц. Придётся постараться, чтобы заполнить их все хроникой жизни в новом мире. Я дал себе слово рассказать всё о том, как это случилось. Не пропустить ничего. Ни одного слова. Господи, Боже милосердный… С чего мне начать?

***

Запах стерильности и дезинфицирующих средств в больницах всегда раздражал меня. Слишком чуждый всему, что я любил: терпкий табак в прокуренных барах, где я играл на гитаре и пианино, гель для душа с зелёным чаем, лёгкий молочный аромат на моих футболках после объятий с детьми. Однако ради спокойствия своего мужа я был готов и не такое вытерпеть. Я видел, как он тревожится из-за моего дурацкого хронического аппендицита, поэтому согласился на операцию. Разумеется, в БОП. Никакие другие варианты Чимин, работающий там же акушером-гинекологом, не рассматривал. Смысла сопротивляться не было; так я оказался в больничной палате. Всё прошло гладко, и доктор Кори на вечернем обходе заверил, что через пару дней я буду дома. Мысли о том, что придётся обойтись без мили-поцелуйчиков перед сном нагоняли тоску. Это словечко придумали Элвин и Томас, когда им было три, и с той поры вся наша семья им пользуется. Наша семья… Кто бы мог подумать, что на моём лице будет расплываться улыбка каждый раз, когда думаю о них? Точно не я. Мин Юнги, канадский кореец в третьем поколении, сын родителей, не принявших его выбор. Суровый, немногословный, предпочитающий словам поступки, пишущий свои рок-баллады, которые в один прекрасный день окружающий мир наконец заметит, оценит по достоинству, а после задохнётся от восторга. Ну, или так я о себе думал до того дня, как в мою жизнь ворвался Пак Чимин. Я встретил его случайно в кофейне у студии звукозаписи. Он стоял в очереди передо мной, и августовское солнце играло в его серебристых волосах. Не перебивая, он слушал чей-то бубнёж в айфоне последней модели. «Крашеный мажорчик», — всё, что я успел подумать. А потом он рассмеялся. И я пропал… Вот так, не видя лица, влюбился — в идеально ровную спину, персиковую кожу удивительно маленьких пальчиков, очаровательный смех. Когда он, забрав свой заказ, повернулся, ощущение у меня было такое, что его можно назвать только отчаянием. Во мне случилось что-то, над чем я был не властен. Сердце заколотилось, перехватило дыхание. Не помню, что именно я сказал. Кажется, что-то глупое. Чимин улыбнулся. Он спешил, и мы обменялись едва ли десятком слов. «Очень приятно. Отличное лето выдалось. Неплохой у них капучино. До свидания». Но у меня в телефоне появился его номер. И с этого всё началось. Пак Чимин вошёл в мои сны. Я этого не хотел. Не хотел отвлекаться. Написание музыки требовало меня всего с головой. Но человеческой природе было плевать на мои планы. Было в нём нечто такое, из-за чего любой должен был поглядеть на него ещё раз. Будто увидел что-то поразительное, только не понял, что. Но каждый дёргал головой назад, чтобы кинуть второй взгляд. Меня это, честно говоря, задевало. Ведь я тоже искал это. Я до сих пор не знаю, что же в нём было такое, но оно поражало так, что дыхание перехватывало. Мы ходили на свидания. Мы не замечали, что происходит вокруг. Словно были один на один. Говорили, сдвинув головы близко, словно воры, планирующие ограбление века. Такое было странное чувство, словно какая-то часть меня пропадала всю жизнь где-то, и вдруг вернулась. Я снова был целым. Улыбчивый, мягкий, с этой своей привычкой обнимать даже тогда, когда это казалось лишним, Чимин тоже выбрал меня сердцем. Теперь его ладонь в моей — единственное, что способно меня заземлить, когда шторм внутри становится слишком сильным. Через год, когда нам исполнилось по двадцать семь, я попросил Чимина стать моим мужем. Мы сидели в парке неподалёку от знаменитой Си-Эн-Тауэр. Я спел специально написанную по этому случаю песню под минус в телефоне. Там были слова «лица твои — фазы любви, мне никогда не надоедает представлять их, многое множество раз». Пафосно? Возможно, но почему бы и нет… Тягучий свет сентябрьского солнца. Запах поп-корна и хот-догов. Я нервничал. Что он скажет? Да или нет? Предложение без продолжения? А потом я набрался храбрости и посмотрел на Чимина. Тревога, неуверенность, сомнения тут же ушли. Теплота наполнила меня, сгладила все углы. Мы — единое целое. Милый. Любимый. Чимин кивал и повторял: «Да, да, да!» Боже, как же я любил его в этот момент! И продолжал любить все эти годы. Как же я люблю тебя, Чимин! Мы поженились быстро и без лишнего шума. Чимина приняли на работу в самую крутую топовую больницу Канады, а я играл в баре и уже начинал подумывать над тем, что пора сменить вид деятельности. Мы с самого начала знали, что у нас обязательно будет ребёнок, и я должен был вносить в семейный бюджет не те крохи, что получал за игру в баре. Но Чимин… Он был самым большим моим фанатом. Когда другие сомневались, когда я сам терял веру в себя, он был рядом. — Твоя музыка — это нечто особенное, Юнги. Я в тебя верю, — говорил он. — Воля к победе у тебя есть. Ты же её чувствуешь? Она пылает у тебя внутри, — он гладил меня по животу. — Здесь. И будет гореть и гореть, пока ты не получишь, чего хочешь. — Твои песни — хранилище твоей души, — сказал он мне, когда я показал ему листы, на которых было рассказано о том, какой он на вкус и как вело себя моё сердце, когда он писал языком слова на моей шее. — У нас есть дом, мы любим друг друга и всё у нас будет хорошо, — успокаивал он меня. Небольшой дом в Скарборо достался мне от дедушки. Я вырос на Роузроуд и любил эту широкую улицу, обсаженную вишнями — они, когда цвели, будто покрывались сладкой ватой. И мне нравились соседи. Можно было пройтись по улице сквозь строй дружеских приветствий, чувствуя себя как в пасторальной сельской общине. — Эй, Юнги, салют! — Как жизнь? — Правда, отличная погода. Чимин обожал детей. Так, как умел только он. Помогать их появлению на свет действительно было его призванием. И конечно же, он сам принимал наших близнецов. Томас и Элиот... Я, честно говоря, поначалу был немного растерян. Я не был готов. Или думал, что не был. Стоило мне взять одного из них на руки, почувствовать его хрупкое тельце и дыхание, его крошечный пальчик, цепляющийся за мой — мир изменился. Вселенная сжалась до размера детских ладошек. Теперь там жили три человека. Моя главная баллада. Даже в шесть недель улыбка Томми была так похожа на улыбку Чимина! А Эл, мелкий крикун, успокаивался, стоило мне взять его на руки. А потом они оба возненавидели брюссельскую капусту — наши детки! Чтобы усыпить их, я гладил их головы, и руки мои немели. Я протирал им овощи через сито. Я читал им или пел каждый вечер их жизни. В следующем месяце бурундукам исполнится пять, и я приготовил сюрприз для них и Чимина… Две недели назад на моём «выступлении» случайно оказалась Кони Тайлер. Я не поверил своим глазам, когда она подошла ко мне и протянула визитку. «Посмотрим, что можно с тобой сделать. Позвони мне завтра», — процедила она в своём фирменном стиле. Обалдеть, Сука Тай, самый крутой продюсер Сони Мьюзик Канада, кто из музыкантов не мечтал с ней поработать?! Четыре дня назад я, чёрт возьми, подписал контракт со студией. Мой первый альбом. Наконец-то! Я уже представлял, как буду записываться, а Чимин будет сидеть в студии, слушать мои новые треки, дети — хихикать и махать мне ладошками. Я едва не проговорился мужу, когда он приехал ко мне перед операцией, чтобы повидаться. Его улыбка, легкие касания. «Зайду завтра сразу после обхода,» — сказал он, прежде чем поцеловать меня на прощание. Он даже не упомянул те тревожные новости, что весь день крутились по телевизору и в интернете. Наверное, не хотел волновать меня. «Торонто стар» окрестила её Межзвёздным бродягой. Какой-то остряк в комментариях назвал Небесной метлой. «Кометы рождаются во внешних пределах Солнечной системы. Либо в поясе Койпера, который состоит из небольших каменных, ледяных или металлических небесных тел и простирается на миллионы километров за орбитой Нептуна, либо в облаке Оорта», — вещали аналитики. А для всяческих теоретиков конца света комета Бируни стала нашей главной напастью. Говорят, она пряталась за Солнцем, поэтому мы её и не видели. А ещё говорят, что орбита у неё эллиптическая, и благодаря расположению — так уж вышло — в наши телескопы её не было видно, пока она не подошла вплотную к Земле. И, конечно же, она нас уничтожит. Конец света, да… От этого потока противоречивой и бестолковой информации у меня разболелась голова. Уснуть не получалось, и это раздражало. Что ж, не зря я прихватил с собой даридорексант, как знал, что пригодится. Моя маленькая тайна — я тоже не хотел лишний раз волновать мужа, который переживал из-за моей бессонницы. Для верности я принял две таблетки. Потом, подумав, ещё половинку. И только после этого провалился в темноту, тёплую, ласковую. Я думал, что просто посплю. Никаких тревожных снов. Никаких предчувствий. Только тишина. Если бы я знал, что в это время снаружи рушился мир…

***

Проснулся я от сотрясающего стены грохота. Сознание медленно включалось в действительность и я подумал, что всё же с дозировкой вышел перебор. Послышались крики, затем — визг сигнализации. Внезапно пространство наполнилось и другими звуками: где-то завывали сирены службы спасения, надрывались пожарные извещатели. Мозг ещё плыл, но надпочечники уже выдали щедрую порцию адреналина и сердце погнало кровь в бешеном ритме. Я резко вскинулся и встал. Шов заныл, но было совсем не до него. В горле пересохло. Из открытой двери тянуло гарью. Где-то рядом, совсем близко, снова что-то взорвалось. Газ? Что толку гадать, надо убираться отсюда. Я вышел в коридор и застыл. Может, это дурной сон?.. Освещение мигало, повсюду валялся мусор, куски плитки. Какие-то бурые полосы и брызги на полу. Пахло дымом и лекарствами. Распахнутые двери палат, разбитые стёкла. Ни персонала, ни пациентов. Только хаос. Я сделал шаг вперед, и едва не поскользнулся на чём-то скользком и твёрдом. Наклонился, чтобы рассмотреть — какой-то мелкий тёмно-коричневый песок, залитый красной густой жижей. Я опустился на корточки, потрогал его и мне показалось, что он неестественно тяжёлый. Было в нём что-то… притягивающее? Я не подумал, откуда в больнице песок. В тот момент я вообще ни о чём не думал. И неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы не тот мужик. — Комета. Она принесла это. Конец света, — раздался голос. Я вскочил и резко обернулся. В нескольких метрах от меня стоял мужчина в больничной пижаме. Если что и было способно напугать меня в тот момент больше, чем окружающий кошмар, так это его глаза. Тогда я уверился, что до самой смерти не забуду тот остекленевший взгляд. Боже, как же я ошибался… Он что-то держал в руке, маленькое и блестящее, и тихо бормотал себе под нос непонятную ахинею. Я хотел спросить, что тут вообще происходит. Не успел. Губы его искривились, он поднёс руку к шее и чётким движением, будто всю жизнь только этим и занимался, вскрыл себе горло осколком стекла — смертельная рана расплылась, как жуткая улыбка Джокера. Кажется, я засмеялся, когда он рухнул на пол. Не помню. А потом я посмотрел в окно. Прямо напротив больницы стоял стеклянный небоскрёб, нижние этажи которого занимал модный торговый центр. И он горел. Небоскрёб горел. Всё-таки я ещё был способен поражаться. И поразил меня не пожар, а то, что никто и не думал его тушить. Наверное, именно в этот момент до меня окончательно дошло, что мир вокруг разваливается. Концу света полагалось бы быть постепенным. Должно было прозвучать предупреждение. Долгий, медленный спуск. А мы получили внезапное нарушение эквилибриума: гордое балансирование, а затем резкое падение вниз. Мои мысли метнулись к Чимину. К детям. Они были дома, в Скарборо, на уютной зеленой улице рядом с парком. Далеко от центра Торонто. Я должен был туда добраться. Я должен был их найти. Мне нужно было обнять Эла и Томми. Заглянуть в глаза Чимину. Его глаза были моим домом, только я ни разу не сказал этого вслух: боялся, что слишком глупо прозвучит. Каким же дураком я был! Но это уже не важно. Я должен был найти свою семью.