Невозможное

В натуральном виде счастье всегда выглядит убого рядом с цветистыми прикрасами несчастья. И разумеется, стабильность куда менее колоритна, чем нестабильность. А удовлетворенность совершенно лишена романтики сражений со злым роком, нет здесь красочной борьбы с соблазном, нет ореола гибельных сомнений и страстей. Счастье лишено грандиозных эффектов.

«О дивный новый мир», Олдос Хаксли

Адреналин гнал меня вперёд. Мне нужно было выбираться. Прежде всего — одеться. Больничный халат и тапочки явно не подходили для того, что ждало меня снаружи. Мой рюкзак с одеждой и обувью нашёлся в шкафчике. Я быстро натянул свои старые, но крепкие джинсы, тёмную толстовку и кроссовки. Забросил в рюкзак телефон, бумажник, схватил с тумбочки плюшевого бурундука, которого мне вручил Томми перед тем, как я сел в такси, а Эл в это время изо всех своих маленьких сил старался не заплакать. В царящем бардаке этот забавный зверёк вдруг превратился в мой талисман. Крошечное сокровище, с которым не расстаются по собственной воле… Больничные коридоры представляли собой мешанину обломков, разбитого оборудования, перевёрнутых каталок и всякого мусора. Я остановился всего на пару минут, чтобы набить рюкзак бутылками с водой и энергетическими батончиками из упавшего автомата возле лифтов. Конечно же, ни один лифт не работал, да и в любом случае я не собирался в них соваться. Лестница была гораздо более надёжным вариантом. Если было уместно говорить о надёжности… Наконец я выбрался на улицу. Торонто, который когда-то кипел жизнью, превратился в руины. Нет, город всё ещё кипел — только теперь хаосом и смертью. Небоскребы, гордость мегаполиса, стояли изуродованными скелетами. Их стеклянные фасады были выбиты, а верхние этажи почернели. И везде был этот странный мерцающий песок. Казалось, он движется, подчиняясь какой-то неведомой логике. И это завораживало. Я подошёл к чудом уцелевшей витрине ювелирного магазина. Сигнализация уже не разрывалась, хрипела на последнем издыхании. Меня привлёк не блеск украшений, а мутные пятна на стекле. При ближайшем рассмотрении стало ясно, что это тонкие, словно паутинка, трещинки, и площадь их увеличивалась. И это… это делал песок: крошечные песчинки сновали по стеклу туда-сюда с тошнотворной скоростью. Удивительно, как мне хватило ума — или сработал инстинкт? — сгруппироваться и прикрыть голову руками за секунду до того, как витрина буквально взорвалась изнутри. И снова мне повезло — за свой интерес я расплатился только неглубокой царапиной на предплечье. А мог ведь и на горле… Кстати, трупов в той части города было не так много. Там и тут лежали тела с разной степенью повреждений и даже будто вез видимых причин смерти. Может, их убил страх? И я видел посреди проезжей части полуразрушенный автомобиль, окруженный телами. Этих людей убил не песок, они прекрасно справились сами. Свидетелем скольких смертей нужно стать, чтобы они оставили на тебе отпечаток? Думаю, все мы, выжившие, получили свою сверхдозу. От Скарборо меня отделяло тридцать километров, и в любой другой день такая «прогулка» не принесла бы мне особых хлопот, разве что пришлось бы потратить несколько часов. Но я был растерян, напуган, шов ныл и тянул, голова трещала, а дорога домой представлялась одним сплошным препятствием, учитывая состояние улиц. Я решил идти, придерживаясь парков, благо их в Торонто много. Почему-то мне казалось, что так правильнее и безопаснее. Забегая вперёд, скажу, что это было верным решением, хотя и увеличило путь на несколько километров. В Бричмаунте я впервые увидел нормальных людей. Ну как нормальных… Я стоял, спрятавшись за деревьями, и смотрел на них. Сотни, тысячи, как будто море голов разлилось на огромной поляне, начиная от входа со стороны Бэнкси-драйв и насколько хватало глаз. Беженцы. Все мы теперь беженцы, вот кто мы… Я вгляделся пристальнее. Увидел женщин средних лет в ночных рубашках и наброшенных на плечи одеялах. Сидели отцы и матери, держа на коленях детей. Взрослые мужчины в пижамах или нормальной одежде. На лицах у них было выражение, как у первоклассников, впервые попавших в школу. Выражение потерянное и одинокое, сквозь которое чуть угадывалась надежда, что сейчас вот кто-нибудь придёт и скажет им, в какой класс идти. Наверное, все они тогда ещё верили, что очень скоро здесь наведут порядок. Будут и телевизионные анализы, и публичные расследования, да столько, что ещё затошнит от них. Наверное, именно так они говорили себе тогда. Но впереди ждала совсем другая правда. Я посмотрел на людской ковёр ещё раз. На сгорбленные плечи, на измождённые лица. Я собирался приступить к записи на следующей неделе… Этого не будет. Я точно это знал, видя тысячи беженцев, сидящих в парке без еды, без крова, без воды. Мир переменился, и будущее будет другим. Мы будем другими. Нам придётся. Или погибнем. Всем им было что рассказать о том, что случилось, когда цивилизация, охранявшая их все эти годы, рухнула в одночасье и началась борьба за существование. У меня не возникло желания выйти и присоединиться к ним. Зачем? Чтобы почувствовать себя частицей человеческого общества? У меня в рюкзаке были вода и еда, и не было ни малейшего желания проверять, как быстро эти несчастные превратятся в дикарей и разорвут меня ради бутылки Дасини. Внезапно меня охватило раздражение. Все эти люди сидят и ждут, когда явится национальная гвардия, служба спасения или сам Господь Бог, чтобы погладить их по головке и вручить тарелку куриного супа. Стадный инстинкт оказался сильнее всего. С другой стороны, какое мне дело? Я не хочу смотреть на чужое горе, я иду за своим. Так кто уполномочил меня судить, что правильно, а что — нет? И тогда пришла спокойная отстранённость. Будто я смотрел старую ленту новостей. Что случилось, то случилось, и без толку плакать о пролитом молоке. Надо идти вперёд. Выжить. Построить жизнь заново. Или погибнуть. Солнце клонилось к закату, а мне нужно было идти дальше, до моста через Дон-Вэлли, иначе я бы застрял в центре на ночь. И я шёл дальше. Мимо сгоревших машин, раскуроченных домов, разбитых стёкол. Мимо мёртвых созданий, которые ещё вчера были людьми. Иногда мне приходилось передвигаться по улицам, как я ни старался, избежать этого полностью было невозможно. На одном из перекрёстков я увидел людей. Их было четверо — трое с остервенелым наслаждением избивали четвертого. Куском арматуры, ботинками по голове. В абсолютном молчании. Лишь удары и хлюпанье. Жертва уже не сопротивлялась. Я замер метрах в двадцати. Что я мог сделать?.. Спасать свою шкуру, что же ещё. Вряд ли существовал другой приемлемый вариант. Я пятился шаг за шагом, пока не смог свернуть в переулок. Потом побежал. Остановился только у какой-то заправки, выдохнув так резко, что в груди заныло. До моста я добрался к закату. Дон-Вэлли была безмолвна. Ни шума машин, ни гудков поездов. Лишь тихий плеск воды где-то внизу — река всё ещё текла, словно не заметив катастрофы. Мост выглядел хуже, чем я ожидал. Стальные пролёты были покрыты крошечными тёмными крупинками. Там, где их было больше, металл покрылся ржавыми разводами и местами крошился. Рано или поздно всё это рухнет. Может, завтра. Может, через час. Может, прямо у меня под ногами. Опять-таки, какой у меня был выбор?.. Каждый шаг отзывался дрожью в ногах, но я не позволял себе останавливаться. Стискивал мягкую игрушку и шёл, шёл. Вспоминал, как мы узнали, что скоро станем папами. Пэтси, наша сурмама, сбросила Чимину снимок узи. Он-то точно разбирался во всех этих штуках, в отличии от меня. Дыхание зимнего утра, щёки Чимина горят от ветра красными яблочками, две одновременно вспыхнувшие улыбки, поцелуй — и тысячи других вещей, составлявших течение жизни, сложное и замысловатое… На другом конце моста я нашёл тело. То, что я сперва принял просто за груду тряпок, оказалось молодой женщиной. Она лежала на спине, с раскинутыми руками и разметавшимися вокруг головы волосами. Казалось, она просто прилегла, чтобы полюбоваться странно ясным для апокалипсиса небом, только вот лицо… невозможно было рассмотреть. Крупинки песка покрывали его плотной коричневатой маской. Мне почему-то показалось, что что-то начало разъедать её лицо, а потом остановилось. Я присел рядом. Песок будто потерял к ней интерес, крупинки постепенно светлели и осыпались ей на грудь. Я протянул руку. Не для того, чтобы потрогать — просто… чтобы проверить, жив ли я сам. Я не знаю, сколько просидел так. Солнце ушло за горизонт, ночь наступила быстро, принеся с собой не только холод. В темноте разрушенный город стал еще более зловещим. Где-то вдали гудели пожары, иногда слышались крики и выстрелы. А ещё мне встречались застывшие в причудливых позах фигуры, покрытые островками коричневого песка — словно песок вверг их в оцепенение, из которого не существовало выхода. Я обходил их стороной, стараясь не смотреть в их пустые глаза. Ну, при условии, что глаза у них были… Мне нужно было позаботиться о ночлеге и раздобыть оружие. Поесть и обработать шов. Чёрт, нужная последовательность действий никак не хотела складываться в моём усталом мозгу. Поэтому когда мне на глаза попался небольшой одноэтажный мотель, я особо не раздумывал. Мне хватило сил осторожно зайти, осмотреться и понять, что мне снова повезло — я был единственным живым постояльцем, в аптечке нашлись перекись водорода и хлоргексидин, а сэндвичи в автомате ещё не успели испортиться. На столе администратора стоял старый радиоприёмник. Кажется, я даже помнил, как их выдавали — на случай потопов, торнадо и прочих форс-мажоров. Там была ручка, и её нужно было крутить для подзарядки. Мне тогда было лет семь, и я втихаря играл с таким в доме у дедушки. Внутри мотеля не было следов песка, однако не приходилось особо рассчитывать, что радио функционирует. Я покрутил ручку… Конечно, я не ждал, что на меня обрушится шквал голосов, но ведь ожидание и реальность — разные вещи. Статические помехи, снова и снова. Ничего, только этот звук, словно свет звёзд пробивался сквозь толщу космического пространства: кхкхкхкхкх. А потом на УКВ нашлась работающая станция, одна из тех, что выходили в эфир под эгидой Национального общественного радио в Северном Онтарио. «…Лондон… Токио… Берлин… больше нет связи с другими континентами… Вашингтон… Тихуана… те же разрушения… комета Бируни… глобальная уг…» Я выключил эту трескотню. Самое главное я понял быстро — апокалипсис прилетел не в Торонто, не в Канаду. Умирал весь мир. Как ни странно, этой ночью снотворное мне не понадобилось. Утром я засунул за пазуху бурундука и пошёл. Шёл без остановок. Мне нужно было домой! Мой разум отчаянно цеплялся за образы: Чимин смеётся, и его глаза становятся похожи на полумесяцы. Томми, серьёзно нахмурившись, пытается завязать шнурки. Эл, высунув от усердия язык, рисует голубую трогательно-уродливую амёбу, в которой можно угадать соседского кота Кринжа. Воспоминания приносили облегчение и помогали двигаться к цели. Я продолжал идти. Иногда начинал говорить вслух. Иногда мне казалось, что я слышу шаги за спиной. Я оборачивался — пусто. Или не пусто? Чёрт его знает. Я прошёл коттеджный район. Дома больше не были домами. Уютные семейные гнёздышки превратились в мёртвые коробки. На лужайке перед одной из таких коробок лежал мужчина с простреленной головой. Похоже, он сам решил проветрить себе мозги. Хозяин — барин, как говорится. А вот пистолет я забрал: ему уже не понадобится, а мне на первое время пригодится. Пару раз я видел других людей. Они убегали, стоило мне приблизиться. Наверное, я выглядел страшно. Неважно. Мне нужно было идти. Однажды я остановился. Просто так. Понял, что больше не могу. И в ту же секунду услышал внутри: «Пап, а как же мили-поцелуйчик?» Не знаю, кто это сказал, Томми или Эл, но я поднялся и пошёл дальше. Я добрался до Роузроуд к вечеру. Я почти бежал по знакомой улице, словно у меня открылось второе дыхание. Или какое там по счёту? Даже здесь апокалипсис оставил свои шрамы. А собственно, на что я рассчитывал, когда вся планета полетела в тартарары? Свернув за угол и увидев наш дом, я остановился. Наш дом. Он был там. Или то, что от него осталось. Я стоял. Смотрел и не мог сделать шаг. Крыша обвалилась, дверь выбита, стены покрыты пятнами коричневого. Окно в детской разбито. И я вдруг понял, что не могу войти. Стоял и смотрел на наш мёртвый дом. Не знаю, сколько. Минуту? Час? В конце концов я вошёл. Тишина. Жуткая, оглушительная тишина. Пустота. Игрушки валялись на полу, словно их бросили в спешке. На кухонном столе — недоеденные хлопья в скисшем молоке. Помню, тогда проскользнула дурацкая мысль: как долго свежее молоко будет оставаться частью нашей жизни, и будет ли вообще? А потом начала подниматься паника. Холодный, скользкий ужас. В этот момент я понял значение слов «разбитое сердце». В груди что-то раскололось, разбилось. Нет, невозможно! Они живы! Ещё живы. Пока живы… Я отказывался признавать, что это конец света. Это был конец дня. Сегодняшнего. А может, это конец ещё очень многого. Но — конец? На самом деле — конец? Я не хотел об этом думать. Даже теперь не хочу. Так что же стало с моей семьёй? Воображение услужливо подсказывало ответ, от которого горло схватило судорогой. Плохое как раз случается с хорошими людьми. Это такой неписанный закон, как и тот, что мы все умрём. Некоторые вещи происходят обязательно, даже такие, которых мы совсем не хотим. Даже если изо всех сил стараемся их избежать. Насилие. Убийство. Жестокость. И того хуже: войны, нищета, голод. Вот ещё навскидку: цунами, землетрясения, ураганы. Или грёбаная комета… В общем, происходит всякая дрянь. И происходит по большей части с хорошими людьми. С простыми, беззащитными, ни в чём не повинными. Какой-то злобный жестокосердный бог отряхивает с ладоней пыль веков, злорадно хихикает над своими планами дать событиям неожиданный поворот — и миру приходит пиздец. Отчаяние повисло надо мной как живое, как что-то тёмное и ужасное с огромными крыльями, машущими в ритме сердца умирающего. Я будто сантиметр за сантиметром уходил под ледяную воду. Тогда я и заметил её. На холодильнике, прикреплённую магнитом в форме пингвина. Чимин всегда оставлял мне записки там. Пальцы дрожали, когда я брал листок. Юнги, у нас мало времени. Мне сказали, что больница разрушена и никто не выжил. Я не могу в это поверить и молюсь, чтобы ты был жив. Оставаться тут больше невозможно. Мы с Ричардом и Присциллой отправляемся в наш летний домик. Который ты в шутку именуешь «ранчо у Пака». Там много чего осталось с тех пор, как я состоял в клубе выживальщиков. Это позволит нам продержаться какое-то время. Господи, Юнги, пишу и плачу! Пожалуйста, будь жив и найди нас! Не смей сдаваться! Всегда помни про свой огонь. Пожалуйста. Люблю тебя. Чимин Мой муж. Мужчина, которого я клялся беречь в дни печали и радости, аминь… Буквы расплывались перед глазами. Боль осталась, но теперь она питала мою решимость. Я сжал записку. Моя семья нуждалась во мне. Мой муж считал меня мёртвым, но продолжал ждать. Я не имел права сдаваться. Что там говорил Чимин про мой огонь? Почти потухший, он разгорался с новой силой. Я должен был верить, что у нас есть шанс пережить этот ад. Я не буду искать общества себе подобных. Я не хотел видеть, что осталось от людей. Я буду смотреть только вперёд. Если понадобиться, пройду мимо всего. У меня не было сил для чужого горя. Я шёл искать своё. По-моему, я уже это говорил? Что ж, можно и повторить.

***

Меня зовут Мин Юнги. Мой муж, Пак Чимин, и наши дети, Элвин и Томас — они единственное, что важно для меня в этом новом дивном мире.