Невозможное

Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам…

От Матфея святое благовествование 7:7-8

Утренний туман плыл над рекой ленивой жемчужной дымкой. Солнце едва показалось над горизонтом, а мы со Стивеном и Эби уже пили кофе. Я бы не отказался от капельки молока, конечно, и всё же это был напиток богов! — Юнги, мы собирались переправиться через реку и поискать какую-нибудь ферму, возможно, заброшенную, чтобы устроиться там на зиму, — сказал Стивен, потирая переносицу. — План так себе, но не хуже и не лучше любого другого. — Кто-нибудь из вас имеет понятие о сельской жизни? — я вроде удержался от скепсиса, но тот всё равно немного надулся. — Нет, мы все до мозга костей горожане, — ответила за него Эбигейл. — Но я поговорила с остальными, — она покрутила кружку в руках, разглядывая узоры на стенках, потом посмотрела прямо мне в глаза. Снова этот решительный взгляд; кажется, я понял ещё до того, как она произнесла вслух. — Не буду ходить вокруг да около. Юнги, мы бы хотели пойти вместе с тобой. Бинго! Наверное, Стивен бы ещё разглагольствовал, пытаясь подвести к главному вопросу, но его жена была не такая. И она нравилась мне всё больше. Думаю, мы станем отличными друзьями. — Согласен, — просто кивнул я. Эбигейл усмехнулась: — Отлично. Я в тебе не сомневалась. — А твой муж не будет против? Ещё шесть ртов, и всё такое, — наш словоохотливый социолог засмущался. — Извини, я должен уточнить. — Стив, послушай, в мире наверняка найдётся куча еды, надо только правильно искать, — я покачал головой. — И нам всё равно придётся выращивать овощи, завести скот и всё такое. Организованной группе заниматься этим проще. И я думаю, более того, уверен, что со временем нас станет больше, — я похлопал его по руке и улыбнулся, получив сдержанную ответную улыбку. — Тогда какой план на день? — Эбигейл не теряла времени даром. Я раскрыл атлас и показал пальцем на карте: — До Рэнкин-Бридж примерно пара километров вниз по течению. Пойдём вдоль берега, может удастся найти лодку, — я скорчил гримасу: — Ну или две лодки, а лучше три. Если не повезёт, будем идти вдоль реки до тех пор, пока найдём. Если совсем не повезёт — придётся пройти эти тридцать километров пешком. В любом случае мы выйдем к бывшим пирсам в Каварта-Лейкс, а оттуда до ранчо пять километров. — Не хуже и не лучше любого другого плана, — усмехнулась Эби и встала. — Пойду разбужу остальных. Чем раньше выйдем, тем больше успеем за день. — Кем она была в прошлой жизни? — тихо спросил я Стивена, с восхищением глядя вслед его жене. — Сержантом морских котиков? Он хохотнул: — Круче! Судебно-медицинским экспертом. Через полтора часа наш отряд пустился в путь. Стивен и Эби шли первыми, я катил коляску по протоптанной тропинке, Джон с Сарой замыкали процессию. Элисон и Джейден, придерживаясь за борта коляски, корчили рожицы и смешили Лукаса, который восторженно хлопал в ладошки. Кристина, как самая старшая — ох уж эта подростковая «усталость от жизни и тоска, которую никому не понять» — закатывала глаза с видом Далай-ламы, наблюдающим за резвящимися обезьянами. Со стороны, наверное, мы могли сойти за семейство, направляющееся на пикник в выходной день. Если не обращать внимания на оружие, конечно… Везение не спешило осчастливить нас своим присутствием. Нам, конечно, попадались суда недалеко от берега, но все они были слишком большие, со следами разрушений, а самое главное — никто из нас не имел понятия, как ими управлять. К полудню, уже слегка приунывшие, мы отошли почти на километр за Рэнкин-Бридж. И наконец нашли подходящее средство передвижения. Небольшая баржа была пришвартована толстыми пеньковыми канатами у пустынного пирса. Знававшая лучшие дни информационная доска сообщала: «Экскурсии на «Миссис Бёрн», барже, построенной без единого металлического гвоздя! Семейные скидки до конца сезона!» Разве могли мы устоять против такого предложения? Баржа была похожа на плавучую террасу: широкая, плоская деревянная палуба окружена невысоким резным поручнем, вдоль бортов — скамейки для туристов, а в центре — низкий навес, который в случае необходимости мог защитить от дождя. На палубе было чисто, а отполированное дерево приятно блестело. Румпель на корме, скорее всего, был сделан в декоративных целях, но выглядел внушительно и надёжно. Специалистов по баржам среди нас тоже не было. Но — спасибо Чимину за шутливый мастер-класс по вязанию узлов, устроенный на мой прошлый день рождения — я смог определить, что швартовы завязаны шкотовым узлом. Пока мы думали, как нам с детьми попасть на палубу, Джон, возбуждённо ходивший по пирсу взад и вперёд, неожиданно скинул рюкзак и перепрыгнул с причала на баржу. Чёрт, он просто сиганул так быстро, что никто ничего не успел сказать! — Ненормальный! Ты же мог разбиться! — крикнула Сара, сердито сверкая глазами. — Ну не разбился же, — Джон беззаботно пожал плечами. — Всё равно кому-то пришлось бы это сделать. А я, между прочим, дважды в неделю тренируюсь на скалодроме, — он огляделся в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать как сходни. — Попробую, закреплены ли скамейки. Немного повозившись с узлом, я отшвартовал судно и, проявив чудеса координации, буквально ввалился на палубу отплывавшей по течению баржи. Стивен и Джон разбирались с румпелем, а я сел на носу с Лукасом на руках. Мне нужно было немного побыть папой. Только папой. Пусть я никогда не буду давать концерты на двадцатитысячных стадионах, зато я могу круче всех в мире промурлыкать колыбельную для бупательного носика, тихонько сопящего на моём плече. И для ещё трёх: двух детских и одного — взрослого, которые я так неистово желал поцеловать. Я вспомнил День Канады, когда мальчишкам было три года. Мы поехали в Васага-Бич и провели его на пляже все вместе, вчетвером. Строили замок с глубоким рвом, поливали башни и шпили мокрым песком, чтобы те стали похожи на истерзанный непогодой камень. А потом, когда умаявшиеся за день Томми и Эл уснули, у нас с Чимином был вечер наедине — летний закат, распахнутое окно, выходящее на гавань, снующие по заливу яхты. Холодный омар под соусом с непроизносимым названием на французском, бутылочка шабли… Я почувствовал, что просто плыву, а не борюсь. И я почти приплыл, Чимин, почти приплыл… К вечеру река начала расширяться. Мы вышли к Каварта-Лейкс. Теперь перед нами была огромная водная гладь, которая сливалась с линией горизонта. В небе уже начали появляться первые звезды. Казалось, я уже чувствую запах родного дома и могу услышать смех Чимина. — Юнги, — тихо позвал Стивен. — Надо причаливать и разбить лагерь. В темноте мы не сможем ориентироваться. С детьми так рисковать нельзя. Совместными усилиями мы причалили и выгрузились на берег. Не хотелось портить приподнятое настроение остальным, всё же мы успешно доплыли, как и планировали, в нужное место. Но сил и желания разговаривать, а тем более шутить и улыбаться, у меня не было. Поэтому я вызвался сходить за дровами для костра, пока Стивен, Джон и Эбигейл быстро устанавливали палатки в сгущающихся сумерках. Ночь опустилась быстро. Дети угомонились сразу после скромного ужина. Стивен позвал меня к костру, посидеть с остальными, но я, извинившись, забрался в палатку и лёг рядом с Лукасом. Сколько я лежал, уставившись в темноту, и не мог уснуть? В голове роились мысли: а если их там нет? Если они ушли? А если им вообще не повезло? Мы были почти у цели, и это «почти» было бесконечной ночной пыткой. Утро было холодным и ясным, но у меня в груди горело так, что я вообще не понимал, как ещё не взорвался. Только Лукас, мой сын, мой малыш с крошечными пальчиками был спасительным заземлением, не дававшем свихнуться. Я не смог позавтракать, только впихнул в себя полкружки кофе. — Юнги… — начала было Эбигейл, но осеклась под моим предупреждающим взглядом. Остальные перебрасывались редкими тихими фразами, но все они чувствовали себя неуютно из-за моего молчаливого, нервозного нетерпения. Я понимал, всё понимал, но что я мог поделать?! Наскоро перекусив, они быстро собрались, и мы наконец пошли. Все эти пять километров я нёс Лукаса на руках. Не замечая его веса, не чувствуя усталости, едва не срываясь на бег, перебирал и целовал его пальчики и повторял в голове мантру: не сорвись, Юнги, не сорвись! Мы миновали изгородь с никогда не закрывавшимися воротами, и через полчаса наконец увидели ранчо. Этот дом никогда не был особо красивым, он совсем не похож на современные оштукатуренные коттеджи с красными черепичными крышами. Всего лишь простое жёлтое двухэтажное строение с пристроенным сбоку большим сараем, с небольшим садом за домом, где росли яблони и вишни. Я остановился. Дыхание перехватило. Я увидел их. Во дворе, склонившись над верстаком, стоял — Господи, за всё это время я ни разу не вспомнил про наших соседей! — Ричард. А рядом с ним, держа в руках мяч, вертелся Томми. Я даже не успел крикнуть его имя. Томми поднял голову, повернулся, и его глаза расширились. Он уронил мяч и ринулся ко мне. — Папа! Папа! Томас, наш спокойный, выдержанный мальчик, который иногда дразнил своего более нежного и чувствительного брата рёвой-коровой, нёсся, завывая, словно сирена. Я упал на колени, одной рукой придерживая растерянного Лукаса, а вторую раскрыв для Томми… Он налетел на меня, и я крепко обнял его, прижимая к себе и чувствуя его дрожь. Я целовал его в макушку, в щёки, чувствуя его запах, и не мог перестать плакать. — Сынок, сынок, сынок, — шептал я, не в силах остановиться. И тут на крыльцо вышел Эл. Он застыл, не веря своим глазам. Не отпуская руки продолжающего плакать Томми, я пошёл к нему. Эл не побежал. Просто стоял, глаза его стали огромными, не помещающимися на маленьком лице. Я отпустил руку Томми, только для того, чтобы обнять Эла. Тот судорожно, всем телом, прижался, уткнувшись лицом мне в грудь, и только тогда зарыдал. Лукас, не понимающий, что происходит, тоже заревел на всякий случай. Так мы и обнимались вчетвером, а я всё повторял и повторял: — Мои, мои мальчики, мальчики мои… Не знаю, сколько прошло времени, когда я смог посмотреть на Ричарда. Он стоял, сжимая в руках какую-то деревяшку, и тоже плакал. Внезапный страх кольнул моё сердце так, что я задохнулся. Но я должен был… — Где Чимин? — спросил я и сам испугался, как глухо и задушенно прозвучал вопрос. Ричард позволил себе всхлипнуть, а потом, к моему огромному облегчению, улыбнулся. — Ночью у Присциллы были трудные роды, — он вытер глаза. — Но благодаря Чимину всё хорошо. У нас родилась девочка. Джулия. А Чимин сейчас спит. Наконец! Наконец оно ушло, это чувство, что я несу на каждом плече по наковальне, а меня лупят молотом в живот. Я не мог больше терпеть, даже зная, что Чимин не спал всю ночь — мне нужно было его увидеть, сейчас, прямо сейчас, и ни минутой позже! Повернувшись к моим спутникам, терпеливо ожидающим, когда на них обратят внимание, я умоляюще посмотрел на Эбигейл: — Эби, ну вы тут сами как-нибудь… Она с усмешкой кивнула и забрала у меня сопротивляющегося Лукаса. Я испытал мимолётное чувство вины, но сейчас я шёл к мужу — мальчики, прошу, дайте нам всего лишь пятнадцать минут наедине! …Когда я вошёл в спальню, Чимин лежал на постели лицом ко мне. Он спал. Мой храбрый мужчина, любимый, единственный. Я любовался его взлохмаченными волосами и уставшим лицом. Я хотел его тронуть. Смотрел на чудесную форму губ, и мне хотелось его целовать. Боялся вздохнуть лишний раз, чтобы не потревожить, и хотел сжимать в объятиях до вечной бессонницы, лишь бы рядом, не отводя глаз ни на секунду, только бы видеть его — глазами, руками, кожей, сердцем, — так я хотел! Чимин пошевелился, веки его затрепетали и приоткрылись. — Это ты? — сонно спросил и снова закрыл глаза. — Это я. Несколько мгновений ничего не происходило. — Ты снишься мне каждую ночь и говоришь со мной, но утром всегда исчезаешь, — пробормотал Чимин с сомнением в голосе. — Ты проснулся, и я здесь, и больше никуда уходить не собираюсь, — заверил я его. Я сел на край кровати и осторожно взял его руку. Чимин открыл один глаз, потом крепко зажмурился. Я потянулся рукой к его волосам, но он неожиданно юрко выскользнул из-под одеяла, с какой-то недоступной человеческому пониманию скоростью, и устроился у меня на коленях. Обвил руками шею, ногами — талию, мелко задрожал и тихонько, невыразимо счастливо рассмеялся в маленькую ямку между ухом и углом челюсти: — Я знал, что ты вернёшься ко мне. Комната раздвоилась и поплыла у меня перед глазами. Я гладил, гладил Чимина по спине двумя руками и прижимался к нему так, словно хотел прорасти ему под кожу, чтобы навек не разлучаться, никогда, никогда больше, никогда! Я хотел лишь одного — быть с ним каждую секунду, каждый час и каждый день. Хотел видеть его старым, медленным и седым. Хотел смотреть, как он держит на руках наших внуков и правнуков… Господи, вы хоть понимаете, до чего человек бывает невозможно счастливым?! Мы дышали друг другом — и не могли надышаться. Трогали друг друга — и не могли утолить тактильный голод. Да и возможно ли такое вообще? — Чимин, — зашептал я ему в ухо, пока он тёрся щекой о мой нос, — мы очень постараемся продержаться до ночи, а пока я должен тебя кое с кем познакомить. Он извернулся, легонько куснул меня за подбородок и хихикнул: — Даже если у нас во дворе английская королева, ей придётся подождать, пока я посижу ещё немного на коленях у своего мужа. — Королева могла бы и подождать, — я подул ему в полураскрытые губы и он улыбнулся так, что глаза стали похожи на полумесяцы. — Но там более важная персона. — Заинтриговал, — Чимин неохотно сполз с моих коленей и потянул меня за собой. — Надеюсь, отсутствие смокинга мне простится. Когда мы вышли во двор, Эл и Томми немедленно подбежали и стали рядом, прижимаясь к нашим ногам. Лукас закрутился на руках у Эбигейл и потянулся ко мне. Я взял его и посмотрел на Чимина: — Это… наш сын. Чимин, улыбаясь, покачал головой: — Ну вот, а я даже не причёсан. Лукас улыбнулся в ответ и икнул. — Крошки-ножки, ты чего икаешь, замёрз? — Чимин заворковал и ловко забрал у меня ребёнка, как будто сделал самую естественную вещь на свете. Тот обнял Чимина за шею и вздохнул совершенно по-взрослому — с облегчением и пониманием, что всё и все теперь на своих местах. — Как его зовут? — шепнул Чимин. — Лукас! — пискнули Эл и Томми в один голос. — Что ж, юный Лукас Мин, я твой папа. Не очень красивый на вид? — Чимин рассмеялся. — Не бери в голову! У нас много времени, чтобы привыкнуть друг к другу. Я погладил тёмные макушки наших старших сыновей: — Теперь вы защитники мелкой кнопки. Эл захихикал, прикрывая рот ладошкой, а Томми серьёзно посмотрел на меня, задрав голову: — Тётя Сара сказала, что Лукас помог тебе прийти к нам. Но он же ещё совсем глупенький! Я присел на корточки и положил руку ему на плечо. — Знаешь, Томми, иногда что-то кажется невозможным, и ты готов сдаться, потому что тебе страшно, трудно, одиноко — не так важно, по какой причине. А потом рядом с тобой оказывается кто-то, кто даёт тебе силы. И тогда неважно, большой он или маленький, умный или глупый. Он не даст тебе упасть потому… просто потому, что он рядом. Ты даёшь ему своё тепло, а он греет тебя. — Всё равно не понимаю, как такой малыш мог согреть большого папу, — задумчиво протянул Томми. — А ещё говоришь, что Лукас глупенький! — Эл показал ему язык и задрал нос. — Подрастёшь, тогда поймёшь. Я засмеялся и подхватил их обоих на руки. — Мальчики, не ссориться! — Чимин обнял меня за талию и чмокнул всех по очереди. Я повторил за ним. За мной — Эл и Томми. Мы смеялись и снова плакали, как ненормальные, Лукас вторил нам во все свои четыре зубика. Томми и Эл верещали «папа, папа, милипоцелуйчики!», а я держал в руках своё невозможное счастье. И не успел сам себя остановить, как сделал очень странную вещь: набрав побольше воздуха в лёгкие, я испустил могучий раскатистый рёв. Я сообщал Матери-Земле, что рад быть живым. А потом Эби с Сарой приготовили рисовый плов с вяленым мясом и помидорами в собственном соку, и мы ели за настоящим столом, сидя на стульях, орудуя ложками и вилками, и это было… как раньше? Как раньше уже никогда не будет, но это было приятно. Присцилла с новорождённой малышкой отдыхали, и мы старались не слишком шуметь, но вряд ли у нас получалось хорошо. Мы ели и болтали, болтали и ели, и никто никому не делал замечания: не разговаривай во время еды, не клади локти на стол, не сутулься и всякое такое. Чимин и Ричард рассказали нам, как выбирались из Торонто. — Это всё Ричард, — Чимин многозначительно посмотрел на нашего бывшего соседа. — Он быстро сообразил, что к чему, пока я только думал собирать вещи. — Ай, сколько можно! — Ричард смущённо пожал плечами. — Я просто здраво рассудил, что мы нужны друг другу. У меня — беременная жена на руках, у тебя — мальчики. Пазл сложился быстро: вы не раз говорили про ранчо, а у меня было четырёхместное надувное каноэ, которое я купил для прогулок по Руж-Ривер. Присцилле нравилось даже на последнем месяце беременности испытывать моё терпение разными экстравагантными способами, — он вздохнул. — Так что нам просто повезло, что в той суматохе мы смогли быстро добраться до пристани. — Мы плыли почти сутки без остановки, — подхватил Чимин. — Гребли по очереди. Очень… необычный опыт, — он бросил быстрый взгляд на детей, но те были заняты своими разговорами, а потом обратился ко мне: — Юнги, давай принесём чайник и кружки. На кухне Чимин открыл баночку абрикосового джема под крекеры и попросил: — Достань, пожалуйста, мою любимую зелёную кружку. Невинная с виду просьба, но с ловушкой. Для этого мне нужно было пройти мимо Чимина, между столом и стенкой. Когда я шёл там боком, он выгнул спину и чуть отодвинулся назад. Мне пришлось протиснуться мимо него, скользнув нижней частью живота по его заду. На бумаге это получается довольно холодно. Но это был самый эротический момент в моей жизни, пережитый в одетом виде. Чимин ничего не сказал, только застенчиво мне улыбнулся и облизал джем с пальца. Сердце у меня переключило скорость и забилось рыбой на песке. Я с трудом представлял, как дожить до ночи… За чаем Эбигейл вкратце рассказала историю их группы; когда дело дошло до меня, я тоже не особо распространялся. Не сегодня и не при детях — такова была негласная договорённость. Иногда я думаю, что шок скажется ещё через несколько лет, а пока мы слишком заняты выживанием, чтобы сидеть и переживать свои потери. Так незаметно мы переключились на насущные темы: до ближайшего поселения было неблизко, однако и на соседних участках, где были не только уединённые коттеджи, но и небольшие огороды и сады, можно найти много полезного. Урожай картофеля оставался невыкопанным. Осенние яблоки нетронутыми висели на ветках. Бензин для генератора, дрова для печи, сено для животных — и многое, многое другое. Да, кстати, Ричард устроил нам, вновь прибывшим, мини экскурсию по хозяйственным постройкам; он не успел переоборудовать сарай полностью — и всё же хвала небесам, что среди нас есть человек, умеющий профессионально управляться с разным инструментом! — но в стойле из свежеструганных досок лениво жевала сено чёрно-пёстрая корова с большими влажными глазами и раздутыми круглыми боками: видимо, Чимину придётся скоро стать не только человеческим акушером. За домом на последней траве паслись пять овец. И Ричард был уверен, что мы обязательно найдём и коз, и кур, стоит только как следует поискать. Все мы сошлись в том, что выжившие будут отыскивать друг друга. Постепенно, но будем сбиваться — в стаи или сообщества, зависит от нас самих. Наконец все разошлись по комнатам. Дети уложены, милипоцелуйчики розданы, и мы с мужем остались один на один. …Чимин приглашал меня дотронуться до него. Он отвёл в сторону прядь отросших волос и наклонился ко мне, сидя боком. Когда глаза его глядели в мои, у меня по жилам шёл электрический ток. Я робко провёл пальцами по его щеке. Не мог себя остановить. Гладил его кожу, вниз по горлу, одним слитным движением. Он скользнул ко мне, приподняв обтянутые майкой бёдра. Поцелуй. Нежный. Как удар сладости. В губы, губами такими мягкими и тёплыми, и его мелкая дрожь передалась мне. Я вдыхал его, пахнувшего мылом, волосами и кожей. Ощущал его вкус. Мы крепко держали друг друга и целовались. Я опустил руки вдоль его выгнутой спины, туда, где футболка задралась над бёдрами, и начал ласкать его поясницу, зная, что он никогда не мог устоять против этого. Тихие стоны подсказывали мне, где именно я должен был прикасаться. Он был готов ко всему, горячо дышал мне в ухо. Слишком голодный, чтобы остановиться. Моё сердце забилось сильнее, позвоночник плавился — его рука начала гладить мой член. Боже мой, прости мне все богохульства, какие чарующие прикосновения! Меня будто осветило изнутри. (страница вырвана) Я вёл дневник все эти дни, чтобы не сойти с ума и не терять надежду. Чтобы… оставаться человеком? Мне нравится думать, что со временем, упорно трудясь, мы наладим свою жизнь. И жизнь наших детей, конечно. Я, оказывается, оптимист, как и Чимин, и действительно считаю, что большинство людей по природе своей хороши. Можете называть меня дураком, если хотите, но я так думаю. Поэтому… если мы будем держаться вместе и при условии, что людей осталось достаточно… Пожалуй, надежда есть. Больше писать особо нечего. По крайней мере сейчас. Если будете поблизости у ранчо Пака, заглядывайте, не стесняйтесь. Если вы, конечно, не держите камня за пазухой и не имеете нехороших мотивов. Иначе я буду разговаривать с вами не словами, так-то. Перед тем, как по обычаю всех авторов написать слово «конец», осталось сказать одно. Помните, кто вы. И тогда невозможное — пусть через боль, кровь и слёзы — станет возможным.