Невозможное

Жизнь можно пить из двух разных чашек: на одной написано «нет», на другой «да». Может быть, в этих чашках налито одно и то же, но вкус — совершенно разный.

«Год потопа», М. Этвуд

Дорога была ровной, километры отщёлкивались один за другим, ноги ныли, но самочувствие моё было хорошим. Как будто я открыл в себе новые источники энергии. Я задался вопросом, как после всего, что случилось, мир может оставаться таким прекрасным? Наступил конец света или нет, но вокруг было очень красиво. Справа растянулся, как гигантская елово-чешуйчатая змея, длинный горный хребет. Слева в траве проглядывали рельсы заброшенного железнодорожного полотна, а небо над всем этим было яркое и хрупкое, словно кобальтовое стекло. Я рассчитывал, что через пару часов мы достигнем Бобкейджена, небольшого поселения, и, возможно, найдём поблизости место для ночёвки. Естественно, жизнь внесла коррективы в мой план… В центре Бобкейджена лежал самолёт. Видимо, он рухнул в «тот самый день», при этом разнеся вдребезги всё в радиусе нескольких сотен метров. По обе стороны от глубокой выгоревшей борозды стояли закопченные после пожара остовы домов и чернели скелеты деревьев. В воздухе плавала вонь авиационного топлива, смешанная с запахом древесной гари. Обломки разлетелись на целый километр. Они валялись на дороге и на том, что осталось от зданий. Прямо на нашем пути лежал кожух одного из самолётных двигателей. Там я и увидел первое тело. Во всяком случае, я счёл это телом. Глядя на чёрный обугленный ком, я в точности понял значение не раз слышанной фразы «обгорел до неузнаваемости». Я спешился и вёл велосипед в руках, лавируя между обломками и поминутно наклоняясь к Лукасу удостовериться, что с ним порядок. Городок выгорел почти полностью, и пройти через него оказалось тем ещё испытанием. О ночлеге в Бобкейджене нечего было и думать. У самой окраины поселения Лукас попросил пить, так что нам пришлось остановиться. Мне хотелось подержать его на руках, почувствовать его маленькое тело, просто обнять, без повода. Пока он пил, сидя у меня на руках, я заметил ярко-жёлтую бабочку; она покружилась вокруг нас и села на прогоревший остов автомобиля. — Смотри, Лукас, какая красавица, — с восторженным шёпотом я указал малышу на лимонницу, и мы осторожно приблизились к ней. Лукас протянул ручку, бабочка вспорхнула и полетела дальше, а он рассмеялся восторженным смехом ребёнка, которому купили розовую сахарную вату на окружной ярмарке. Сзади у меня за спиной раздался протяжный скрип, потом короткое «крак!», и я повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как наш велосипед погребло под рухнувшей стеной. Да, я сам его туда поставил, вместо того, чтобы воспользоваться подножкой. И вместо того, чтобы подумать о том, что не стоит приближаться к остовам зданий, даже если они кажутся безопасными… Надо было — тщетные слова. О том, чего не было. Слова из параллельного мира. Из другого измерения. Я тихо выругался себе под нос — теперь о скорости можно забыть. К тому же, мы лишились почти всех запасов еды и воды. Как жаль, что сожалениями невозможно никого накормить, чёрт побери! Я вздохнул, подтянул рюкзак, устроил Лукаса на левом бедре и пошёл вперёд. Пешком. Я был зол. Расстроен. Напуган. Как воздушный шар, накачанный эмоциями почти до точки разрыва. Единственное, чего мне хотелось — залезть на вершину горы и заорать так, чтобы небо обрушилось и погребло меня под собой. Шоссе уходило к горизонту прямой линией, и мне предстояло проверить пределы своей выносливости. Заодно я должен был придумать, где мы будем спать и что будем есть. В запасе у меня было часа четыре максимум, пока Лукас не проголодается основательно. Если бы меня мучило что-то одно — это было бы, как в плохом романе: «одна мысль не давала ему покоя». Так бывает и во сне — одна мысль. А в настоящей жизни — наваливаются сразу тридцать три повода для переживаний. Может, оно и к лучшему, это незнание того, с чем мне не справиться? Не знаю, чем я руководствовался, свернув на дорогу, уводящую в лес. Надеждой найти относительно уединённое жилище? Вообще-то надежда — не самый хороший советчик в постапокалиптическом мире, но к этому времени мне уже казалось, что каждая мышца в теле умоляет об отдыхе, и соображал я не вполне ясно. Из последних сил я поднялся на холм и осмотрелся. Дорога уходила направо, вниз, где текла река. Вдоль берега расположился городок, с такого расстояния казавшийся игрушечным: выкрашенные в яркие цвета дома, железная дорога и кирпичное здание городской ратуши на северной окраине. А слева, в небольшой долине, я заметил дом — недалеко от шоссе, но из-за особенностей рельефа оттуда его ни за что не увидеть. Наверное, это и определило мой выбор. Через полчаса мы стояли перед домом — крытая веранда, на которой были сложены дрова, шла вдоль всей стены. На залитой смолой крыше хозяева установили солнечные батареи, а в центре крыши торчала круглая труба. В тёмных окнах второго этажа отражалось оранжевое солнце. Деревянные ступеньки крыльца скрипнули под нашим весом, и я прижался носом к стеклу двери, пытаясь рассмотреть, что внутри. Там царила темнота, хотя я и различил какую-то мебель и высокие потолки. И никакого движения. Попытавшись открыть дверь, я обнаружил, что она заперта. Что ж, даже если этому месту удалось избежать «песочных» разрушений, мне пришлось причинить некоторый ущерб. В декоративном садике я нашёл кусок известняка размером с кулак и разбил окно на первом этаже. Получилось не очень аккуратно — вандализм тоже требует квалификации, между прочим! — но мы всё-таки залезли в дом. Это было проникновение со взломом, однако я даже тени вины не чувствовал. Цивилизованная часть Мин Юнги усыхала быстро. Помещение было просторным: на второй этаж вела спиральная лестница, возле неё — камин; на кухне вдоль задней застеклённой стены, выходившей на осиновую рощу, шёл гранитный стол с глубокой раковиной. В доме царил лёгкий затхлый запах запустения; вовсе не значительное неудобство для такого прекрасного места. В буфете нас ждал сюрприз — россыпь отменно-изысканных консервов: паштет с грибами, сердцевинки артишоков, копчёная лососина в дольках, фазан в винном соусе. И это не считая хлопьев, печенья, кофе — кофе! — и прочих мелочей, которые сейчас казались манной небесной. От всего этого великолепия у меня открылось второе дыхание, так что я живо натаскал воды из колодца во дворе, и мы с Лукасом помылись в роскошной каменной ванне. Это было непередаваемое ощущение! И благослови, Боже, создателей солнечных батарей! А потом мы ужинали горячей овсяной кашей с сахаром и смотрели, как небо темнеет из ультрамарина в индиго. Благослови Господь тех, кто давал название краскам: розовый лепесток, маренго, умбра и тому подобное. Утешительно помнить, что хомо сапиенс так изобретательно обращался с языком. И не только с языком. Виртуозен, куда ни плюнь! Я рассчитывал выдвинуться на следующий день после завтрака, но одного взгляда в окно оказалось достаточно, чтобы расстаться с этим намерением. По небу стремительно проносились тучи, и первые капли забарабанили по стёклам. В итоге мы застряли в этом доме на два дня. Лукас был доволен: я отдал ему извлечённого из рюкзака бурундука, а ещё в его распоряжении был набор кастрюль, ложки, расписные декоративные тарелки и всякая другая дорогая дребедень, к которой детей обычно не подпускают на пушечный выстрел. Неожиданно у меня появилось свободное время — понятие почти забытое — и я провёл его с пользой. В подвале я нашёл тележку для садового инвентаря, довольно вместительную и на четырёх колёсах. После некоторых усовершенствований из неё вышла вполне сносная коляска для Лукаса, в которой нашлось место и для части вещей. Пока я смазывал оси, на несколько мгновений вдруг задумался: а каково могла бы быть зима в этом доме для нас двоих? И при всех кажущихся плюсах я знал, что на пути к Чимину остановить меня может только собственная смерть. У меня было время для всяких воспоминаний. И непонятно, что хуже: прошлое, куда не вернёшься, или настоящее, которое уничтожит, если вглядеться слишком пристально. Я вспомнил, как в последний раз разговаривал с мамой Чимина по телефону. Это было всего лишь неделю назад, в воскресенье утром, накануне операции. Она волновалась по поводу моего аппендицита, а я сидел на заднем крыльце нашего дома, смотрел, как оросительная система поливает цветы, и пил кофе. Заверив её, что всё под контролем нашего обожаемого Чимина, я спросил, как дела у отца. Она передала трубку ему, и мы с ним, как две кумушки, обсудили предстоящие выборы, фильм, который оба видели, и финальную серию бейсбольного чемпионата. Перед тем, как нажать отбой, я сказал: «Позвоним на следующих выходных, папа». А он ответил: «Хорошо. Береги себя, сынок. И Чимина с мальчиками». Он всегда так заканчивал разговор. Родители Чимина любили меня так, как не получилось у моих биологических отца с матерью. Они считали, что их сыну повезло, а тот отвечал своей излюбленной фразой: «Самые удачные браки основываются на уверенности обоих партнёров, что каждому из них повезло». Мне было бы исключительно трудно выжить в одиночку, я уверен. И это не про еду и физический холод… Половина победы — это любить кого-то и знать, что тебя тоже кто-то любит. И пусть все романтические фильмы лгали, заставляя верить в счастливые развязки в последний момент, в бегущего мужчину с усталой счастливой улыбкой, который кинется в объятия и прижмётся тёплыми дрожащими губами к дрожащим холодным — я позволил себе воображать, если уж получил одно чудо, почему бы не получить два? Я выжил, и вполне успешно прошёл больше половины пути, осталось не так много… А ещё у меня был Лукас. Может, мужчины так стесняются объяснять свои чувства к детям, потому что им сложно подобрать верные слова? Но я никогда не стеснялся показывать мою любовь к Элу и Томми и поступками, и словами, и теперь, когда у меня появился третий сын, мне хотелось так же обнимать его, жалеть, беречь, говорить слова любви, которых он пока не понимает — но я-то понимаю! И пусть я не мог объяснить ему загадочный механизм чуда, которое происходит, когда в твоём сердце появляется новый житель, зато я мог удобнее устроить его на подушках, чмокнуть в носик и поменять подгузник. Возможно, в других обстоятельствах я бы не был столь быстр и категоричен в своей уверенности, но в этих — утверждаю совершенно точно: я люблю Лукаса, а Лукас любит меня. И никакой апокалипсис не способен сломать, разбить или уничтожить эту любовь. Поскольку мы остались без велосипеда, я подкорректировал маршрут с помощью всё того же верного старого атласа. Самым лучшим будет отправиться из Бобкейджена к Бёрнт-Ривер, в район Рэнкин-Бридж — это километров двадцать просёлочными дорогами; оттуда двигаться вдоль реки вниз — ещё двадцать пять километров. При этом не исключено, что мы сможем найти лодку. Эх, стремление мечтать в человеке неистребимо! И я так рвался в путь, что готов был бы бросить рюкзак и побежать. Если бы не Лукас. Так что мы чинно стартовали ближе к полудню третьего дня, когда земля чуть подсохла. Тёмно-зелёные горы маячили вдалеке. Облака, казалось, таяли на сковороде прекрасного голубого неба. И несмотря на то, что передвижение с тележкой существенно отличалось по лёгкости и скорости от езды на велосипеде, уходили мы в приподнятом настроении. Лукас то занимался игрушками, то заинтересованно крутил головой по сторонам, иногда радостно вскрикивая и тыча пальчиком во что-то достойное, по его разумению, нашего внимания. Мне же было не до окружающих красот: я старательно приближал нас к цели, и ещё до заката мы вышли к Бёрнт-Ривер. От реки тянуло влагой и прохладой, зато было тихо и… мирно. Я только успел взять Лукаса на руки, как из зарослей орешника появился мужчина и навёл на меня пистолет. Из-за его спины вышла женщина, а в кустарнике можно было различить ещё три фигурки, предположительно детские. Наверное, если бы его привели в порядок, он мог бы выглядеть элегантным голубоглазым блондином в середине четвёртого десятка. Но сейчас в меня целился замученный отец семейства преклонных лет. Он нервно поправил очки в тонкой золотой оправе. Отдать ему должное, мужчина старался защитить свой маленький прайд, как умел, хотя сам был до усрачки напуган. Что ж, мир стоит не на героических китах-исполинах, а на сереньких мышках. Женщина — наверняка его жена — внимательно смотрела на меня. По теперешним стандартам её можно было назвать вполне упитанной. Коротко стриженные каштановые волосы были заправлены за уши, и её лицо сперва показалось мне умным и бесстрашным, но не очень красивым. У рта и глаз залегли морщинки. Было видно, что ей пришлось немало пережить. Как и всем нам. Напряжение было невероятным. Я видел, как дрожит рука мужчины, но мы не могли стоять так вечно. Наконец женщина, словно придя к какому-то внутреннему заключению, тихо обратилась к мужчине: — Стивен, убери пистолет. Они не опасны. Тот дёрнул уголком рта и, не опуская оружия, произнёс тонким высоким голосом: — Откуда ты знаешь? Сколько раз я говорил вам, что глупость — самое дорогое, что есть на свете. Слишком многим приходится за неё платить! — У него ребёнок на руках. Стивен, ты хочешь жить в мире, где мы будем убивать невинных людей просто на всякий случай? — мягко спросила женщина. — Я не хочу. Даже ради тебя и детей. Есть вещи хуже, чем смерть, и для меня это одна из таких вещей. Она осторожно опустила его руку с пистолетом и повернулась ко мне. — Всё в порядке. Мы не причиним вам вреда. У нас тоже есть дети. Мы ищем место, где можно переправиться через реку. Так мы познакомились со Стивеном и его семьёй. Когда мы обменялись осторожными рукопожатиями, я обратил внимание, какие у Стивена незаурядные руки, с длинными, наверняка чувствительными пальцами. Неужели музыкант? Впрочем, какое это имело значение? Его жену звали Эбигейл, и когда она улыбнулась, мне тотчас захотелось забрать обратно свои слова про её некрасивость. Дочери-погодки, Кристина и Элисон, стеснялись, что свойственно любому тринадцатилетнему подростку, но улыбки у них совершенно точно были мамины. Семилетний Джейден старался держаться независимо и серьёзно, но взгляд его то и дело возвращался к Лукасу, и уголки его губ подрагивали в попытках сдержать умиление. В конце концов он сдался — ну кто может устоять перед демонстрацией четырёх крошечных молочных зубиков? — и спросил разрешения потрогать маленькие пальчики Лукаса. Мы вышли к их лагерю — три одноместные палатки, небольшой костёр — на прибрежной поляне, где хозяйничала Сара, младшая сестра Эбигейл. — Эби, ужин готов, — она приветливо помахала рукой, не выказав удивления при виде пополнения в их сообществе, словно это было обыденным делом. — Джон мне помог, — она кивнула в сторону мужчины, который сидел в отдалении и смотрел на реку ничего не выражающим взглядом. Нас он словно не заметил. — Джон из Сиднея, — тихо сказал мне Стивен. — Все мы думали, что время у нас есть. Теперь больше нельзя отправить сообщения в мессенджере. Словно в подтверждение этой горькой истины Джон вынул из кармана мобильник. Неизвестно, когда умерла батарейка, однако он всё равно нажал кнопку включения. Естественно, ничего не произошло. Он потыкал пальцем в экран и поднёс телефон к уху: — Привет, любимая. Я нахожусь на Бёрнт-Ривер, в паре километров от Рэнкин-Бридж. Здесь красиво. И тихо. Я смотрю на загорающиеся звёзды. Надеюсь, с тобой и детьми всё в порядке, — где-то на середине реки из воды выпрыгнула крупная рыба. — Помнишь, мы были там вместе десять лет назад? У меня остались прекрасные воспоминания об этом месте и о тебе, — он судорожно вздохнул. — Не знаю, как найти тебя, любимая. Пожалуйста, сохраняй осторожность и принимай разумные решения. Круги на воде дошли до берега, и тогда Джон поднялся, убрал мобильник в карман и подошёл к нам. — Прошу простить мне маленькую слабость, — он застенчиво и виновато улыбнулся, протянув мне руку. — Большую часть времени я справляюсь, но иногда ухожу в себя таким вот способом. — Очень вас понимаю, — я с энтузиазмом ответил на рукопожатие. Возможно, я слегка покривил душой, потому что понять до конца не мог: у меня была надежда, а ему предстояло жить с этими ранами, повреждёнными оболочками, разодранными о Великое Безразличие Вселенной. Вселенная — большая акулья пасть; бесконечные ряды острых зубов. Мы поужинали вкуснейшим овощным рагу, к которому я предложил консервированной крольчатины из наших скромных припасов. Дети получили по паре крекеров Дэйр, уселись кружочком на расстеленном пледе и принялись развлекать Лукаса. — Как хорошо, что у нас есть печенье, — Сара вздохнула, глядя на детей. — Так хочется дать им больше… — Скоро у нас не будет и этого, — горько заметил Стивен. Как я выяснил за пару часов в новом обществе, он был преподавателем социологии. И, видимо, поговорить любил. — Мы далеко не скауты, играющие в индейцев. После катастрофы события могут развиваться по одному из двух сценариев. Либо все сотрудничают — и люди спасаются, либо всё упирается в межплеменную вражду и недоверие — и люди гибнут. — Стиви оседлал любимого конька, — шепнула мне Сара. — Я всё слышу, между прочим, — буркнул тот, но совершенно без обиды. — Окружающая мерзость — уже плохо, но мерзость у человека внутри — вот что по-настоящему страшно. Юнги, ты согласен? Я покачал головой. — Жизнь большую часть времени не удовлетворяет большинство людей. Мир явно не был создан для того, чтобы нас удовлетворять. Но это вовсе не причина, чтобы пытаться его разрушить и похоронить всех под его обломками. — Уныния и пессимизма и до кометы было достаточно, потому что это был дух нашего времени, — хмыкнул Стивен. — Который, к слову, хорошо продавался. Человек всегда любил страшилки, и ему было необходимо регулярно повышать градус страха, чтобы пробить толстокожую броню и вывести на эмоции, а читать и смотреть на простую гибель мира ему было неинтересно. Ему хотелось взрывного антуража и яростных эмоций. И вот мы получили самую ядрёную страшилку за всю историю человечества, и что же? А то, что мы совершенно не понимаем, что с этим делать, кроме как вцепиться в глотки друг другу. — Люди обращаются к насилию, когда не способны придумать ничего лучше, — вступила Эбигейл. — Насилие привлекает своей простотой, прямотой, и эта возможность остаётся всегда. Через какое-то время человек не то что переходит границы, а забывает, что они вообще когда-то были. Он берёт всё, чего бы это не стоило. Дерьмово, конечно, что приходится рассуждать подобным образом, но как ещё рассуждать в подобных обстоятельствах? — И всё-таки я отказываюсь верить, что принцип «человек человеку — волк» должен быть принят за аксиому даже и теперь, — упрямо возразил я. Другую посетившую меня мысль — ага, трепыхаюсь в знак протеста, пока где-то за спиной остывает труп, возможно, первый из предстоящих в моей новой жизни, — озвучивать я не стал. — Человек подвергается теперь куда более мощным стрессам и оказывается способным на дикие, жестокие поступки. Но это не значит, что мы на самом деле стали хуже, — Эбигейл покачала головой. — С невыносимыми нагрузками каждый справляется по-своему. Одни становятся злыми, другие грустят. Полагаю, всё это — утрата маски. Рушится тщательно выстроенный фасад, и наружу выходит то, что за ним скрывалось. — Голод и безнаказанность — мощные реорганизаторы совести, — Стивен приобнял Эбигейл и тяжело вздохнул. — Как же не хочется, чтобы наши дети жили в аду! Слова вырвались у меня прежде, чем я успел подумать: — Ад — это отсутствие людей, по которым ужасно скучаешь. Я виновато посмотрел на Джона, но он лишь печально улыбнулся. — И на камнях растут деревья. Возможно, когда-нибудь и на моих камнях прорастёт какой-никакой чахлый кустик. — Так, предлагаю подумать, как мы разместимся на ночь, — прервала нас Сара. — Дети уже клюют носом, да и мы устали. Остальное обсудим завтра. Лёжа в тесноте палатки с Лукасом под боком и слушая его тихое дыхание, я подумал: может ли ответить социолог на вопрос, как быстро образуются сообщества в постапокалиптические времена? Скатимся ли мы к родоплеменной системе в итоге? Будем ли воевать дубинками и камнями? С моей точки зрения, союзы, заключённые на, так сказать, свежих руинах цивилизации, будут самыми прочными. Тяготы и лишения, пройденные сообща, скрепляют людей узами, которые невозможно воссоздать в иных условиях. Благодаря им люди открывают в себе и в других скрытые качества, и это знание остаётся с ними на всю жизнь. Почему Эбигейл сделала выбор в мою пользу? Только ли из-за Лукаса? Или она прочла в моих глаза то же, что я прочёл в её? «Мы с тобой одной крови, ты и я»… Мне вспомнился страх. Но как-то приглушённо, словно это было сто лет назад. Я снова был частицей человечества. И мир стал почти нормальным. И я тоже.