Домой

Одиннадцать утра — оптимальное время для того, чтобы проснуться и начать новый день. По крайней мере, точно уж по мнению Славы, которому не нужно просыпаться в шесть утра, чтобы успеть сходить в душ, позавтракать и доехать до работы на переполненном автобусе. Слава может себе позволить провести день так, как хочет. И не только этот, — практически каждый. Так бывает, когда по кайфу начинаешь заниматься творчеством, а потом взлетаешь так, что в основном можешь позволить планировать свой день самостоятельно и не зависеть ни от чего. Одиннадцать утра — оптимальное время для того, чтобы проснуться. И именно одиннадцать часов шестнадцать минут высвечивается на телефоне, когда он тычет на кнопку спросонья, чтобы посмотреть время. Телефон ложится обратно на тумбочку, а он, слегка шурша одеялом, переворачивается на другую сторону, — сперва поворачивает голову, чтобы убедиться, что ещё один поселенец кровати, почти полностью скрывшись под одеялом, лежит рядом. А потом и всем телом поворачивается к родной спине. Мирон не был любителем спать до одиннадцати. Впрочем, это далеко не единственное, в чём они различались, но одно из того, в чём Слава перетащил его на свою совиную сторону. Волосы непослушно лезут на лоб, пока он двигается ближе и сгребает его своей длиннющей огромной лапищей под одеялом в полуобъятия. Через пару секунд до него доносится отчётливый шумный вдох, а там и сонное шевеление не заставляет себя долго ждать. Слава расплывается в улыбке, прижимаясь к тёплому телу под одеялом, пока это тело не разворачивается к нему, переваливаясь с бока на спину. — Сколько времени? — тихим, всё ещё сонным голосом спрашивает Мирон, немного хмурясь и закидывая руку на подушку. — Дохуя минут двенадцатого. Всё боишься пропустить, когда карета в тыкву превратится? — Слава облокачивается о локоток, уперевшись в кровать, и разглядывает Мирона, который всё пытается продрать глаза. — Скорее когда принц в крысу. Или там не так было? — теперь уже лукаво улыбается Мирон, раскрыв один глаз, которым глядит на Славу. Реакция не заставляет себя долго ждать. Тонкие пальцы Машнова слишком ловко пробираются к чужому боку под одеялом и тычут подобием щекотки. Мирон дёргается, сопровождая многозначительным: — Ай, — и хмурится тут же вновь, выставляя вперёд ладонь, чтобы остановить Славу жестом. — Тихо. Шея. Блять, — сдавленно хрипит он, поворачивая голову в сторону и прикладывая ладонь к шее. — Опять хуёво спал? Подушку уже надо купить специальную. — Да я всё забываю, — он легонько мнёт свою шею и уже полностью раскрывает глаза и устремляет свой взгляд на Славу. На Славу, который через несколько мгновений опускается, чтобы мягко поцеловать, пару раз клюнув в пухлые губы, которые по-утреннему лениво, но с мягкой охотой ему отвечают. — Доброе утро, — шепчет ему Слава. — Доброе. Пожалеешь сегодня мученика? — и когда Слава вопросительно поднимает брови, продолжает. — Так шея болит, Слав. Вот бы кто завтрак сделал. На что в ответ получает закономерное закатывание глаз. — Ты манипулируешь и нарушаешь давно проверенную систему. — Камень-ножницы-бумага — это не система. — Зато сколько проблем решило! И в других семьях решило бы. Прикинь, вот младенец ночью орать начинает, родители просыпаются и решают на камень-ножницы, кто пойдёт успокаивать. И никаких обидок. Со стороны Мирона слышится тяжёлый, — и правда мученический, — вздох, после чего он-таки поднимает кулачок и выставляет его, чтобы по-взрослому решить, кто из них двоих пойдёт делать завтрак. Слава же в свою очередь своим только легонько тычет по Мироновскому, отбивая, и поднимается с кровати, вставая на ноги, чтобы пойти сделать завтрак. — Зато повыёбываться — святое дело, — подкалывает Мирон, посильнее натягивая одеяло на себя. — Иди нахуй, — прилетает от Славы, который всё же зависает, присев у изножья кровати, чтобы погладить котика Филю, который, по всей видимости, проснулся следом за ними. За хозяевами. С другой же стороны кровати слышится мычание человека, который будто и не планирует вставать в ближайший час. Одиннадцать утра — оптимальное время для того, чтобы проснуться, покидаться ворчанием с любимым человеком, погладить лучшего в мире кота и приготовить завтрак на двоих, предварительно насыпав корма в миску. Слава иногда ловит себя на мысли, — и такой жизнью он живёт. И дело совсем не в том, что ему не нужно просыпаться в шесть утра. Зевая, он делает яичницу с покрошенными в неё сосисками, в микроволновке — бутерброды с сыром, Мирону наливает горячий кофе, привычно приготовленный в турке, а себе же заваривает пакетик чая, пока Филя аппетитно уплетает свой корм из миски. Поначалу было странно признаваться себе в том, что именно такую, — обычную, — жизнь он и хотел. Без беготни, попыток в достигаторство, сумасбродности и прочего. Элементы чудачеств всё равно остаются, без них никуда, особенно — с Мироном, у которого шило в заднице, любовь к спонтанности и с которым у Славы мэтч на детскую непосредственность. Поэтому скуке в любом случае нет места в этой квартире. Да и за её пределами, собственно, тоже. Он ставит тарелки на поднос, туда же загружает, кружки и салфетки, после чего вместе с этим добром отправляется в комнату, уже там глядя на скукожевшегося под одеялом червяка, которого обязательно сгрёб бы в охапку, чтобы защекотать, если бы не помнил про его боли в шее. Вместо этого он ставит на тумбочку рядом с Мироном поднос, тащится к шкафчику неподалёку и вытаскивает оттуда мазь, которая в такие моменты хотя бы ослабляла ноющую боль. Мирон же тем временем успевает приподняться и сесть на кровати, прихватывая спадающее одеяло, которое оголяет чёрную майку и голые плечи. — Ты долго, чаевых сегодня не жди. Мирон тянется к кофе, обхватывая ручку кружки с принтом сонного кота, — Слава шутил, что это — точь-в-точь Мирон, — и пытается сделать осторожный глоток. — Почему-то к другим официантам таких претензий на моей памяти не было предъявлено, — он садится на кровать позади Мирона, раскручивая крышечку мази. — От других официантов не зависит скорость приготовления блюда, — парирует Мирон, даже не оборачиваясь, чтобы посмотреть, что Слава делает. Он и так знает. Тем не менее, всё-таки дёргается и слегка шипит, стоит только Машнову прикоснуться к его шее. — Больно? — Холодно. Мирон ведёт плечом, но остаётся сидеть смирно, пока длинные пальцы ловко втирают мазь в его кожу, предусмотрительно обходя родинку. Слава знает, — если у Мирона болит с утра шея, то пройдёт несколько часов, прежде чем боль утихнет, поэтому сразу купировать и хотя бы немного обезболить мазью, которую он сам и купил, — лучшее решение. Закончив, он быстро касается губами чужого плеча, кидает мазь на тумбочку рядом и через Мирона тянется за салфетками на подносе. — Ты сегодня на съёмки клипа? — Фёдоров тянет поднос на кровать и ставит его поверх одеяла рядом, чтобы было удобнее. — Всё-то ты помнишь. — Надеюсь, что и ты помнишь, что должен вернуться сегодня до семи вечера. — Да-а, конечно помню, — протягивает Слава так нарочито неуверенно, будто не помнит. Но исправляется, как только видит взгляд этих темных глаз, которые способны за мгновения сказать всё, что Мирон о нём думает. — Да помню я, помню, расслабься. Идём к твоему другу… куда-то там на концерт. — В клуб. — В клуб. Точно, — Слава улыбается, подтягивая к себе кружку с чаем. Со стороны Мирона на кровать прыгает Филя, и тот сразу же закидывает ладонь ему на спинку, чтобы погладить уже давно привыкшего к нему кота. Филя мгновенно мурлыкать в ответ начинает, разваливаясь рядом с Мироновским бедром. — Мы после съёмок посидим ещё где-нибудь, наверное. — Только успей, — Мирон вилкой отламывает кусочек яичницы и отправляет его в рот. Слава обещает успеть. Через час он начинает собираться. Категорически забывает про то, что стоило раньше приготовить определённую одежду для клипа, поэтому носится по комнате, отыскивая то, что необходимо, не без помощи Мирона. Иногда ему кажется, что человек, который к нему фактически перебрался, пусть это и не было обговорено словами, — как рабочая неделька 6/1 в пользу не собственной берлоги, а Славиной, — ориентируется у него в квартире лучше, чем он сам. Одно из немногого, что у Славы в любой момент отскочило бы от зубов, — местонахождение кольца, подаренное Мироном ещё несколько месяцев назад. На кольце была выгравирована на иврите знаменитая фраза царя Соломона, которую Слава как-то ещё в период их дружбы озвучил. Всё пройдёт. Пройдёт и это. Неоднократно эта фраза была произнесена не только Славой, но и Мироном впоследствии, как напоминание. Самое главное напоминание во все тяжёлые моменты. Именно это кольцо Слава натягивает на палец в процессе сборов, потому что без кольца он теперь фактически никуда. В конце концов, пока он собирается, Мирону приходится даже пойти на космические жертвы, достав утюг, чтобы разгладить совсем уж неприглядную в таком виде рубашку. — Что бы я без тебя делал, моя длинноносая жёнушка, — Слава забирает поглаженную рубашку под грозный взгляд Мирона, который хватает в руку горячий утюг, многозначительно глядя на Славину голую пока что грудь. Машнов же в свою очередь только воздушный поцелуй в ответ на это отправляет и ускакивает в ванну вместе с расчёской и рубашкой. Вскоре приготовления заканчиваются, и Слава уже стоит в коридоре, готовясь накидывать куртку, но сперва — присаживается на корточки, приподнимает Филю под передние лапки, несколько раз чмокает в лобик и щечки, обещая вернуться и по стандарту приговаривая, что он в этом доме теперь за старшего. Длинноносая жёнушка, привалившись плечом к стене и скрестив руки на груди, улыбается, глядя на то, что происходит в паре метрах. Улыбается как-то по-особенному нежно, как всегда улыбается, когда Филя приходит к нему поласкаться на ручках, или когда Слава, прикусывая губу, сосредоточенно занимается каким-то делом, связанным с мелкой моторикой. Мирон определённо тоже рад тому, что ему не нужно просыпаться в шесть утра. — Как шея? — Слава поднимается на ноги и, зыркнув на Мирона, тянется к куртке. — Порядок. Лучше. Когда куртка оказывается накинута, рюкзак — на плечах, а телефон в кармане, Мирон-таки заменяет Филю и подходит ближе, останавливая Славу, который тянется, чтобы поцеловать, тычком в грудь. Вместо поцелуя Мирон опускает руки к краю чужой куртки, цепляется за молнию и тянет собачку вверх, не обращая внимания на тяжёлый вздох и сопровождаемый улыбкой взгляд ты серьёзно, блять? — Длинноносая жёнушка нарекает не ходить распахнутым. Вопросы? — говорит Мирон, застегнув куртку практически до горла. — Никаких, — отвечает Слава, кладёт руку на его поясницу и теперь беспрепятственно тянет его на себя, чтобы поцеловать. Нежно, но уверенно, так, что у Мирона нет ни шанса не поцеловать в ответ. — Не забудь выпить таблетки. — Всегда удивляюсь, как ты помнишь о них лучше меня, — улыбается Мирон. На улице Слава расстёгиваться не спешит не только потому, что Мирон застегнул его не для этого, но и потому что на улице его действительно встречает холодный ветер, который цепляет за щёки и из-за которого Слава спешит вызвать такси. В голове укрепилось предвкушение привычного хорошего дня с друзьями за съёмками клипа, но стоя у дороги и листая телефон, странное волнение под желудком заставляет его, нахмурившись, отвести взгляд себе под ноги, — и едва ли он это короткое чувство смог бы объяснить. Похоже на подсознательное неуютное ощущение от страха, что забыл что-то дома, когда выехал на какое-то важное мероприятие. Он поворачивается в сторону, мысленно пытается сообразить, что не так, щурится, то ли пытаясь что-то высмотреть, то ли просто своим собственным мыслям, но в итоге такси подъезжает, а он отмахивается от неподкреплённого ничем ощущения тревоги и лезет внутрь машины. Потому что всё надуманное — в порядке бреда от неожиданно чем-то воспалённого сознания. Спустя какое-то время время Слава приезжает в помещение, арендованное для съёмок, где собирается команда, готовая подключиться на любую его идею и погрязнуть в любом интересном движе, даже если он предполагает не спать всю ночь. Примерно через час подруливает Замай, — аккурат к окончанию всех приготовлений, после чего уже начинается сам процесс. Вернее, продолжается, поскольку часть материала уже была отснята ранее. Замай непосредственно участвует в клипе, но во главе руководства происходящим уже по привычке стоит Слава. В голове сложена определённая картинка, которая, — конечно же, по согласованию с лучшим другом, — должна быть в клипе. Потому что Слава так видит. Слава иногда видит странно, этого не избежать, Слава в принципе не из самых нормальных людей, но его удовлетворяет, удовлетворяет его близких, почти удовлетворяет команду и худо-бедно удовлетворяет слушателей. Тут фраза «чем бы дитя ни тешилось» подходит как никогда кстати. На площадке не хватает лишь Светло, который не смог сегодня подъехать и который, хоть и в клипе не участвует, но в прошлый раз за компанию довольно весело ошивался где-то рядом. Мирон же окончательно не вылетает из головы во время съёмки клипа. Поэтому в перерывах между дублями в личные сообщения улетают фотографии кадров и аппаратуры, селфи, фотография голубя и даже мем, найденный на просторах интернета во время перекуса. Это было не сказать, что традицией, но будто очередным безмолвным, ненавязчивым (иногда навязчивым) напоминанием, — я помню, и я думаю о тебе. Спустя уже приличный срок это всё ещё действительно так, и это было взаимно. Потому что в ответ прилетают фотографии Фили, упаковки съеденного сырка, чтобы подразнить, снимок смешной шапки на витрине магазина и даже фотография пальца вверх на фоне таблеток, когда Слава спрашивает, выпил ли их Мирон. В какой-то момент он ловит себя на мысли, что происходящее вокруг, суета — неплохо так отвлекают и заставляют не думать. На вопросы, от чего и о чём, он себе так и не ответил, лишь несколько раз выпадая из происходящего из-за этого, — чувства, которое преследует его от самого дома, подобно жуткому сталкеру. Игнорировать он это продолжает потому, что параноиком ощущать себя хочется не очень. Поэтому, когда необходимая часть материала оказывается отснята, Слава вместе с Замаем заваливается в какой-то ближайший захолустный бар не алкоголя ради, а просто чтобы посидеть и поболтать, перетереть за жизнь, пусть даже в последний раз они виделись на прошлой неделе и засиделись допоздна за разговорами с Ваней Светло у Андрея в квартире. На этот раз Слава про время не забывает. Поглядывает на часы на телефоне, — те уже подходят к шести, и остаётся не так много до момента, как надо будет ехать домой. Это не расстраивает, не огорчает, сейчас кажется, что в его жизни наконец наступила гармония. Что он не просто сидит неделями в квартире, но и занимается любимым делом, встречается с друзьями, а после — охотно возвращается домой к любимому человеку и любимому коту. Слава чувствует себя счастливчиком хотя бы из-за того, что он не из тех, кто перед приходом домой наворачивает на машине круги по округе от нежелания оказаться там, где не хочется. — Куда пойдёте-то сегодня? — Да на концерт к его другу. — Мда-а, братишка, ловко тебя к рукам прибрали, всё не могу перестать удивляться. — Всё-таки думаешь, что он меня, а не я его? — Главное, он заставляет тебя думать, что ты. У Славы вырывается тихий смешок, пока пальцы инстинктивно тянутся к кольцу, которое он покручивает, опуская глаза к бокалу безалкогольного коктейля. — Расслабься, старик, я сам не лучше. Могу с уверенностью сказать, что это меня прибрали к рукам. Настолько, что даже… подумываю делать предложение. Слава тут же поднимает глаза и замирает взглядом на лице друга. Замай такими вещами обычно не шутит, — и для него есть что-то святое в лице «семьи», — но Слава будто всё равно пытается за эти мгновения понять, серьёзно ли он об этом говорит. А после роняет удивлённо: — Серьёзно? — Да, — жмёт он плечами так, будто это — нечто обыденное, и он не впервые всерьёз обдумывает на ком-то жениться. — И так затянул уже. Да и хочется уже, Славян. И ничего удивительного Андрей вроде как не говорит, но Слава чувствует странный диссонанс, когда в голове мелькает мысль о том, как меняется жизнь, меняются цели, меняются взгляды и приходят на смену те, о которых раньше думал в основном в негативном ключе. Возможно, похожий диссонанс чувствовал Замай, когда Слава рассказал ему о Мироне. Но тому, что Слава счастлив, Замай был рад. А сейчас рад и сам Слава. Он берёт в руку свой безалкогольный коктейль и приподнимает, протягивая вперёд. — Поздравляю, брат. — Да не с чем ещё, — Замай берёт стакан с пивом и тычет им в чужой бокал, чокаясь. — Но чтобы ты знал, поздравлять с таким событием напитком без единого градуса алкоголя — дурной тон. — Не с чем же ещё, — усмехается Слава, возвращая ему его фразу, и делает несколько глотков. Алкоголь он не брал в рот достаточно давно, да и, к счастью, пока не тянет. Ещё одна негативная часть жизни, которая осталась в прошлом. В пять минут седьмого они выходят из бара, оказываясь в переулке между двух зданий. На улице уже стемнело, Слава морщится от прохладного ветра, который колышет достаточно длинные волосы, и шагает за Андреем, застёгивая по дороге куртку, — длинноносая жёнушка нарекает не ходить распахнутым. Замай же вызывает себе такси, выйдя на ближайшую дорожку у ближайшего дома. Не торопясь, Слава прощается с ним, — по собственным расчётам более чем успевает домой к семи вечера, так что через несколько минут провожает взглядом машину и лезет в телефон, чтобы вызвать машину и себе. Пальцы, вынутые из кармана куртки, начинают замерзать мгновенно, мороз кусает кожу лица, а вокруг царит тишина, нарушаемая шумом машин на дороге за домом. Но это — тишина снаружи, в голове же парад мыслей помимо какого-то странного неуютного чувства. Примерно такое же у него возникло в начале дня, около дома, но объяснение этому он так и не смог найти. Не может и сейчас, предпочитая отмахнуться, но тем не менее поторопиться с заказом такси. Он прокладывает путь до дома в приложении, пока до него не доносится чье-то: — Эй, — со стороны спины. И уже в этот момент, за одно лишь только мгновение, ещё ничего не поняв, Слава осознаёт, что ничем хорошим это не обернётся. Когда Слава поворачивается обратно в сторону переулка, он чувствует себя практически уверенным в том, что то, что будет дальше происходить, будет мало похоже на приятное окончание вечера, и дело не в том, что его окликнули около тёмного переулка, а в том, что теплящееся внутри ощущение тревоги, что вечер не закончится так просто и хорошо, подтверждается. Даже несмотря на то, что этот кто-то мог просто-напросто попросить сигарету. Но тем не менее, Слава за эти мгновения даже не успел бы накрутить себя до того, что по-настоящему видит перед собой, повернувшись. Он приподнимает руки, в одной сжимая телефон, и переводит взгляд с пистолета к глазам высокого мужчины, на чьё лицо натянута балаклава. В ту же секунд Слава перестаёт чувствовать мороз, цапающий его всё это время за кожу, в ту же секунду цель на ближайшие несколько минут сужается от желания вызвать такси до желания просто уйти отсюда живым. — Давай телефон, — мужчина подходит ближе и выставляет вперёд руку в ожидании, пока Слава в каком-то ожидании замирает. Он не знает, что говорить в таких ситуациях, он не знает, что в таких ситуациях делать. Полезли бы на него с кулаками, реакция была бы то ли «бей», то ли «беги», но уж точно не замереть неподвижно с давящем ощущением в горле, когда на него направляют пистолет. В себя приводит только чужое, более громкое и нетерпеливое: — Давай. И Слава протягивает зажатый в руке телефон, который тут же оказывается в кармане у мужчины. — Рюкзак. Кажется, только в этот момент он начинает не только оживать действиями, но и соображать, в голове начинают крутиться шестерёнки, которые подбрасывают ему некоторые важные в настоящий момент мысли. Во-первых, голос. Он решительный, почти ледяной, а действия уверенные. Человек знает, что он делает, и хорошо это по той причине, что если спустит курок, то сделает это намеренно, но никак не случайно из-за дрожащих в первый раз рук. Плохо же это по всем остальным причинам. И пока Слава снимает рюкзак, слыша: — Без резких движений, даже не думай ничего выкинуть. Он подмечает кое-что ещё. Этот голос кажется ему не только уверенным, не только холодным, но и знакомым, и в то же время совершенно неузнаваемым. Точно не сейчас. Точно не в эти секунды, пока в него целятся из пистолета. Во-вторых, камеры. Слава пытается вспомнить, обратил ли он внимание на наличие камер, заметил ли где-то поблизости. Хотя, в сущности, хули толку, если пожаловаться в итоге будет некому, если будет некому написать заявление в полицию. Тем не менее, он кидает быстрый взгляд за спину мужчине в надежде обнаружить кого-то ещё, кто мог бы вызвать ментов. Но Слава никого не замечает. В-третьих, пока мужчина всего лишь в паре шагах от него, он беглым взглядом пытается зацепиться за какие-никакие отличительные черты. Но единственные не закрытые одеждой элементы, — это глаза, рот, ладони и шея. Татуировок Слава не замечает, отличительных родинок — тоже, бросается в глаза лишь один небольшой шрам на руке, около большого пальца, когда мужчина забирает протянутый рюкзак, чтобы через секунду накинуть его на плечо. — Шагай, — мужчина делает несколько шагов назад и кивает в сторону переулка, не опуская пистолет. — К машине. — Я всё, что было, отдал, на карте в рюкзаке есть деньги. — Шагай, — вновь рявкает он, и на мгновение в голове почему-то всплывает воспоминание о том, как повышала голос бабушка, когда он не понимал с первого раза спокойным тоном. Вернуться домой. Эта мысль эхом проносится в голове, пока он медленно шагает к машине. Поебать на телефон, на вещи в рюкзаке, на деньги, в этот момент ему хочется единственного — вернуться домой. Через прикол рассказать эту историю Мирону, пока тот будет смотреть на него охуенно круглыми глазами и со слишком серьёзным ебалом, и Слава обязательно будет тыкать его локтем, с улыбкой приговаривая «да чё ты?», ведь он же, чёрт возьми, жив. И в голове всё сосредотачивается на этих мыслях, пока сердце противно часто и неприятно стучит в груди. Пальцы поднятых ладоней дрожат, несмотря на то, что Славе в данный момент уже совершенно не холодно. Он подходит к машине и останавливается около неё, медленно поворачиваясь к мужчине, — не рискует делать никаких резких движений, но тем не менее обдумывает в голове пути отхода, пытаясь понять, в какой момент лучше всего неожиданно что-нибудь учудить, потому что теперь он склоняется больше в сторону, что человеку с пистолетом нужны не деньги. Что ему, блять, нужно? — Что тебе нужно? — роняет Слава, но в ответ на это получает лишь: — Лезь в машину. На переднее. Поведёшь. Слава выдыхает и вновь поворачивается к машине, ощущая себя с каждой секундой всё более жутко, а сейчас, когда он снова должен повернуться к нему спиной и даже сесть на переднее сиденье, тем более. Он прекрасно понимает, что если будет повёрнут к нему лицом, пулю никак не остановит, но тем не менее какую-то часть головы это убеждает в иллюзорном контроле над ситуацией. Он опускает руки и через несколько секунд тянется к ручке двери, в последний раз быстро взглянув вглубь пустого переулка, прежде чем сесть на переднее сиденье за руль пока незаведённой машины. Дверь хлопает. Через несколько секунд хлопает ещё одна, та, что сзади, пока Слава борется с желанием повернуться и пытается выровнять дыхание, просто потому что в этой ситуации паника — последнее, что нужно. Слава ничего не спрашивает, лишь ждёт дальнейших указаний так, будто если он не спросит, этих указаний не будет, и его отпустят. Всё, что Слава делает, это тянется к кольцу, которого касается подрагивающими пальцами. Мирон. Слава вспоминает своё обещание вернуться домой к семи и думает о том, что пока со всем этим разберётся, уже наверняка будет поздно, и он опоздает, за что точно будет извиняться. За этими мыслями он слышит копошение на заднем сиденье, переводит быстрый взгляд в зеркало заднего вида, но не может ничего разглядеть. Хочется повернуться. Каждую секунду в этой тишине кажется, что сейчас выстрелит пистолет. Но неожиданные действия пугают не меньше, чем напугал бы курок. Буквально через мгновение Слава чувствует, как его лицо, закрывая рот и нос, накрывает кусок тряпки, заставляя вылезти из обездвиженного состояния и на дичайшем адреналине начать предпринимать попытки отбиться. Он хватается за чужие руки, которые крепко обхватывают его сзади, пытается отодрать их от своего лица, пока пульс подскакивает от сердца в голову, отчеканивая там бешеный ритм. Слава пытается дёргать головой, пытается царапаться короткими ногтями, улавливая каждое мгновение, и если не думая осознанно, то всё равно понимая, что времени мало. Но с каждой секундой это понимание ослабевает всё больше до тех пор, пока не расплывается вместе со всеми остальными образами, со всеми остальными мыслями и чувствами, и пока руки не начинают ощущаться такими слабыми, что становится невозможным сопротивляться дальше.

***

Ключи поворачиваются в дверной скважине, заставляя Мирона тут же проследовать из кухни в сторону коридора, не глядя на время, — он и без того знает, что там начало первого, поскольку проверял телефон буквально минуту назад. От сердца отлегло уже в момент поворота ключа в двери, а когда он замечает Славу на пороге — успокаивается окончательно. Тем не менее, он не бежит встречать его с раскрытыми объятиями, потому что на место испытанных за последние несколько часов нервов встаёт раздражение. Он скрещивает на груди руки и смотрит на Славу, который глядит на него во все глаза. Нападать он тоже не спешит. Ему кажется, что он не просто так завалился домой к ночи. Ему кажется, что что-то не так. — Привет, — тихо начинает Слава. Взгляд у него странный, это Мирон замечает сразу. Только не понимает, отчего. Сейчас он многого не понимает. — Я писал. — Я знаю. — И звонил. — Знаю. Прости. — Где ты был? — На съёмках. — После, Слава. Где ты был после? Я написал Замаю, вы разошлись в шесть вечера. Ты сказал, что приедешь к семи. — Знаю, я просто… Мне стало нехорошо. Пришлось заехать в больницу. Мирон хмурится. Накал внутри утихает, пока он быстрым взглядом обводит его с головы до ног и возвращается обратно к глазам. — Что с тобой было? — Да ерунда, просто… Просто давление. — Давление? — Мирон удивлённо приподнимает брови, пытаясь припомнить, когда в последний раз у Славы, у которого здоровье как у быка, было что-то серьёзнее несколькосекундного потемнения в глазах, если он резко встанет с кровати. — Да. Теперь всё хорошо. Слава не снимает даже обувь, не снимает расстёгнутую куртку, прежде чем подойти к Мирону и схватить его в охапку, сжав своими крепкими руками его в объятиях. И происходит это так почему-то неожиданно, а настроение Славы кажется таким странным, что Мирон, замерев, так и остаётся стоять неподвижно, не стремясь положить ладони ему на спину. — Теперь всё хорошо, — вновь шепчет он таким голосом, что Мирон начинает сомневаться в этом всё больше. — Ты уверен, что тебе больше нечего мне рассказать? — Уверен. Просто скучал по тебе. И мне жаль, что я пришёл так поздно. — Тебе херово было. Так что… похуй. Сходим в другой раз. Мирон не до конца понимает, верит ли Славе, — то ли тому, что он правда был в больнице, то ли тому, что всё в порядке, но не понимает, по каким причинам ему вдруг пришлось бы врать. Такого не случалось, он был честен с ним, просто потому что не было причин для пиздежа. Тем не менее, он упирается тыльной стороной ладони ему в куртку и отстраняется, чтобы посмотреть в глаза. — Что сказали в больнице? — Ничего. Я зря запаниковал, это ерунда. — Но ты пропал на несколько часов. — Всё закрутилось. Пока брали анализы, пока заполнял бумаги. Это не важно. — Точно всё в порядке? Ты не хочешь удивить меня внезапной новостью о какой-нибудь опухоли в голове? Слава тихонько усмехается, чуть качая этой самой головой. — Нет. Не хочу. Я от тебя никуда не денусь. И будто подтверждая это, Слава уверенно хватает Мирона за загривок и неожиданно смелым поцелуем не позволяет ему проронить ни слова больше. Затыкает его, почти грубо касается губ и лезет языком, заставляя нахмуриться, но поддаться. Поцеловать в ответ, пытаясь отодвинуть все вопросы и мысли на этот счёт на задний план. По ощущениям, Слава не отпускает его долго. Сильно дольше, чем обычно при встрече, целуя несколько иначе, чем обычно при встрече. Но когда отпускает, Мирон решает не задавать больше вопросов о сегодняшнем. По крайней мере, пока. — Ты голоден? Слава всё с той же улыбкой отрицательно качает головой. — Ладно. Раздевайся. И уже поворачивается, чтобы уйти, но будто одёргивает себя, замирает, хмурится, задерживая взгляд на Славиной голове, потому что кое-что бросается в глаза, и он не совсем понимает, глючит его или нет. — Ты постригся? Кажется, что волосы немного короче. Несильно, но заметно для него, живущего со Славой в одной квартире. — А, да. Слегка. Для съёмок надо было. Мирон ничего не отвечает. Несколько секунд внимательно смотрит и с внутренним ладно уходит из коридора. Он возвращается на кухню, вставая у раковины, у которой стоял несколькими минутами ранее в попытках отвлечься на помывку посуды в ожидании Славы. Хотя даже при намывании тарелок мысли о том, куда он пропал и почему не отвечает, ожидаемо не покидали его головы. Время — начало первого, а Мирон почему-то вновь тянется к посуде, чтобы оставшуюся домыть. Слышит копошение в коридоре, слышит шум воды из ванной, а после — шаги появившегося на кухне Славы. — А ты без меня не ходил? — Как ты себе это представляешь? Я буду веселиться на концерте, не зная, где ты и что с тобой? Вот это охуенно оторвусь, — Мирон проводит губкой по тарелке, пока Слава подходит сзади, роняя ещё одно: — Прости. И подкрепляя это поцелуем в висок. Поцелуем в щёку. Поцелуем в подбородок. Вода утекает бесцельно, поскольку Мирон перестаёт намывать посуду и замирает, глубоко дыша, пока Славины губы опускаются на шею, заставляя её немного откинуть в сторону и прикрыть глаза. Славины пальцы касаются столешницы по обе стороны от Мирона, перекрывая пути отхода, а сам он телом, бёдрами прижимается к нему, осыпая поцелуями шею. По плечам от прикосновений губ бегут мурашки, пока одна ладонь лезет ему под футболку, касается живота и груди и легонько скребёт ноготками. Вновь распахивает глаза Мирон от неожиданности, — ему приходится окончательно прижаться бёдрами к раковине, поскольку Слава как-то резко подаётся своими вперёд. Мирон смотрит несколько секунд в точку на стене напротив. Влажной от воды рукой касается чужой, которая бродит по его животу, тем самым останавливая её. Маленький шрам около большого пальца он сейчас, конечно же, не чувствует. Тянется второй рукой к крану, закручивает, перекрывая воду, и поворачивается лицом к Славе. — Давай разбираться, я устал. После чего уходит из кухни под внимательный взгляд мужчины.