Домой

Мирон был уверен, что Слава вернётся только утром, но возвращается он порядком раньше, часов через пять после своего ухода. Отвернувшись от входа в комнату, Мирон лежит на краю кровати в полной темноте, даже не предпринимая попытки уснуть. Слава не отвечал на звонки и сообщения. А Мирон переживал, несмотря на то, что между ними происходит что-то непонятное, несмотря на их перепалку. Но успокаивается, стоит ему услышать, как поворачивается ключ во входной двери. Тем не менее, он не двигается, будто пытаясь сделать вид, что спит. Кровать прогибается под тяжестью Славиного тела спустя две минуты, и спустя пару секунд Мирон слышит, как он двигается к нему ближе. Чувствует руки, которые оплетают его тело. Слышит тихое дыхание и шёпот: — Прости. Прости меня. Я не хотел. Мирон никак не реагирует. Злиться, когда Слава извинялся, было сложно, потому что всегда было видно, что извиняется он искренне и искренне сожалеет о случившемся. Но сейчас его извинения откликаются странным тянущим чувством, и Мирон не спешит ему отвечать. — Мне очень жаль, — Славино дыхание, которое теряется в задней части его шеи, вызывает мурашки. — Я просто хотел побыть с тобой. Ты ушёл, и мне стало так плохо. Поэтому ты уходишь почти каждый вечер сам? хочется спросить, но Мирон молчит, лишь чувствуя укол в свою сторону. — Я люблю тебя, — продолжает шептать он. Мирон приподнимает свою руку, касаясь Славиной на своём животе. И не знает, — он злится, или ему стыдно. Под теплотой Славиного тела рядом он засыпает. От сна практически без движения и не очень удобного положения головы, шея вновь начинает ныть с утра, но Мирон мысленно машет на это рукой. Слава ещё спит, когда он аккуратно поднимается с постели и шагает на кухню, чтобы приготовить завтрак. Себе в кружку насыпает растворимое кофе, не думая применять стоящую кофемашину, которая по ощущениям лишь отнимает место и красуется тоскливым напоминанием. Будто происходящее можно забыть. Он делает завтрак и приносит его уже проснувшемуся Славе в постель, который радостно притягивает Фёдорова к себе и целует. Всё хорошо. Он предлагает ему поговорить. Не доёбывает сильно, но намекает, что если Слава захочет что-то рассказать или обсудить, он может это сделать. Слава говорит, что знает, но ничего обговорить не предлагает. А Мирон искренне старается взять себя в руки. Делает на обед его любимое блюдо, читает, старается больше целовать и обнимать, а когда видит, что продукты в холодильнике заканчиваются, решает не посылать Славу, а сходить самому. Слава же, кажется, решает иначе. — Давай лучше я сгоняю, окей? Всё равно хотел в ТЦ зайти. — Уверен? — Конечно. — Ладно. Я скину список продуктов. И кстати, если будешь проходить мимо, купи мне всё-таки подушку, на этой уже правда невозможно спать. — Без проблем. Закрыв за Славой дверь, Мирон тяжело выдыхает, прикрыв глаза. Временами ему, как и Славе, требовалось личное пространство, но сейчас он даже не думает о том, чтобы хотя бы на денёк уехать к себе. Он заходит в гостиную, где Филя лежит на вершине своего игрового комплекса, уложив мордочку на переднюю лапу и свесив вниз заднюю. Не спит, только хлопает глазами. Мирону кажется, что в этом доме изменился не только Слава. — Эй, — он мягко гладит его меж ушек, когда кот поднимает на него голову. — Ты-то хоть мне расскажи, в чём дело, чудак. Но Филя не говорит, только глазки прикрывает, чувствуя ласку тёплой руки, и внутри что-то трескается снова. Кажется, что в этом доме абсолютно всё выходит из-под контроля. Мирон осторожно обхватывает его под лапы, тянет к себе и утаскивает в спальню, где умещается с ним на кровати. Филя укладывается к нему под бок, мурча от нежных поглаживаний. Слава возвращается спустя полтора часа. С продуктами, каким-то пакетом из магазина одежды и подушкой. Мирон уносит её в комнату, быстро бежит глазами по тексту на упаковке и понимает, что она совершенно обычная. Не для шеи. Всё также сидя на корточках, он проводит ладонью по лицу и сжимает пальцы на переносице. — Порядок? — Да, — отвечает Мирон зашедшему в комнату Славе. На следующий день Слава снова уходит на съёмки клипа, и Мирон чувствует странные нотки облегчения, а вместе с ними — и уколы вины за это, но ему буквально сложно что-то с собой сделать сейчас, когда при виде Славы в голове каждый раз что-то тарабанит, высекая уверенность, что что-то пиздец как не так. Что Слава другой. И Мирон не может перестать себя корить за то, что чувствует. За мысли, которые всплывают. За появляющуюся периодически в голове фразу отъебись от меня или в тебе, как ответ на Миронов вопрос, в чём проблема. За то, что листает какие-то моменты из их давней переписки, где в последние дни практически ничего нет, кроме просьб поднять трубку или списка продуктов. За страх, что Слава больше его не любит. Слава вновь пропадает на несколько часов. Снова не отвечает на звонки, — телефон оказывается выключен, — а сообщения Мирон даже не пишет. Бесполезно. Приходится себя убеждать в том, что он — в норме, и никаких глупостей не наделает. Убеждается херово. Мирон звонит Замаю, просто чтобы убедиться, что всё в порядке. Они не дохуя общались, сдружиться у них так и не получилось, но сейчас на это откровенно срать. Как и было срать тогда, когда Слава где-то потерялся и заявился к ночи. Странным. Изменившимся. — Да блять, — вырывается усталое, когда Замай не берёт трубку. Как будто сговорились. Мирон в общем-то, конечно, понимает. Довольно типичная ситуация для съёмок, — увлеклись, заняты, оценивают снятый материал, чисто логически у него нет к этому никаких вопросов. Но он не может перестать накручивать и думать, как и все последние дни. Ему всё кажется, что что-то произошло. И с каждой минутой, которая внутри за час ощущается, кажется всё больше. Мирон решает: даже если, — что скорее всего, — всё в порядке, он просто навестит Славу, который в самом начале съёмок этого клипа уже притаскивал его на локацию, чтобы всё показать и рассказать. Он знает, где они снимают. Поэтому собирается, стоит уже в джинсах и худи посреди комнаты, когда телефон дребезжит звонком, заставляя тут же ринуться к нему. Не Слава. Но Замай. Уже что-то. — Салют. Слушай, Слава там рядом? — С чего бы ему быть рядом? — Мирон выдыхает устало и от нервов слегка раздражённо, воспринимая ответ на вопрос, как что-то чересчур очевидное. — Тупой вопрос, Андрей. Потому что вы клип снимаете. — Это он тебе так сказал? — звучит из трубки даже не столько удивлённое, сколько отрезвляющее. Звонкой пощечиной, от которой бросает в холод. Замерев с телефоном в руке, Мирон лишь глаза прикрывает от того, как сильно эти слова бьют по нему. Замай, сам того не зная, олицетворяет одной фразой все последние дни. Все разы, когда он ловил пусть даже не вслух, а у себя в голове Славу на микровранье. И это продолжается, это остаётся и не исчезает, несмотря на попытки Мирона быть к нему более внимательным. Забавно, что несмотря на всё это, Мирон был уверен в том, что Слава сейчас на съёмках клипа. Но Слава снова непонятно, почему врёт. И Слава снова непонятно, где. — Ты не знаешь, где он? — Понятия не имею. Он тебе разве не сказал насчёт клипа? — Что он должен был мне сказать? — Что он в съёмках больше не участвует. — Чего? — Думал, ты-то в курсе, — звучит из трубки не как подъебка, а скорее с грустью в голосе, но Мирону срать в любом случае, что думает сейчас Замай. Он тяжело опускается на край кровати, проводит ладонью по лицу и понимает, как же дохуя он упускает. — Давай по порядку. Когда он сказал, что не участвует? — На последних съёмках. Вот, два дня назад. — Объяснил, почему? — Нет, я понятия не имею. Он в целом был какой-то странный, как будто в душе не ебал, что мы вообще снимаем. В итоге психанул, сказал, чтобы мы тут всё сворачивали, и что ему нахуй всё это не надо. На звонки мне не отвечает. — Ты с ним виделся? — Когда? — В последние дней десять он к тебе по вечерам съёбывает? — спрашивает Мирон, пусть даже сейчас, кажется, прекрасно знает ответ. Он и без того подозревал раньше, но пытался закрывать на это глаза. Как и, впрочем, на многое другое. Из трубки несколько секунд ничего не доносится, кроме молчания. — Что у вас там вообще происходит? Нет, мы за последние две недели виделись два раза, и то на съёмках. — Я не знаю. Блять, просто понятия не имею. Мне кажется… — инстинктивно Мирон почему-то понижает голос так, будто Слава в квартире и может его услышать. — С ним что-то не так. Он резко изменился. И либо он постоянно о чём-то думает, либо у него провалы в памяти. — Я заметил. Тут заговорил про предложение своей, он как в первый раз удивился. — Я хуй знает, что думать. Просто не представляю, где он пропадает почти каждый вечер и не верю половине того, что он говорит. — Вы не срались? — Нет. Всё было нормально. — Поговори с ним. Мне он совсем не отвечает. — Да и мне не уверен, что ответит. Ладно. Блять, — он выдыхает, но даже не злится за то, что Слава ему врал. Скорее — переживает за то, почему. За то, куда он ходит, и с каких пор между ними появилась эта ложь, которая заставляет ломать голову в страхе. — Вернётся домой, поговорю. — Держи в курсе, окей? — Окей. — Давай тогда. — Стой, — резко бросает Мирон, не давая положить ему трубку. Несколько секунд думает, будто примеряясь, и бросает как-то немного неуверенно: — Поздравляю с помолвкой? — Рано ещё. Но спасибо. — Окей. Он кладёт трубку и отбрасывает телефон на кровать До прихода Славы он не находит себе место и не находит ответ ни на один из своих вопросов у себя в голове. Практически не сдвигаясь с одного места, он искренне пытается понять, звонит ещё несколько раз, получая всё тот же результат. Возможно, у него кто-то появился. Возможно, вечерами он пропадает не где-то, а у кого-то. Странно то, что практически за все месяцы их отношений Мирон об этом ни разу всерьёз не задумывался. Слава никогда не давал повода. Внутри смешиваются нотки успокоения и ещё большего напряжения, будто что-то тяжёлое вешают на плечи, когда он слышит, как Слава заходит в квартиру. Что бы ни было, Мирон за него переживает всегда. Но в то же время понимает, что впереди тяжёлый разговор, и особенно тяжелым он кажется после их прошлой перепалки и Славиных резких слов. Мирон поднимается с кровати, проходит в коридор и в самом деле чувствует себя эмоциональной женой, которая готова усыпать претензиями с порога от того, что её мужчина засиделся с друзьями. Самого бы покоробило. Мирон всегда был ценителем личного времени и пространства, как и свободы в отношениях, но сейчас не та ситуация, в которой нужно смолчать. Тем более — в отношениях со Славой он стал больше ценить отношения. — Где ты был? — он скрещивает на груди руки, стараясь начать более мягко, чем хочется. Разводить скандал совсем нет желания, он надеется просто по-человечески поговорить. — И тебе привет. Я же сказал, что на съёмки уехал, — он снимает расстёгнутую куртку и тянется к крючку, чтобы повесить. — Ты не был на съёмках. — С чего ты это взял? — Ты не брал трубку, я позвонил Замаю, — жмёт он плечами. От долгого, удивлённого взгляда замершего Славы становится неуютно. — Ты что? — Что? — Серьёзно? Пошёл говорить обо мне с моим другом за моей спиной? — Ты издеваешься? Я пошёл узнать, всё ли с тобой нормально, потому что полдня от тебя никаких вестей, ни сообщения, нихуя, а я сижу здесь и переживаю за тебя. — Так мне тоже надо было позавчера звонить твоему другу, с которым ты свалил из дома, когда ты мне не ответил? — Мог позвонить, если бы у тебя был его номер. Мне нехуй от тебя скрывать, я сказал, куда я пошёл. А ты только пиздишь мне в последние дни. — Я тебе сказал, что произошло. Сказал, что мне нужно время. — Ты сказал мне о том, что тебя волнует, но это нихуя не объясняет, почему ты мне врёшь. Я серьёзно, мы столько раз обсуждали, что будем честны друг с другом, что не переносим враньё, что всегда попытаемся понять, чтобы ты мне потом на протяжении почти двух недель врал, что уходишь к Замаю? Если тебе нужно побыть одному, так и скажи. Если нашёл кого-то, скажи. Мне так не в прикол, я понятия не имею, что с тобой творится, — спокойно уже не получается, и Мирон выдаёт всё это на жутчайших нервах, немного повышая голос. — Так, может, в тебе проблема, ты не думал? Я нихуя от тебя не получаю кроме обвинений, твои подозрения и кислое лицо уже успели порядком заебать. Ты сам мне не доверяешь, раз бежишь к моему другу пиздеть обо мне за моей спиной, так с хуя ли я тебе должен? Мирону не нужно лезть за словом в карман, чего-чего, а опыт конфликтов и откровенных срачей у него огромный, но сейчас он понимает, что разучился атаковать в моменты, когда это делает тот, с кем он в отношениях. Пришлось искренне учиться, чтобы перестать кидаться обидными словами во время ссор и не изливать всё говно, что в голове, чтобы сделать побольнее, в ответ выставляя иголки. Просто потому что со Славой не хотелось так, как выходило раньше, и Слава в свою очередь сам себя всегда останавливал, не переходя на личности. А сейчас Мирон обнаруживает, что изменилось и это. Не имеет смысла, говорит он это сгоряча или правда так считает, элементарные слова скорее не подливают масла в огонь, а заставляют утихнуть и уставиться с идиотским вопросом в глазах почему ты так говоришь? — Слава, ты не можешь так говорить. Я стараюсь. Для тебя сюрприз, что я тоже живой человек, и что у меня тоже траблы с головой? — Так смени таблетки. А то твои тебе нихуя не помогают. Мирона под дых бьет Славиными словами, потому что это — запрещенный прием, который, он надеялся, — очень, блять, надеялся, — не будет использован. Фразы о том, что он — не такой, ебанутый, ненормальный, он этого за всю жизнь наслушался, но почему-то именно на эти слова иммунитет не вырабатывается. И именно сейчас, когда Слава, скинув ботинки, приходит мимо него, Мирон чувствует себя так, будто это — начало конца. Не потому что они раньше никогда не срались, а потому что Слава в первый раз намеренно бьет туда, где больнее всего. Особенно от любимого человека.

***

Слава в миллионный раз задаётся вопросом, в какого человека он превратился, когда едет к Светло после тяжёлого разговора с сестрой. Голова не подкидывает ему ответов не только потому, что это — один из сложнейших вопросов, но и потому, что заснуть так и не получилось сегодня. Он и не пытался в общем-то. Посидев несколько часов у кровати, на которой спал Мирон, он тихонько слинял, не оставив после себя ни следа, будто его и не было в той комнате, в том доме, на том вечере. Снова поговорил с мамой, позвонив ей, а когда время подходило уже к утру — позвонил сестре, предложил встретиться и выполз с ней на час посидеть в кафе. Пищи для размышлений — удивительное количество. Но собрать из этого что-то цельное и сформировать какую-то мысль не получается, и он будто надеется, что получится у Вани, когда заявляется к нему в квартиру. — Проходи, — машет он, приглашая Славу пройти в комнату, но тот не двигается с порога, лишь расстёгивает куртку. — Нет, я… Ненадолго. — Уверен? — Да. — Окей. Рассказывай. — Нихуя не изменилось, — жмёт он плечами и усмехается. — Я не знаю, что делать. И я припёрся к тебе так, будто ты знаешь. Тупо, хуй поспоришь. Просто… — Слава поднимает глаза к потолку в попытке сформировать мысль, которая откровенно хуёво формируется. — Ты посоветовал мне себя узнать, когда я тебе говорил, что не знаю, что делать. Но я попытался, и… теперь не знаю ещё больше. То есть… Я такое дерьмо, Вань. Я узнаю себя и каждый раз думаю, неужели я правда такое дерьмо. — Перестань, не говори так про себя. — Нет, я… не преувеличиваю, — он хмурится, глянув в сторону, и продолжает через пару секунд, вернув взгляд в глаза напротив. — Помнишь, ту девушку с моей прошлой работы? Я шантажировал её. Шантажировал, чтобы она помогла мне украсть деньги оттуда. Я ёбаный преступник, представляешь? Я… перестал общаться с близкими, совсем. Разосрался, не отвечал на сообщения сестры, не помог ей финансово, когда ей нужна была помощь. Но знаешь, что я помню? Что я купил ей квартиру на свои деньги. Охуительно отличается от реальности, да? Я не звонил матери уже Бог знает, сколько. А знаешь, как закончились мои последние отношения, о которых я рассказывал сестре? Я нахуй выгнал свою девушку из дома, когда узнал, что она не в магазин поехала, а к своей подруге. А знаешь, как я это узнал? По ёбаной отслеживающей программе на её телефоне, я каждый её шаг контролировал. Сестра была в ахуе, когда я ей об этом рассказал. И я был в ахуе, когда она рассказала об этом мне. Показала переписку, и мне так нахуй стало мерзко. И ты просишь меня так о себе не говорить? Ваня опускает голову на несколько секунд, — очевидно, не ожидал такого, — а Машнов на эмоциях, он не может остановиться, и даже тихое: — Слава. От друга его не стопорит. — И знаешь, что хуёво? Тот чувак, который отдал ключи от моей квартиры, сказал мне, что всё зависит от моего восприятия. И вдруг я всё это вспомню, вспомню контекст и… правда решу, что был прав? Это нахуй какой-то пиздец. Я всё ещё стараюсь цепляться за мысль, что это не я, но как, блять, это могу быть не я? Я пытаюсь копаться в своих воспоминаниях, и каждый раз, когда у меня всплывает какой-то факт в голове, который я помню, мне начинает казаться, что я его придумал себе или узнал каким-то совершенно другим способом. Как с адресом Мирона, ты был прав. Я ёбаный программист и хакер, и мог узнать его тупо из интернета, а себе придумать, что он сам мне его сказал. И так абсолютно со всем. Я не знаю, что мне делать. Я просто не знаю нахуй, — выдыхает Слава, вывалив кучу эмоций и мыслей из головы на своего друга, который сам едва ли скажет что-то дельное. Слава этого и не ждёт. Он прислоняется спиной к стене, запрокидывая голову, ощущая себя так, будто натянутая струна нервов внутри ещё и дрожит. — Так, может, сейчас всё это для того, чтобы ты мог исправить? Увидеть, что ты сделал, посмотреть на это с другой стороны. Это как второй шанс. — Даже если это так. Что останется в итоге у меня? — Всё, что ты своими силами приобретёшь. Ты же хотел сдружиться с Мироном, у тебя всё ещё есть шанс. — Жизнь это не только про сейчас, Ваня. Я в курсе, что жить прошлым нельзя, но жизнь — это всё равно про бэкграунд. И я не смогу жить одну жизнь, помня прошлое из другой. Даже если я сейчас досконально изучу всю эту жизнь от и до. Я помню её не такой, понимаешь? Слава ожидал, что Ваня будет спорить и вновь говорить, что Славе нужно влиться в эту жизнь, но Ваня только кивает, будто соглашаясь со всем сказанным Славой, будто до него доходят его слова, эмоции и смысл. Доходит, что Слава не сможет, как прежде. — Не знаю, зачем я к тебе приехал. Просто ты единственный, кому я могу рассказать обо всей этой хуйне. — Ты можешь приезжать, когда захочешь, — Слава коротко кивает, лезет в карман и нащупывает один из двух телефонов, вытаскивая свой. — Я всё ещё даже эту хуйню не могу разблокировать. — Ты таскаешь его с собой? — Сегодня взял. Не знаю, подумал, что просто… Мало ли сестра в курсе моего пароля. Но нет. Конечно, нет. — Слава, мне жаль. Если бы я мог чем-то помочь… — Слава мотает отрицательно головой. — Я сам себе как-то должен помочь. Как набор «сделай сам», — добавляет он тише, когда в голове всплывает Мироновская фраза. И Ваня будто бы считывает. — Как с Мироном дела? — Не знаю. Он употребляет. — Блять. Что-то серьёзное? — Ну, не просто травку курит, — растягивает он губы в слабой улыбке, которую тут же смахивает с лица, опуская взгляд в пол. — Мне кажется, что мне тут не место, — тихо говорит он и через несколько секунд тишины вытаскивает телефон, чтобы посмотреть на пришедшие уведомления. «Чудак, вопрос максимальной важности» «Ночной разговор был или это мой трип?» Слава хлопает ресницами, читая сообщения от Мирона несколько раз. Будто всякий раз для него оказывается удивлением то, что Мирон ему пишет. — Я пойду наверное, Вань, — он отрывается от стены и тянет к Ване свободную от телефона руку. — Спасибо. — Да было бы, за что. Он выскакивает в подъезд и быстро печатает по клавиатуре, пока ждёт лифт.

«А как тебе хотелось бы?»

«Пока не решил»

«Тут нет правильного ответа))»

Напоминает слова Мирона из их ночного разговора, который прекрасно помнит, несмотря на сидящий в то время в крови алкоголь. И Мирон, вероятно, помнит тоже, поэтому и подхватывает. «Даже если я выберу умереть человеком?»

«Даже если так»

«)» Слава тихонько улыбается телефону и блокирует его, шагая к остановке, на которой усаживается в ожидании автобуса. Хочется закрыть глаза и уснуть прямо здесь, — бессонные сутки сказываются, вокруг глаз ощущается неприятное давление, и пока мысли плывут по голове бесцельно, он цепляется за одну. Достаёт телефон вновь, заходит в диалог с сестрой и пишет ей сообщение.

«Даш, привет ещё раз. Слушай, хотел спросить, ты же разводила меконгских бобтейлов?»

Он не рискнул спрашивать при встрече, но понимает, что всё-таки не может этого не сделать. Не может перестать копаться в своей прошлой жизни, в которой у него был помимо Мирона, музыки и всего остального любимый кот, которого Слава, конечно же, не забыл. Сообщение оказывается прочитано почти сразу же. И сердце почему-то пугающе херачит. «Привет. Да, двое девочек, один мальчик, тебе одного взять предлагала. А что?»

«У меня есть одна идиотская просьба, и мне очень нужно, чтобы ты мне помогла»

Автобус приезжает через десять минут. Уже договорившись с Дашей, которая должна дать ответ позже, он залезает в него, падает на дальнее сиденье и пытается держать глаза открытыми, чтобы не заснуть и не проебать свою остановку. Телефон сжимает одной рукой, на другой — покручивает большим пальцем надетое кольцо, мотая в голове написанную на нём фразу, в которую с каждым днём верить всё сложнее. Даже если они с Мироном условились верить. Как тогда у него оказалось это кольцо, если его подарил не Мирон? Других вариантов в голову не приходит. Возможно-придуманная версия оказывается единственной. По дороге домой он вновь залезает в переписку с Мироном. Немного подумав, пишет:

«Кстати, почему этот вопрос был так важен?»

Ответ приходит через несколько минут, Слава не успевает ещё даже выйти из автобуса. «Просто хотелось понять, правда ли меня почти левый чувак убеждал в том, что я достоин любви» «Ну, и ещё хотелось убедиться, не передаются ли ёбнутые сны воздушно-капельным» Слава расплывается в неконтролируемой улыбке, не ощущая упрёка в свою сторону. Лишь мягкие подколы. «Да, и забыл сказать. Текст трека зачёт. Не мой стиль, но для твоего и тем более для новичка очень даже неплохо. Держишься перед публикой тоже круто. Надеюсь, фидбэк получил.»

«Так ты меня выпихнул, чтобы я послушал фидбэк немалоизвестных рэперов или всё-таки проверки ради?»

«И опять — так много вопросов…» С губ Славы не спадает усмешка, даже когда он убирает телефон и выходит на нужной остановке. Он думает, что 50/50. Когда Слава оказывается дома, на кровати его вырубает сразу же. Прижатый усталостью, бессонницей, эмоциями, отчасти выплеснутыми у Светло, и дикой тяжестью от абсолютной потерянности на душе. Оставшуюся часть дня он не встаёт с кровати. Просыпается лишь пару раз, во второй — уже в полной темноте, не представляя, сколько времени, но и не пытаясь выяснить. Его просто завлекает обратно в сон, и это определённо лучше, чем о чём-то думать и перемалывать в голове тонну мыслей в секунду. Хотя бы на какое-то время. Когда он просыпается в третий раз, сна уже ни в одном глазу. Дыхание оказывается напрочь сбитым, глаза в ахуе смотрят в тёмный потолок, будто он не спал всего несколько секунд назад. Слава резко поворачивает голову в сторону другой половины кровати и ещё несколько мгновений не может понять, где находится, и пытается в темноте разглядеть фигуру на кровати, которой там не оказывается. — Чего не спишь? Не мигая, будто боясь, что морок исчезнет, Слава, резко подскочив на кровати, смотрит на Мирона, который сидит рядом и явно не понимает, почему на него так смотрят. — Всё нормально? Облегчение запаздывает, просто потому что не сразу получается поверить в то, что всё по-настоящему, в то, что Мирон настоящий, а всё остальное оказалось лишь идиотским сном. Но всё ощущается реально. Мирон, до которого Слава может дотянуться, и как только он это понимает, — не медлит больше. Рывком тянется навстречу и обхватывает его в объятия так, будто в жизни не отпустит. — Слава. Ты меня пугаешь. Всё нормально? — Я соскучился. — Ты заснул на двадцать минут. — Я больше никогда не буду спать. Мирон усмехается, обнимая в ответ. — Дурак. Слава закрывает глаза и морщится, когда прокручивает в голове то, что казалось таким реальным. Понимает, что реальность оказывается всё-таки иной. На секунду кажется, будто он проживает две жизни. В этой ему чудится, что сон — то, что снилось минутой ранее. В той кажется, что сон — то, что происходит сейчас. И Слава определённо не хотел бы оставаться в этой. Внутри начинает неприлично сильно ныть. Он переворачивается, зажмурившись, и утыкается лицом в подушку. Всё было так реально, что это в самом деле походит на какое-то издевательство. Как будто кто-то наверху проворачивает с ним это намеренно, потому что сейчас хочется только уснуть и не просыпаться больше. Но уснуть не получается. Таблетки у Светло он так и не взял. Спустя несколько минут он находит в себе силы вытянуть руку и попытаться нащупать брошенный рядом телефон, который вскоре оказывается в ладони. Он щурится от яркого света экрана, смотрит на время, — 3:29, — и в душе не ебёт, что ему делать. Ни сейчас, ни в принципе по жизни. Он чересчур привык к тому, что когда плохо, он мог прийти к Мирону, как и Мирон мог прийти к нему. Всегда.

«Спишь?»

Улетает вопрос в диалог быстрее, чем он успевает подумать. Слава с минуту гипнотизирует их диалог, но сообщение не приходит. И он уходит на кухню, чтобы заварить купленный кофе. Сейчас бы сварить в турке кофе Мирону и отнести ему вместе с завтраком в постель. Ночную тишину Слава пытается заполнить каким-то случайным сериалом, даже не чтобы отвлечься, — на это он уже не надеется, — а просто чтобы что-то шло фоном и мелькало перед глазами. Мирон так и не отвечает, и в самый разгар ночи это более чем логично. Слава остаётся в абсолютном одиночестве, которое ощущается почти осязаемым, а время идёт так медленно даже при наблюдении за картинками на экране, что чувствуется абсолютно каждая минута. За окном начинает светлеть, а Слава так и не сползает с кровати, не поднимается больше ни разу до десяти утра. В девять ему отвечает Мирон. «Надеюсь, в следующий раз будет не «дрочишь?»» «Спал. Сейчас уже нет. Сам-то что?» Слава долго думает, что ему ответить. Но голова не подбрасывает ему ни один адекватный вариант, и пока он сдаётся. Выходит из диалога и возвращается на страничку с сериалом. Но когда в десять пишет сестра, оставить без ответа её он уже не может. Внутри всё подскакивает от ответа: «Она согласна, сегодня после трёх. Адрес скину.» Слава моментально расшифровывает, что она имела в виду. О чём они вчера с ней договорились. Он сам не понимает, зачем и для чего, какого чёрта его так тянет на элементы мазохизма, но кроме внутреннего чутья у не больше сейчас ничего и нет, а оно подсказывает, что нужно действовать именно так. Что ему это необходимо. Ему определённо станет от этого и после этого только хуже, ему хуже становится уже сейчас, стоит только представить, но это как первая попытка Славы подобраться к Мирону в клубе, — она была необходима. И сейчас ему необходимо. Он благодарит сестру неоднократно и говорит, что для него это важно. Она его не понимает, но и Бог с ним, они пусть и были близкими людьми, — как Слава помнит, — но нечасто друг друга в принципе понимали. Через час он собирает себя, одевается и идёт на улицу. Желудок скручивает, — от нервов или голода он не знает, но точно знает, что сейчас бесполезно в себя что-то совать. Станет только хуже. Он добирается до нужного магазина. Заходит внутрь, бродит между полок и наверняка всем своим видом выражает, что к нему лучше не подходить и даже не предлагать помощь в выборе. Слава цепляется взглядом за нечто похожее на то, что было у него дома, в его родном доме, и присаживается на корточки, чтобы потянуться к маленькой игрушке-мышке с хвостиком. Немного трясёт, — гремит. Всё, как Филя любит. Он сжимает мышку в руке, возвращаясь к кассам, прихватывает по дороге лакомства. Которые Филя любит. И оплачивает на кассе. Слава долго сидит на кровати, разглядывая мышку в руке, когда возвращается домой. Кажется, неприлично долго. Она мягкая, серая, красивая, в голове — воспоминания, как Филя гонял почти такую же. А ещё мысли о том, что он, кажется, не готов. Не готов прощаться. Но он проглатывает ком в горле и начинает собираться чуть раньше трёх. Почему-то замирает у зеркала, рассматривая собственные глаза, сует в маленький пакетик к лакомствам мышку и выходит из квартиры, так и забывая выложить второй телефон из кармана. Мороз кусает кожу руки, в которой он держит пакетик, пока стоит у очередного незнакомого дома. Короткий ноготок большого пальца бездумно запускает под ногти остальных пальцев руки. Немного нажимает и отпускает, когда становится больно. Желудок крутит сильнее. Он подходит к домофону, нажимает цифры, отразившиеся в памяти, и заходит в подъезд, когда ему открывают. Лифт, четвёртый этаж и замирание сердца, с которым он останавливается у двери нужной квартиры, которая через секунду распахивается. — Здравствуйте. — Привет. Проходите, — девушка отходит чуть в сторону, впуская его внутрь в тёплую квартиру. Слава закрывает за собой дверь и тут же вспоминает про пакетик в руке. — Вот, тут… есть лакомства для него, если у него нет проблем с желудком. — Спасибо, — она улыбается, забирая у него пакетик, из которого Слава ловко пальцами вытягивает себе мышку. — Даша сказала, что он у вас жил первые недели? — Да, — приходится врать, но ему плевать, если это поможет увидеть Филю, который ещё недавно каждый день встречал его дома. — Спасибо, что разрешили увидеться — Без проблем. Проходите, он в комнате. Слава стягивает ботинки с курткой и медленно шагает по коридору в сторону указанной девушкой комнаты. Ему даже почти не верится в то, что он сейчас его увидит, как совсем недавно не верилось в то, что он теперь не его кот. Сердце так сильно бьется в груди, что он его и чувствует, и слышит, но всё равно подскакивает ещё сильнее, стоит только зайти в комнату и с порога разглядеть кота, сидящего около своего домика. Точно такой же, каким Слава его помнит. Смотрит своими голубыми заинтересованными и не испуганными глазами, — людей он почти не боялся, даже чужих, — и Слава смотрит в ответ. — Привет, — тихо говорит он, аккуратно и без резких движений подходит к нему и присаживается на корточки не вплотную, но чтобы можно было дотянуться. — Ну как ты тут? Слава медленно протягивает к нему руку. Не чтобы погладить, сперва — тянет пальцы к мордочке, позволяя Филе потянуться навстречу своим носиком и обнюхать. Исследовать запах, который будто скажет ему, способен ли человек ему навредить или нет. — Ты у нас теперь Платон, нихуя себе, — усмехается он, пока Филя тычется носиком ему в руку. — Хотя чё тут удивительно, ты у меня самый умный кот. Филя отстраняется, обнюхав его пальцы, и продолжает во все глаза глядеть на Славу, который подбирает руку к себе. Забрать его хочется безумно. Всё ощущается несправедливо до дикости, потому что это его кот. Но почему-то он должен остаться здесь. И это надо как-то объяснить глупому сердцу. — Смотри, у меня кое-что есть для тебя, — он вытягивает вторую руку и кладёт игрушечную мышку у лапок Фили, который тут же опускает на неё голову. — Мне кажется, тебе понравится. Он молча наблюдает за тем, как Филя наклоняется к игрушке, чтобы её понюхать. Как поднимает голову обратно и мягко, осторожно тычет лапой мышку, которая издает звук, перекатившись на бок. После чего он уже увереннее бьет её и приподнимается, чтобы было удобнее гонять её двумя лапами. Слава смотрит. С мягкой улыбкой и щемящей теплотой на сердце он смотрит за тем, как Филя, — в точности, как он помнит его, такой же родной, — гоняет мышку около него. — Мне тебя не хватает, мой шерстяной ублюдок, — роняет Слава тихо, пока Филя вновь бьет по игрушке лапой и приподнимает её, чтобы прилизать шерсть языком. — Так себе времена настали, брат, — Слава медленно тянется к нему, что Филя замечает сразу же. Вновь обнюхивает пальцы и не сопротивляется, когда он мягко касается его головы, поглаживая меж ушек. — Но я рад, что у тебя всё хорошо. Он проводит ладонью дальше, гладит по спинке, и Филя усаживается на пол, позволяя и начиная мурчать от ласки. Слава улыбается сильнее, но и горло тоже начинает сильнее сдавливать. — Погоди, кое-что должно вернуться на своё место, — он достаёт телефон из заднего кармана джинс, включает камеру и фотографирует Филю, чтобы позже обязательно поставить на обои. Слава сидит с ним ещё несколько минут. Расположившись на полу, пробрасывает ему мышку, наблюдает за тем, как у Фили забавно расширяются зрачки, будто он собрался охотиться на живую, гладит его по шёрстке, когда кот подходит ближе, но понимает, что чем дольше сидит, тем хуже становится. Физически сложно становится вывозить осознание, что скоро придётся прощаться. Внизу горла что-то скребётся, когда он делает глубокий вдох, выдыхает и произносит: — Я бы с тобой остался, но не могу. Он наклоняется к коту, касается губами пушистого лобика и задерживается, на пару секунд прикрывая глаза. Вдыхает запах шерсти, отстраняется и растягивает губы в едва не подрагивающей улыбке. — Пока, Филя. Поднявшись на ужасно тяжёлые по ощущениям ноги, он уходит, бросив ещё один взгляд на него. Филя смотрит так, будто всё понимает. Даже лучше самого Славы. Он выходит в коридор, проглатывает остатки слюны, чтобы комок не так резал горло. И говорит вышедшей из другой комнаты девушке: — Спасибо ещё раз. — Не за что. Даша сказала, что для вас это было важно. Слава кивает, натягивая кроссовки. Охуеть как вообще-то. Он быстро застёгивает куртку и замирает, будто что-то забыл. Но всё-таки не сказать не может, подняв глаза на девушку. — Если вдруг… Не знаю, вам придётся куда-то уехать на время, то… — Да. Я напишу. Даша дала мне ваш номер. Поджав губы, Слава кивает. Прощается и выходит из квартиры, ощущая себя так, как и полагал, — до боли опустошенно, но почему-то эта пустота не заполняет его полностью, а делит место с болью. Упав на улице на лавочку недалеко от подъезда, он лезет в карман и достаёт оттуда телефон, — тот, который не может разблокировать. Удивлённо смотрит на него так, будто не ожидал увидеть, — а он правда не ожидал, совсем забыл, что так и не выложил, — убирает обратно и вытаскивает пачку сигарет с зажигалкой. Одну поджигает и пытается переварить. Пытается успокоить внутри бурю от встречи с Филей. Достаёт другой телефон, на который он его фотографировал, и ставит его фотографию на обои. Пусть и не ту, которая была раньше, но так, как было раньше. Сигарета уже заканчивается, когда Слава перестаёт пялиться на фото и заходит в переписку с Мироном.

«Ты занят?»

Он не выходит из диалога, и через пару минут приходит ответ. «Нет. А что?»

«Я могу к тебе приехать?»

Ему нужно куда-то себя приткнуть. Ему нужно выпить. Ему нужно к Мирону. «В чём дело?»

«Ты что-то говорил недавно про бутылку коньяка»

«Понял. Ну, пригоняй» И Слава едет. Просто потому что это до ужаса привычно, — приходить к Мирону, когда что-то произошло, делиться с ним и искать поддержки, и он действует, согласно своему паттерну. Даже несмотря на то, что Мирону сейчас едва ли интересно, несмотря на то, что он не поймёт, и на то, что Слава не захочет и даже физически не сможет вывалить ему то, что на душе. Но иррационально кажется, что там будет спокойнее. Поэтому по зазубренному адресу он приезжает к дому, звонит в домофон и поднимается к нему на этаж. Всё, что хочется, — обнять. И молча простоять так несколько часов. — Салют. Заходи, — выглянув из двери, бросает Мирон и отходит в сторону, чтобы пропустить Славу. — Привет. Он даже не пытается выдавить из себя улыбку или сымитировать радость. Он проходит в квартиру, расстёгивается, снимает куртку молча и вешает её на крючок, ловя себя на ощущении дежавю. Делал так уже кучу раз. — Ванная там, — кивает Мирон. Домашний. Ощущения иные, нежели в клубе и на той тусовке. Даже в отдалённой комнате на втором этаже, где они закрылись, было не так. Здесь — больше никого, здесь — квартира Мирона, в которую он почему-то Славу пустил. И ведёт он себя сейчас совсем по-другому. Хотя, возможно, дело и в состоянии Славы. Он кивает и уходит помыть руки. Перед глазами всё ещё Филя, как часть проёбанной прекрасной жизни. Самое главное, что его. Когда Слава выходит из ванной и направляется в комнату, из которой слышит звук, Мирон уже разливает по стаканам притащенный коньяк. То ли потому, что Слава сказал. То ли потому, что сам видит, что надо. — Ну, — от отдаёт ему один и опускается в кресло рядом с диваном, на который садится Слава. — Выкладывай. — Что? — Что? — приподнимает он брови. — Ты написал человеку, которого почти не знаешь, попросил приехать и выглядишь так, будто с похорон заявился. Слава выдыхает, опуская глаза на стакан, который держит в руках. — Тебе заёбы мои нахуй не нужны. — Я похож на человека, который будет спрашивать из вежливости? — А зачем ты спрашиваешь? — Так разве не делают? — Ты правильно выразился, ты меня почти не знаешь. Мирон отводит взгляд на пару мгновений и разводит ладонью. — С чего-то же надо начинать. Славе это странно до пизды. Всегда почему-то казалось, что то, что произошло у них, не произошло бы ни при каких других обстоятельствах. Только по той причине, что тогда в день их встречи в каком-то баре они оказались оба в этом месте, только по причине, что Мирон был нетрезв, по причине, что Слава откровенно доебался, не ушёл, а Мирон потом почему-то решил ответить. И если бы изменилась хотя бы одна какая-то составляющая, если бы планеты стояли хоть немного иначе, не случилось бы ни их дружбы, ни, конечно же, отношений. Поэтому то, что Мирон в нём видит какой-то интерес сейчас, кажется странным. Откровенно странным. — Давай о другом, — Слава делает пару глотков напитка и морщится от непривычной крепкости. Всё-таки пить он за немалый срок разучился. — Окей. Без проблем. Чего не спал ночью? — Кошмар приснился. — Надеюсь, я там не фигурировал снова? — усмехается Мирон и хлебает из стакана, не отводя глаза от Славы, который свои наоборот опускает. — Мне снился близкий человек. — Тогда почему кошмар? — Потому что мы больше не близки, — он допивает оставшийся в стакане алкоголь и тянется к бутылке, чтобы налить себе ещё. — Тебе снилось что-то плохое о нём? — Наоборот. Хорошее. Только сейчас понял, — усмехается Слава. — Но всё равно называешь это кошмаром. — Потому что реальность, в которой я просыпаюсь, нихуя не такая. — Вы общаетесь? — Общаемся. — Зачем? — Мирон хмурится, и Славу этим вопросом тоже озадачивает. — Потому что люблю, — жмёт он плечами, проводя указательным пальцем по кромке стакана. — Не знаю, может думаю, что... Вдруг когда-нибудь всё станет, как прежде. — Как прежде никогда не станет. Это всегда откровенно херовая затея — пытаться вернуть прошлое. — Я знаю. Но в первую очередь я гонюсь за человеком. Не за прошлым. Мирон кивает. Через ещё несколько реплик Слава переводит тему, просто потому что действительно не хочет своими проблемами сильно грузить Мирона этим вечером. Но вновь встаёт в ступор, когда Мирон просит Славу рассказать о себе. Не выводит его на общий разговор, на какие-то левые темы, а конкретно просит рассказать о том, что Слава из себя представляет. И он не знает, какую версию его двух жизней Мирону оглашать. Приходится выбрать что-то среднее. Лукавить в том, как много и давно он занимается музыкой, общими словами говорить о работе в айти и отмахиваться от конкретных вопросов, но о себе, как о личности, о том, что внутри, о своих взглядах он говорит то, что помнит. У него в общем-то и другого выбора нет, просто потому что другого себя он так не знает. Начинает казаться, что разговоры отвлекают. От коньяка Слава пьянеет быстро, и если сначала ему становится легче от алкоголя, то когда бутылка подходит к концу, в голове что-то снова переключается. Разговоры оказываются более личными и менее общими, отчего Славу время от времени не перестаёт флэшбечить в воспоминания, от которых сейчас тянет неимоверной тоской. Как от сегодняшней встречи с Филей. Счастьем, что он его в принципе увидел, но таким горьким, что из себя хочется вырвать всё, что отвечает за чувства, чтобы не болело так сильно. А ещё эта фотография Фили на обоях. — Тот кот, о котором ты говорил? — Мирон замечает, когда Слава вытаскивает телефон, чтобы ответить на сообщение Светло, которое в итоге оказывается просто смахнутым в сторону. Он кивает, поворачивает телефон к Мирону, показывая, и тот тянется, чтобы забрать телефон и рассмотреть поближе. — Хороший. Кажется, даже чем-то похож на тебя. — Ты чё? — Замри. Сидя с краю кровати, Мирон направляет камеру телефона на лежащих Славу и Филю под боком, который тоже своими очаровательными синими глазами смотрит на Мирона, развалившись почти на спине. — Смотри, — протягивает он телефон, сделав фотографию. — Пиздец, одно лицо просто. Слава тихо усмехается, обнажая зубки. Разглядывает и понимает, что Мирон прав. С Филей — одно лицо. Слава делает глубокий вдох, медленно выдыхая. Стакан в руке неосознанно сжимает как-то особенно сильно и резко, со звуком ставит его на стол, зарываясь в волосы пальцами рук, расположенных на коленях. Проводит по ним, сжимает пряди, оттягивает и жмурится, пытаясь приземлиться, вернуться в реальность, отогнать воспоминания, но нихуя не получается. А тут ещё и Мирон со своим: — Порядок? Молчал бы, может, всё было бы нормально. Но Слава жмурится сильнее, закрывает лицо ладонями и понимает, что горло начинает драть уже невыносимо. — Я хочу домой, — шепчет он. Дома было хорошо. В тишине он снова ведёт ладонями выше, снова зарывается пальцами в волосы и снова тянет, наклонив голову к коленям, но уже сильнее. — Домой хочу, блять. Сука. Слава чувствует, как Мирон садится рядом на диван, чувствует его тёплую ладонь на плече. И сейчас ему даже не стыдно. Тем более, что он сейчас пьян. — Я не могу так больше. Не могу. — Тш-ш, — Мирон ведёт ладонью по плечу, лопатке, проводит, ощутимо надавливая и поглаживая через ткань одежды. Слава резко выдыхает и шмыгает носом. Конечно же, они об этом не говорят. Слава — потому что, как минимум, просто не может. Мирон — потому что понимает, что лучше не лезть. Совсем немного они говорят о другом, и уже через полчаса Слава порывается уйти, но Мирон зачем-то останавливает его, голосом разума, — будто он и не пил вовсе, будто не вылакал со Славой всю бутылку коньяка, — намекая, что сейчас, пока Слава сильно пьян, лучше посидеть здесь и подождать. Слава ждёт. Не знает, сколько проходит времени, но, когда он выходит на улицу, на морозный воздух, небо, как и всё остальное, погружено во тьму. Уже или всё ещё, — Слава не понимает. Голова до сих пор немного ватная, но ощущения какие-то другие, странные. После Фили, Мирона, разговоров, слёз первых за долгие, долгие месяцы, после этого дня, который выжал его в буквальном смысле. Он падает на ближайшую лавочку зачем-то. В пачке не оказывается ни одной сигареты, и он убирает руки в карманы. В одном — один телефон, в другом — другой. Взгляд направлен куда-то прямо, но не на что-то конкретное. Он так и не ответил Светло. Слава вытаскивает телефон наугад и ошибается. Не тот, в котором стоит симка. А его. Но его ли? Он тупо смотрит на выключенный экран телефона. Нажимает на кнопку, чтобы включить и посмотреть на обои. Совершенно чужие, незнакомые. Экран гаснет секунд через пять, Слава включает снова и проводит по экрану, чтобы высветились цифры, как при наборе номера. Слава вбивает свои цифры, которые помнит, и пароль не подходит, но фраза Светло, — всё, что тебе нужно, в твоей голове, — почему-то всплывает. Слава пытается вытащить оттуда что-то. Впервые он пытается искренне. — У меня раньше на пароле дата смерти отца стояла. Брови Мирона забавно подскакивают. — Нахуя? А Слава искренне непонимающе жмёт плечами и поджимает губы. — А хуй знает. Мне надо было срочно придумать пароль, и эти цифры пришли в голову. — Первые? — Ну, да. — Не дата твоего рождения, не дата, не знаю, лишения девственности, а дата смерти отца? — Слава хлопает ресницами, будто не понимая, в чём проблема. — Нет, ну… ладно. Твоя голова всегда работала нестандартно. — Кто бы говорил. Слава ничего не чувствует от пришедшего в голову воспоминания. Лишь вбивает цифры и ближайшие долгие секунды не может перестать сверлить глазами разблокированный экран.