Домой

Изменения ещё не наступили, но почему-то Слава, когда едет на место встречи, уже ощущает себя так, будто они обволокли всё его существование. Утро раннее, суббота, поэтому людей на улице практически нет. По дороге он звонит маме, но не готовит всё то, что может сказать человек перед смертью. Он общается с ней так, как общался с Мироном за завтраком. Спрашивает, как у неё дела, делится чем-то своим, мол, автобус опоздал на десять минут, отстав от расписания, кошка чёрная с белыми лапками дорогу ему перешла, но говорит, — решил, что теперь для него это хорошая примета, и никак иначе. Поэтому обходить не стал. Обещает заехать в ближайшее время и просит себя беречь. Сестра в такую рань оказалась не особо рада, — Слава всегда знал, что в выходные она спит до победного, но даже её ворчанию он улыбается, выдыхая сигаретный дым в воздух. Говорит, — деятельность сменить хочет. Рэпером стать. Она смеётся, но говорит, что всегда подозревала, что Слава из «этих». Из кого, он решает не уточнять. Прощается с ней только в тот момент, как видит человека, направляющегося к нему. Которому придётся довериться, даже несмотря на то, что доверия он не вызывает совсем. — Ну, как? Готов? — Если к этому можно подготовиться. — Телефон придётся оставить, с ним нельзя. — Он мне не нужен. — Идём. Почему-то мужчина, чьего имени Слава до сих пор не знает, направляется к собственному закрытому сейчас клубу. Не задавая вопросов, приходится последовать за ним, чтобы уже через пару минут узнать причину, — тот охранник, который помог Славе связаться с ним по телефону, проверяет его, ощупывая, на наличие то ли оружия, то ли чёрт его знает, чего ещё. Машнов не возражает. С собой у него только зажигалка с сигаретами, которые приходится оставить, да телефон, с помощью которого он переводит этому человеку все деньги. Слава не в том положении, чтобы ставить свои условия и отказываться переводить их сейчас. Технически на этом этапе вполне может всё закончится, — он получил деньги, и отправить Славу гулять, покрутив пальцем у виска, мол, неужели он на что-то надеялся, этот человек может запросто. Но он говорит ему оставить телефон здесь и следовать за ним. — Я не хочу оставлять тут ничего его. Мужчина чуть хмурится, склоняя голову. Слава выходит на улицу, и он следует за ним, чтобы пронаблюдать за тем, как экран телефона впечатывается в асфальт, после чего Машнов наступает на него пяткой своего ботинка. — Ненавидишь его? Слава не отвечает. Он его ненавидит, но причина ещё и в том, что оставлять телефон со всем, в том числе и для него личным, у таких людей ему хочется меньше всего. Подняв телефон с асфальта, он выбрасывает его в ближайшую мусорку и, засунув руки в карманы, следует за мужчиной, который направляется к стоящей неподалёку машине, в которой уже сидит водитель. Они располагаются на заднем сиденье. Слава понимает, что бесполезно, но почему-то всё равно спрашивает: — Куда мы едем? — Скоро увидишь. На другой ответ он, впрочем, и не надеялся. Отворачивается к окну и пытается прислушаться к себе впервые за последние сутки. У него нет сомнений, есть только лёгкий мандраж от неизвестности, которую ему никто не позволяет поубавить. А с собой нет даже сигарет, чтобы заполнить дымом лёгкие и хотя бы на несколько минут успокоить холодеющие кончики пальцев. Но он уже не думает о том, что оставляет позади. Только о том, как сильно хочет снова обнять любимого человека и почесать за ушком любимого кота. По ощущениям, они едут долго, но за пределы города не выезжают. Славе кажется, что это какая-то окраина, и он всеми силами старается затолкать подальше мысли о том, что это ничего хорошего ему не предвещает. — Приехали, выходи. Мужчина, не проронивший ни слова, выходит на улицу, и Слава понимает, что мандраж возвращается с утроенной силой, — лишь надеется, что бешеный стук сердца слышен только ему одному. Выходя из машины, чувствует себя странно, всё ощущается, как во сне или тумане, а ему практически не верится в то, что это действительно происходит. Он знает, ради чего, и не может перестать гнаться за этой призрачной мечтой. Ведь у другой его личности получилось. По закоулкам они проходят несколько десятков метров, и Слава не сразу замечает, что водитель с кейсом идёт следом за ними. Слава знает, что в случае чего хуй, что им сделает. Они останавливаются у железной двери с висящим на ней замком, — по размеру постройка больше похожа на большой гараж, куда может заехать машина, но когда мужчина снимает замок, который открывает ключом, когда заходит внутрь, и Слава проходит за ним несколько метров, он натыкается на железную лестницу, ведущую вниз. Внутри что-то непроизвольно ёкает, и он останавливается перед спуском. — Хочешь остановиться? — улыбчиво смотрит на него мужчина, замерев на лестнице. Слава молча делает шаг и спускается за ним. Останавливаться он не хочет. Он не считает этажи, потому что мысли заняты другим, но по ощущениям — они оказываются глубоко, когда помещение перестаёт тянуться вниз. Слава думает, что это идеальное место для того, чтобы его придушить, но почему-то ни один из двух находящихся здесь людей не спешит этим заниматься. Хотя Слава уверен в том, что хотя бы у одного из них есть оружие. — Почти пришли. Машнов даже не думает спрашивать о том, куда. Лишь хмуро оглядывается по сторонам, совершенно не понимая, что это за место. Оно никак не обделано, нет ни намёка на то, что сюда в принципе ступает нога человека, — смахивает на огромную подземную парковку, которая слабо освещена тусклыми лампочками. Они проходят дальше, и Слава через несколько секунд понимает, куда конкретно они шли, когда видит в нескольких метрах огромный чёрный куб, в который по ощущениям, если спрячешься, — никакие разрушения за пределами куба не будут страшны. — Это оно? — Как видишь, — останавливается он вместе со Славой, будто тоже не рискуя подойти ближе. А Славе бесполезно это говорить, потому что сам-то своим глазам не до конца верит. А если вернее, не до конца верит в предназначение этой вещи. — Оно работает? — спрашивает Слава вместо того, чтобы спросить, как это работает. Сбоку слышится тихий смешок. — Само по себе нет. Но мы ему поможем. — И куда оно может перенести? — В любую вселенную, где я её построил. Угадаешь, сколько таких? — Много? — Слава жмёт плечами и снова встречается с ухмылкой. — Много. Они вновь шагают, приближаясь к массивной постройке, — Слава не пытается угадать ни материал, ни то, как это работает. Знает, что наверняка к ответу приблизиться не сможет. — Зачем тебе деньги? — он почти равняется с ним и идёт рядом, засунув руки в карманы. Водитель, — который, вероятно, не только водитель, — идёт за ними. — Прости, что? — Если ты правда можешь свободно перемещаться, то нахуя? Ты буквально можешь оказаться в любом мире и взять всё, что захочешь. — А почему ты делаешь всё, чтобы вернуться? — Слава останавливается, подойдя с ним к кубу, и на мгновение стреляет взглядом вниз. — У меня там всё. — А у меня всё тут. Или ты считаешь, что у одного тебя есть семья? — он приподнимает брови, делает несколько шагов к мужчине, держащему кейс, и забирает его себе, прежде чем зашагать к железному столицу в нескольких метрах. — Понимаешь бессмысленность всех этих перемещений только в тот момент, когда начинаешь ими заниматься. На удивление, Слава понимает, о чём он. То, от чего бежишь, догонит тебя в абсолютно любом мире. А то, что захочешь получить, так и не сможет оказаться по праву твоим. Кажется, ему не место нигде, кроме дома. Кажется, не только ему. Он медленно подходит ближе к мужчине, который на столе открывает небольшой чемоданчик. Заглядывает ему за плечо и видит, — на одной стороне ампулы, на другой — упакованные шприцы, от вида которых голову мгновенно накрывает недоверием. — Что это? — То, без чего эта вещь, — кивает он на куб, — бесполезна. С непривычки может штормить, — вынимает он один шприц из упаковки. — Плохие времена были? Слава хмурится, не сразу понимая, к чему этот вопрос. Но вскоре доходит. — Не настолько. — Всё бывает в первый раз, — но когда он поднимает глаза, Славин взгляд, полный вспыхнувшего недоверия, он прекрасно замечает. Поэтому приходится выдохнуть: — Окей, я первый. И потянуться иголкой к собственной вене на руке. У Славы в голове возникает куча вопросов, но он не уверен, что ему стоит, и не уверен, что хочет спрашивать и получать на них ответы. Возможно, дело в том, что на самом деле эти ответы не так для него важны. А, может, боится спрашивать, потому что хочется подольше побыть в иллюзии того, что всё может получиться. Но мужчина остаётся в адеквате даже после того, как вводит в вену неизвестное вещество. — Теперь ты, — он кивает на кейс и делает пару шагов в сторону, а Слава понимает, что руки в карманах подрагивают так, что он едва ли сможет даже примерно попасть в вену на руке. И мужчина замечает это, когда Слава тянется к шприцу, следом вытащенному из упаковки. — Давай сюда. Слава по понятным причинам не возражает не только из-за того, что оцепенение не позволяет выплюнуть хотя бы минимальную фразу. Ещё один шприц, ещё одна ампула, он грубо хватает Славину руку, заставляя понять, что пути назад у него уже нет. Сердце гулко бьётся в груди, а тактильные ощущения запаздывают, так что понимает он, что иголка входит под кожу, только потому что внимательно следит за ней взглядом. Прижимает не сразу. Не в момент, когда игла выходит из-под кожи, не в момент, когда Слава понимает, что неизвестное вещество растекается внутри его организма, не в момент, когда от него отходят на пару шагов в сторону, чтобы отложить шприц на стол. Но спустя несколько секунд ощущение головокружения неожиданно накрывает, заставляя тоже сделать шаг к столу, чтобы опереться о него ладонями. Чувство, что он вот-вот свалится в обморок накатывает волнами, а голос доносится будто из сна в мгновение пробуждения. Зато исчезают мысли, исчезает страх и на секунду исчезает будто бы и сам Слава, чтобы уже вскоре постепенно вернуться из ощущения полного бессознательного. Сначала он начинает различать стол перед собой, а потом голос. На эффект от наркотиков это похоже в последнюю очередь. — А ты чуть менее крепок, чем он, но всё ещё сильнее многих. Хотя бы на ногах стоишь. Красава, — Слава отрывает ладони от стола через пару секунд после того, как ощущает хлопок по плечу. — Что это за хуйня? — То, на что тратится очень много денег. Или ты думаешь, что все пятьдесят лямов идут мне в карман? Слава поворачивается в его сторону, всё ещё ощущая смазанность движений и восприятия их глазами. Но он вроде здесь и вроде в порядке, — рискует последовать к идущему в сторону куба мужчине. В руке его всё тот же кейс, — Слава упустил момент, когда он его закрыл и взял в руку. — Идём. У нас не так много времени. Во рту — сумасшедшая сухость, и Слава решает ни спрашивать, ни спорить, тем более что сил на это явно недостаточно. Подойдя ближе, он замечает, как чужие пальцы проскальзывают в выемку, и как открывается дверь, казалось бы, полностью запечатанного куба. У Славы мелькает мысль о том, что это довольно сильно смахивает на сон, но всё равно он заходит внутрь следом. За ним закрывают дверь, и он оказывается в полной темноте наедине с человеком, которому до сих пор совершенно не доверяет. Спустя несколько секунд приходится сощуриться из-за не пойми, откуда взявшегося фонарика, который теперь освещает стены вокруг. — Как ощущения? Едва ли он спрашивает серьёзно и едва ли ему в самом деле интересно, но Слава, оглядываясь, пытается обдумать и понять. Он чувствует себя не просто внутри куба, он чувствует себя в каком-то месте, чувствует, будто находится под мощными галлюцинациями, — настолько мощными, что это всё в самом деле воспринимается, как реальность. — И ты помог ему перетащить меня из моего дома в его? — Он заплатил двойную цену. Поэтому да, я помог ему сделать это. Радуйся, он мог тебя убить. — Не понимаю, почему он этого не сделал. — А ты смог бы? И сможешь, как вернёшься? Тебе же придётся что-то делать с ним. Тебе же придётся что-то делать с ним. Кажется, Слава начинает об этом задумываться только в этот момент. Главной целью всё это время было попасть обратно, а уж со всем остальным он бы разобрался потом. Только вот как, понятия не имеет. — Ладно. Что мне надо делать? — выдыхает Слава, так и не отвечая на заданный вопрос. — Просто представь свой дом, — жмёт он плечами, заставляя нахмуриться. Тени, отброшенные на тёмные стены из-за фонаря, выглядят угрожающе. Как и всё происходящее в целом. — И всё? — А это не так просто, как ты думаешь. Забыть всё, успокоиться и представить то место, куда хочешь попасть. Сосредоточься и открой дверь. Это всё, что тебе надо сделать. — И он сделал также? Просто представил? — Он представил, куда хочет попасть. И попал. Слава чувствует себя странно, чувствует себя глупо и в ту же секунду понимает, в чём сложность. Помимо этого ощущения комичности и тупизны ситуации в голове вереница мыслей, страхов и масса всего остального, что сейчас мешает остановиться на мыслях о доме. — Если представишь или будешь чувствовать не то, место, в которое мы попадём, может быть, мягко говоря, не самым радужным. Ну, это так, чтобы успокоить. — Пиздец успокоил. Слава поднимает глаза к потолку, понимая, что так у него ничего не получится. Он закрывает глаза и пытается делать не всё сразу, а постепенно. Сначала дыхание, — эти техники никогда не работали в его случае, но он делает несколько глубоких вдохов и пытается для начала отпустить то, что сейчас в голове. Получается плохо. Мысли всё лезут, но он пробует снова. А что ему делать с тем уебаном, как он вернётся домой? Как всё объяснить Мирону? Всё ли с Мироном в порядке? Как думы перед сном, от которых ты на волоске от истерики. Слава жмурится, делает ещё один глубокий вдох и тянется большим пальцем к кольцу на среднем пальце. — Ты всегда есть. И оно теперь всегда будет, — проговаривает Слава одними губами. В голову лезут совместные моменты их жизни. Как они убирали эти ёбаные упаковочные шарики, как кучу раз сидели в темноте кухни, как вместе путешествовали, как на полном серьёзе обсуждали поход к кошачьему психологу, когда Филя несколько дней депрессивно смотрел на птиц за окном, и на какое-то время забывается даже то, что рядом стоит кто-то. Его воспоминания важнее, его жизнь важнее, его дом. А его и не торопят. Лишь когда Слава спустя несколько минут открывает глаза, его спрашивают: — Готов? На что он кивает. Дом всегда был тем местом, которое могло его успокоить, а сейчас это оказалось крайне важно. Не отпуская большим пальцем кольцо, другой рукой Слава толкает дверь. С концентрацией на доме, но и с каким-то ебейшим замиранием всего внутри, будто бы прямо напротив него может сразу же оказаться Мирон. Но на первый взгляд не меняется ничего. Кроме единственного, — на месте мужчины, который привёз его сюда, никого нет. Кажется, в этом месте в принципе, кроме них, никого нет. — Это нормально? — Что? — Что ничего не поменялось. — Так ли ничего? Они выходят из куба. Слава оглядывает знакомое пространство и понимает, — да, оно точно такое же, каким и было. Он, нахмурившись, поворачивается лицом к своему спутнику. — Что? Считаешь, ты там же, откуда пришёл? — Как мне понять, что это не так? — Не знаю. Он как-то понял. — Мне нужно позвонить. — Тогда тебе нужно найти телефон. С несколько секунд Слава смотрит ему в глаза, отворачивается и молча идёт в сторону выхода. Нужно понять, где он. Спустя несколько шагов он понимает, что этот человек идёт за ним следом. Хотя, скорее, он понимает, что его это удивляет. — Ты пойдёшь со мной? — Если ты не туда попал, кто вернёт тебя обратно? — А ты всё-таки не за бабло, а за идею? — Вопреки тому, что ты думаешь, я действительно просто качественно выполняю свою работу. — Почему тогда не продашь эту вещь, если она правда позволяет делать то, о чём ты говоришь? Безбедная старость тебе была бы обеспечена. — Что за глупые вопросы? Потому что я с тобой согласился, что я за идею. Люди имеют свойство ломать игрушки и злоупотреблять ими, а если хочешь сделать что-то хорошо — сделай это сам. К тому же, не уверен, что я в живых останусь после того, как кто-то узнает и присвоит это себе. Меня такая перспектива не притягивает. Славе сейчас слишком не до этого, поэтому он сильно не обдумывает сказанные им слова, но промелькнувшей мыслью понимает, что он прав. Про такое — хуй кому расскажешь, и по этому человеку видно, — рисковать не станет. Слава уверен, что он не рискует и сейчас. Слава всё ещё уверен в том, что у него припрятан пистолет под курткой. Они выходят на улицу, поднявшись по лестнице, Слава оглядывается по сторонам и не перестаёт хмуро накручивать и без того явное ощущение, — он всё ещё чувствует себя идиотом, который несколько минут постоял в четырёх стенах и вышел в то же место, из которого пришёл. Всё кажется точно таким же. Скорее — всё и правда точно такое же, как и было. — Что, думаешь, ничего не изменилось? — считывает он то ли Славин взгляд, то ли Славины мысли. — А это не так? — но Слава его уже не боится. Внутри куча всего другого, что вытесняет прочую ерунду на задний план. Он не понимает. Пальцы от нетерпения подрагивают, хочется прямо сейчас содрать этот пластырь с раны и узнать, наконец, дома он или до сих пор чёрт его знает, где. А вокруг, как назло, ни единого человека, у которого можно попросить телефон. Что неудивительно в общем-то, — это место явно далеко от центра, а вокруг пустынно так, будто здесь всё уже давно заброшено. За Славой не перестают идти по пятам. Пока он заворачивает за углы, оглядываясь вокруг, пока быстрым шагом преодолевает дорожку за дорожкой, пытаясь отыскать кого-то глазами. Наконец, — взрослый мужчина с портфелем на плечах вдалеке, и Славе приходится ускорить свой шаг, почти сорвавшись на бег. Сердце хуячить тем временем начинает всё сильнее, — оказывается, срывать пластырь пусть и хочется, но страшно в то же время. Жутко. Вдруг это и правда самое тупое попадание в его жизни? Самая глупая ошибка, самая идиотская надежда, которая только возможна. Чтобы понять, как собрать в предложение слова, приходится замереть на две секунды перед просьбой, — пожалуйста, — и, вероятно, в его глазах мужчина находит чуть ли не отчаяние. Теперь дело за малым, но и за главным в том числе, — успокоить тряску пальцев, чтобы набрать нужные цифры на чужом телефоне. Цифры Мирона. Кровь в голове шумит ощутимее, когда он прикладывает телефон к уху, а когда слышит гудки — что-то внутри будто бы рвётся. Возможно, таким образом обрывается страх того, что всё осталось по-прежнему. Ведь в прошлый раз вместо гудков он услышал, — извините, номер не существует или набран неправильно. Кажется, что это было не только в другой вселенной, но и в другой вечности. Тем не менее, гудки не обрываются. Слава смотрит в одну точку на асфальте, сбрасывает и набирает снова, — по нулям и на этот раз. Мирон не отвечает. Ничего. Слава прикрывает глаза и снова пытается сообразить, что делать дальше. Едва ли не дежавю ощущает, когда, попросив ещё одну минуту у хозяина телефона, набирает цифры номера Замая. Кажется, это — ещё один верный способ проверить. — Ало, — слышит он знакомый голос на той стороне провода. — Андрей, — собственный голос кажется на порядок тише, чем обычно. — Это я. Из трубки — молчание. Долгое, непрерывное, Славе до чёртиков нарушить его хочется и спросить, узнаёт ли он его голос, но не получается проронить ни слова. Только смотреть на того, кто его сюда притащил. На того, кто стоит неподалёку, но чьё лицо он прекрасно различает. — Славян? В ту же секунду Слава инстинктивно прикрывает глаза. И в ту же секунду он ловит себя на диком желании опуститься на корточки, просто потому что ноги перестают внушать такое же доверие, как это было даже хотя бы минуту назад. Поверить в то, что всё хорошо, оказывается на удивление легче, чем в то, что произошёл какой-то пиздец. — Ты просто не представляешь, как я рад тебя слышать, — выдыхает он, прикладывая пальцы к переносице. Ебал он такие эмоциональные потрясения. — Да, я… тоже. Не ожидал, если честно, что позвонишь. — Почему? — Слава раскрывает глаза, сразу же пытаясь включить голову и отложить ебашущие эмоции в сторону хотя бы на пару минут. Только сейчас он начинает слышать какое-то сомнение в голосе Андрея. — Да нет, просто… Мне показалось, что ты не хочешь сейчас общаться. — С чего ты взял? — Ты же уже недели две мне не отвечаешь. А Слава замолкает, теряя слова, — не знает, что ответить, но наверняка знает, на кого думать. Механизм в голове срабатывает моментально, подкидывая нужные ответы, которые с каждой секундой убеждают его всё больше в том, что он там, где надо. — Я странно вёл себя в последнее время, да? Последние… недели три. — Да. Вообще-то очень, если честно. — Прости. Я… — отдельные фразы проскакивают, но не срываются с губ, потому что как объяснить подобное — представления не имеет. Он прикрывает глаза и шумно выдыхает. — Объясню тебе всё позже, окей? Постараюсь. Но мне пиздец как сильно нужно сейчас поговорить с Мироном. Ты не знаешь, он дома? — Слава даже не спрашивает, всё ли с ним в порядке, потому что даже мысли не хочет допускать, что нет. Вспоминая те фотографии по всей второй квартире, вспоминая то, сколько его тут не было, и думая о том, что всё это время Мирон мог быть с этой испорченной и уёбской его версией, хочется выцарапать себе тот отдел мозга, в которым эти воспоминания хранятся. Кажется, что Мирон всегда должен быть в порядке, и иначе просто быть не может. От того, что Замай не даёт поводов об этом подумать, на порядок отлегает от сердца. — Он… У себя. Не знаю, сказал, что уехал к себе, да и всё. Больше ничего конкретного, в общем-то. Вы посрались? — Я позже тебе наберу. Окей? Обещаю. Мне нужно поговорить с ним. — Ты только набери, ладно? Я переживаю, чувак. — Я позвоню. Обещаю. Слушай, и можешь… Закажи мне такси, пожалуйста. К его дому, — он поднимает голову, чтобы разглядеть адрес на ближайшем здании. Просто потому что понимает, что иначе добраться будет крайне тяжело. Конечно, Андрей соглашается. Слава решает не задавать лишних вопросов и не втягивать его в разговор, — как бы ему ни хотелось узнать, что происходило за это время, как бы это ни было важно, сейчас — ему жизненно необходимо увидеться с Мироном, и ждать он больше не собирается. На автомате едва не убрав чужой телефон в карман, он, наконец, всё-таки возвращает его владельцу, благодарит и убирает руки в карманы, прежде чем быстрым шагом направиться к виновнику разрушенных за последние недели нервных клеток. Но сейчас у него нет сил злиться. Даже не только потому, что есть, о чём подумать и без этого, а потому, что его всё-таки действительно вернули. Он всё-таки дома. Дома. Слава как-то слышал, что со временем всё плохое забывается. Но почему-то это срабатывает и сейчас, когда времени прошло всего ничего. Странное ощущение благодарности смешивается с неушедшей настороженностью, с которой он встаёт напротив. — Ну что? Признаешь, что зря мне не доверял? — Я тебе всё ещё не доверяю, — мужчина тихо усмехается, опустив голову. — Не благодари. — Не собирался. Кажется, в расчёте. — Пускай. Надеюсь, не увижу тебя больше. Ни одна моя версия, — но в голосе слышится скорее даже не надежда, а скрытая угроза. Но Слава только жмёт плечами. — Это взаимно, — он протягивает руку, и мужчина её пожимает. Они расходятся, и через несколько минут Слава замечает такси, в которое сразу же прыгает. Всё меняется и вокруг него, и в голове настолько стремительно, что не получается сосредоточиться на какой-нибудь одной мысли. Сейчас, когда он вернулся домой, все прошлые недели начинают казаться ещё более нереальными, будто он по дороге домой головой ёбнулся об асфальт, а очнулся только сейчас. Собственные воспоминания имеют свойство наёбывать, — вот уж от кого не ожидаешь. Тем не менее, несмотря на сомнения, которые явно будут возникать ещё долго, относиться к этому иначе, кроме как к реальности, не получится. Продолжить играть в эту игру, можно только, если продолжишь в неё играть. И Слава чувствует себя вышедшим на какой-то новый уровень. Пока не чувствует себя победителем, но чувствует облегчение от того, что самый сложный по его ощущениям уровень остался позади. Едут они долго. Слава уверен в том, что это в несколько раз дольше, чем дорога, которую ему пришлось преодолеть в чужой машине часом, — или сколько времени прошло? — ранее. Но Замай дал понять, что Мирон в порядке физически, а сейчас это самое главное. Кажется, что остальное решить вполне реально. Каким бы безумным это «остальное» ни казалось. Оказавшись у его дома, Слава медлит всего несколько секунд, ярко ощущая, как кучка страхов скапливается у него в голове и наваливается один за другим, — кажется, что он бесконечность его не видел. Но в том числе поэтому его совсем скоро уже тянет магнитом к подъездной двери, он набирает цифры на домофоне странно-слабыми пальцами и гипнотизирует небольшой экранчик, пока до ушей доносятся гудки. Сердце — по ощущениям готовится катапультироваться, и происходит это в момент, когда он слышит его голос. Он слышит действительно его голос. — Да. А Слава забывает, кажется, как о себе заявить. Возможно, Слава даже боится это сделать. Прошло почти три недели. И что успело произойти? — Это я, Мирон. Мирон ничего не отвечает. Раньше, по ощущениям очень давно, после этих слов он сразу же слышал сигнал открытия двери, но на этот раз после нескольких секунд он лишь слышит, как Мирон кладёт трубку, не нажимая на кнопку. Слава выдыхает, прикрывая глаза. Тянется ладонями к лицу, чтобы провести, пока в голове настойчивое «нет». Что-то всё-таки произошло. Он пробует снова, но на этот раз Мирон даже не снимает трубку. То ли отключил, то ли стоит под дверью и слушает, как звонит домофон. Даже если второе, — скоро всё равно отключит. Слава близок к тому, чтобы сломать себе ногу, уебав по железной двери. Он так и не решил, как будет всё ему объяснять. Он вернулся домой, но почему-то и на этот раз всё равно приходится ждать под железной дверью, чтобы проскользнуть в подъезд вместе с каким-нибудь человеком. За эти недели он возненавидел ожидание, а сейчас — особенно, он ведь так чертовски близко к нему, оказался практически рядом, проделав огромный и долгий путь, но всё равно не может обнять его. Всё равно что-то мешает. Или кто-то. Он проскакивает в дверь сразу же следом за женщиной, которая тут же кидает на него подозрительный взгляд, — Славе поебать на это сейчас абсолютно. Он добегает до лифта, клацает несколько раз по кнопке, добирается до нужного этажа наконец-то, блять, после чего немедля жмёт на кнопку звонка. Он сделал всё, чтобы оказаться здесь. Продолжал делать даже в тот момент, когда перестал верить в то, что сможет вновь увидеть не его копию, а его самого. Неповторимый оригинал, который он любит больше всего. За дверью кроме раздавшегося звонка — тишина. Но Слава знает, что он дома, поэтому настойчиво нажимает снова. И снова. Раньше, когда Мирон не хотел разговаривать, когда хотел побыть один, Слава всегда давал ему свободное пространство. Но сейчас — другая ситуация. Сейчас у него нет права отступать. И в какой-то момент он действительно слышит шаги за дверью. Слышит, как поворачивается ключ в двери, и видит его, когда дверь приоткрывается. Это действительно он. Слава понимает это сразу. Только не сразу находятся какие-либо слова. Кажется, что сейчас он в состоянии только смотреть, впитывать глазами образ любимого человека и пытаться поверить в то, что теперь это — реальность, что бы ни было до. — Чего ты хотел? — произнося устало, Мирон не пропускает его внутрь, складывая руки на груди. Несмотря ни на что, Слава не смог бы описать словами, как счастлив видеть его. Он не из тех, кто полезет за словом в карман, но кое-что не обличить в слова, и в такие моменты ему было чисто физически сложно. — Что произошло? — только тихо роняет он. Мирон усмехается, но ебать как невесело. — А ты не помнишь, да? Конечно, ты же был пьян. — Я не знаю, что произошло, потому что это был не я, — приподнимает Слава брови, с трудом себя удерживая от того, чтобы подойти и сгрести в охапку. Кажется, сейчас Мирон не позволит. Но после всех этих недель хочется до безумия. Мирон нарочито понимающе поджимает губы. — Окей, — после чего тянется к ручке, чтобы закрыть дверь. — Уходи, Слава. Но Слава почти моментально ловит край двери, не позволяя ему это сделать. Он не может его потерять снова. — Подожди. Дай мне две минуты, я всё объясню. Пожалуйста. Слава видит не только то, что он сомневается. Слава видит то, что он не хочет. Медлит, сжимая ручку двери, но выдыхает и отпускает. Позволяет. Даёт шанс. Слава никогда бы не подумал, что ему придётся его выпрашивать. Но как объяснить всё Мирону так, чтобы этот шанс не проебать, он не знает. У Славы в голове нет ничего, что хотя бы отдалённо могло ему в этом помочь. Он отпускает край двери и впервые отрывает от него взгляд, чтобы прикрыть глаза и выдохнуть. Но почти сразу же открывает. Будто боится, что его образ растворится перед глазами. — Позвони мне на мобильный. — Зачем? — Просто позвони. Я не знаю, как всю эту хуйню объяснить. Пожалуйста, это всё, о чём я прошу. Ему кажется, что лучше, чтобы Мирон услышал сам. Потому что если начнёт объяснять, — его точно не станут слушать, Слава знает, как это будет звучать, Слава в этом жил несколько недель. Он знает это, как никто другой. Мирон смотрит долго, и с каждой секундой всё страшнее становится от мыслей, что он действительно закроет дверь перед его носом вместо выполнения какой-либо просьбы. Вопрос, что этот уёбок сделал, до сих пор настойчиво крутится в голове. Мирон вытаскивает из кармана домашних штанов телефон, и Славе остаётся только выдохнуть, опустив глаза на татуированные пальцы, что бегают по экрану. Хочется коснуться, взять и переплести со своими. Но он не позволяет себе, лишь смотрит за тем, как Мирон прикладывает трубку к уху и возвращается взглядом к Славе. Сердце настойчиво тарабанит в груди, а телефон у Славы в кармане не звонит, потому что он сейчас совершенно у другого человека. У того человека, что берёт трубку на той стороне провода, и из-за абсолютной тишины, которая между ними с Мироном образовалась, — за исключением гудков, — Слава слышит доносящийся из трубки голос, который очень похож на его. Физически ничего не происходит, Мирон продолжает на него смотреть, но Слава крайне чётко читает меняющиеся эмоции в его взгляде. Мирон отрывает от уха трубку, смотрит на набранный номер, будто набрал кому-то, и по ошибке услышал чужой голос, а не до боли знакомый. Мирон слышит, как этот голос после тяжёлого вздоха начинает пытаться завлечь его обратно домой, и сбрасывает на середине фразы, прежде чем поднять глаза. — Это что за хуйня? Ты меня с ума решил свести? — Меня не было тут три недели, — осторожно начинает Слава. Тот Мирон ему поверил. Возможно, поверит и этот. Но пока он получает только долгий, недоверчивый и немигающий взгляд. — Я был другим в это время. Так ведь? Ты же это заметил? Засветившийся экран телефона в руке Мирона привлекает их внимание беззвучно высветившимся Славиным контактом. — Возьми, — тут же говорит Слава. — Скажи, что смотрел старые фотки и вспомнил, как на новый год мы с тобой ездили в Ниццу. Скажи, что хочешь туда вернуться. — Мы не ездили, — подаёт Мирон голос, гипнотизируя телефон. — Он этого не знает. Фёдоров снова поднимает глаза. Что в его голове творится сейчас, Слава не представляет. Отойдя от двери вглубь квартиры, он проводит по экрану телефона и прикладывает к уху. Слава не уверен в том, что это — приглашение, но пока может, пока его не прогоняют, делает шаг в квартиру. До ушей доносятся голос Мирона, который говорит примерно то же, о чём его попросили, а Слава тихо закрывает за собой входную дверь, расстёгивает куртку и оглядывает квартиру, в которой совершенно ничего не изменилось. Даже если кажется, что он не был тут вечность. А потом он замечает шевеление со стороны пола, опускает взгляд и встречается глазами с Филей, который смотрит на него. Дыхание на пару секунд пропадает, грудь сдавливает ощущением дома, где, наконец, рядом те, кого он любит и кого пытался найти. — Филя, — Слава присаживается на корточки, не рискуя подходить ближе, — кот делает это сам. Осторожно, внимательно, Машнов замечает двигающийся носик, который пытается уловить знакомые запахи. Слава тянет к нему пальцы, позволяя обнюхать. — Привет, — шепчет он, когда кот садится и разрешает себя погладить. — Привет, мой шерстяной ублюдок. Слава понимает, что счастлив вот здесь, и больше нигде. В квартире Мирона, с котом, которого хватает и приподнимает, чтобы притянуть к себе, приложив к груди так, что передние лапки оказываются на плече. Он его приобнимает, тычется носом в шерсть, тоже пахнущую домом, прикрывает глаза, которые от эмоций покалывать начинает. Широкая ладонь лежит на Филиной спинке, губами касается шерстки, целуя его в бок, а когда слышит тихое короткое мяуканье, понимает, что больше не слышит ничего, — голос Мирона затих. Это заставляет его раскрыть глаза и увидеть перед собой в нескольких шагах его фигуру, что неотрывно глядит на него. Слава несколько секунд снизу вверх смотрит и вновь касается шерсти губами, прежде чем отпустить Филю на пол и подняться на ноги. Мирон ничего ему не говорит. Опускает глаза и уходит в комнату, и Славе за мгновение догнать бы его, остановить и обнять, как Филю, но сейчас всё не так просто, не может быть просто, он это прекрасно понимает. Поэтому, наступив на пятки, стягивает ботинки, снимает куртку и осторожно проходит в квартиру, из которой, по крайней мере, его не выгоняют. Он оглядывает комнату, бегло скользнув взглядом по спине у открытого окна, и замечает открытую бутылку коньяка на столе. Замечает почти пустой стакан рядом. Замечает брошенный на диван телефон. Плед, наполовину свисающий с этого самого дивана. Пачку таблеток, которая валяется рядом на полу. Дрожащие пальцы, которые тянутся к сигаретам и которые одну, зажатую меж губами, поджигают. Почему-то Слава чувствует разруху. И ему это ощущение не нравится. — Это какой-то бред, — тихо начинает Мирон, но поворачивается к Славе только после того, как он отвечает: — Я тоже долгое время так думал. И иногда всё ещё, если честно. Мирон смотрит долго. Будто даже забывает, что сигарета в руке тлеет, а пепел сыпется на пол. Будто пытается высмотреть в Славе что-то, что натолкнёт его на ответы. Вероятно, не получается. — Ты издеваешься надо мной. Сними джинсы. — Зачем? — Сними. Слава удивляется ебать как, но понимает, что спорить с ним сейчас не имеет никакого права, поэтому делает, как ему сказали, совершенно не представляя, для чего. Расстёгивает ремень, стягивает с ног джинсы, оголяя их, когда как Мирон не подходит ни на шаг. Лишь про сигарету вспоминает, затягивается и стучит по ней над пепельницей. В лёгкие въедается горький запах, а по голым ногам пробегают мурашки. — Повернись. Слава исполняет, и через пару секунд Мирон оказывается рядом. Повернув голову, Машнов замечает, как он присаживается на корточки, и смотрит на внутренние колени, совершенно никак не объясняя свои действия. Слава терпеливо ждёт и поворачивается, когда Мирон встаёт на ноги. — Пиздец, — заключает он. Слава мысленно соглашается. А потом взгляд Мирона цепляется за Славину руку, и уже через мгновение Машнов чувствует его тёплые, сильные пальцы на своей. Впервые за долгое время. Мирон гипнотизирует его татуировки, отшатываясь не сразу. А Славе не сразу удаётся вновь научиться дышать, когда Мирон всё-таки отходит, усаживаясь в кресло. Сигарета остаётся дотлевать в пепельнице. — Мирон. — Ничего не говори, — прерывает его Фёдоров и тянется к стакану с коньяком на столе. Слава поджимает губы, выдыхая. Опускает глаза, натягивает джинсы обратно на ноги и сам опускается на диван, куда в тишине комнаты через минуту прыгает Филя. Слава тянется к нему сразу же, притягивает к себе на колени, и Мирон смотрит. Но Слава понимает, что смотрит он на Филю, а не на него. — Что произошло? — всё-таки задаёт он вопрос вскоре. — Он отправил меня туда, откуда пришёл сам. И остался здесь. — Я схожу с ума. — Не сходишь. Я тоже сначала так думал. Посмотри на меня, — просит Слава, и Мирон, наконец, поднимает глаза. — Я всё тебе расскажу. Но это правда я. Сейчас это я. И мне просто пиздец как жаль, что… он до тебя добрался. Не знать, что с тобой, было хуёво. Слава заканчивает, и Мирон снова в ту же секунду отводит глаза, будто весь происходящий пиздец предпочитает не видеть. Возможно, поэтому он склоняется к коленям, устраивая на них локти, и трёт глаза ладонями. Тут и с ума сойти недолго. Слава, кажется, едва ли не. — Что он сделал, Мирон? — Помолчи, — снова просит его Фёдоров, не поднимая головы. Слава не решает ослушаться. Всё это время он потратил на мысли о том, как вернуться домой, поэтому просто-напросто не успел подумать, что дело может оказаться не только в физическом возвращении. Это казалось мелочью, которую ни в любом случае пройдут, и сейчас в целом тоже кажется ерундой по сравнению с тем, что он уже сделал. Но для Мирона это таковым не кажется. А Слава из-за того, что не успел это обдумать, совсем не понимает, как себя сейчас вести. Поэтому сначала он в самом деле не сдвигается с места, а потом — рискует подняться и подойти к Мирону, чтобы притащить стул, стоящий у столика, и сесть напротив. Мирон всё это время, как только Слава поднялся с кровати, безостановочно за ним наблюдал. Будто боясь, что он вот-вот нападёт. Слава же лишь стягивает кольцо с пальца и протягивает его Мирону. — Оно было со мной всё это время. Единственное, что осталось от моей прошлой жизни. Ты был со мной, как и планировал, — Мирон забирает кольцо, которое не видел эти недели ни дома, ни на Славином пальце. Слава снимал его только на ночь. — Дай угадаю, — негромко начинает он, протягивая кольцо обратно. — В переулке какой-то чувак в маске угрожал тебе пистолетом? — Откуда ты знаешь? — хмурится Слава, на что Мирон, опустив взгляд, тихо хмыкает. Ебать как невесело, на самом деле. — Рассказывай, — с просьбой Мирона Слава чувствует, что становится немного легче. Плевать, что то, что он расскажет, будет неубедительно, странно и безумно до чёртиков. Мирон готов слушать. А это — самое главное. И Слава рассказывает всё от начала до конца. Начиная с того, как его усыпили, и как он проснулся на лавочке, заканчивая тем, как сюда вернулся. Поначалу он искренне думал, что рассказ получится не таким длинным, потому что ему хотелось скорее услышать, что думает обо всём этом Мирон, но по мере продолжения он всё больше понимал, что не уложит это в несколько минут. Из-за испытанных ещё недавно эмоций, из-за обдуманных мыслей, которые почему-то кажутся сейчас такими важными, из-за подходов к сигаретам и попыток совладать с собой. А Мирон всё это время лишь слушал, не задавая никаких вопросов. С каждым новом словом Славе казалось, что поверить в историю всё труднее, но в противовес этому Мирон, по ощущениям, наоборот, — всё больше начинал верить. Возможно, помогали глотки алкоголя, сигареты и постоянное сравнение человека рядом с тем человеком, который пробыл с ним последние недели. Сравнение двух разных людей. — Что скажешь? — осторожно начинает Слава после недолгого молчания. Он уже закончил свой рассказ. Мирон стоит у окна, — не курит, а просто залипает, кажется, на дома напротив. Но Слава знает, что они его интересуют сейчас в последнюю очередь. Мирон шумно выдыхает. — Никогда не хотел, чтобы ты видел ту сторону меня, которая окунается в тоску и безвыходность. — Ты мне о ней рассказывал. — Это другое. Я не смог передать словами прочувствованное так, как ты передал словами увиденное. — Так ты веришь? — Мирон поворачивается к нему, упираясь бёдрами в подоконник. — Верю ли я в то, что без тебя моя жизнь снова могла пойти по пизде? Это очень вероятно. Но пока всё ещё больше смахивает на то, что я схожу с ума. Слава только сейчас понимает различие. Тому Мирону, которого он встретил в другом мире, в сущности даже не обязательно было принимать решение, верить в Славины слова, или нет. Им не жить вместе, Слава уйдёт, а жизнь Мирона всё равно продолжится, как и шла до этого. Отдельно. Но Мирону, который находится сейчас с ним в одной комнате, обязательно решать, во что верить. И в этом оказывается сложность. — Ты сказал мне, что рассказы твоих друзей не позволили тебе остаться скептиком. И предложил мне спросить у тебя, что это за рассказы. Мирон не отвечает. За окном темнеет, — не потому что уже так поздно, а потому что небо затягивает тёмными, грозными тучами. — Было так… — Слава сцепляет руки в замок. Инстинктивно, чтобы не дрожали, — страшно, знаешь. И тебя просто пиздец как не хватало. Думать, что я не смогу вернуться домой, это… — он поджимает губы, мотает головой и поднимает глаза к потолку, выдыхая. Мирон держится отстраненно, но Слава и не думает сейчас настаивать или чего-то от него требовать. Он уже успел понять, что в этом мире, который он упустил на какое-то время, придётся многое, если не собирать заново, то усиленно чинить. В конце концов, у него было немного времени, чтобы привыкнуть к этим мыслям, у Мирона же — нет. Тот просто опускает голову, скрестив руки на груди. — Прости, сейчас я просто не знаю, что тебе сказать. — Я понимаю. Всё нормально. Мирон не врёт, — он просто не знает. Поэтому в самом деле замолкает в попытке что-то уложить в голове, потому что всё, что рассказал Слава, прижало его бетонной плитой. — Есть мысли, что теперь делать с ним? Слава мотает головой, не отрывая от пола глаза. Он не знает, что делать с ним, и он не знает, что делать с ними. — Тебе сделать чай? — будто совершенно обыденно предлагает ему Мирон. Слава знает, что внутри у него сейчас пиздец, но и близко не понимает, в какую сторону. — Давай, — выдыхает он, распрямляясь, откидываясь на спинку дивана. — Твоя теперь очередь рассказывать, — заставляет Слава его замереть на секунду, как только Мирон хочет оторваться от подоконника. — Давай не сейчас. Я не хочу об этом. Слава думает, — что там такого было, что Мирон не хочет? Но коротко кивает, потому что давить сейчас не лучшая идея. В любом случае, у них впереди много времени. Он на это надеется. Мирон приносит им чай и занимает свою позицию у окна. Будто в целом стараясь делать вид, что никакой проблемы, в лице ещё одного Славы здесь, нет, Мирон задаёт осторожные вопросы касательно того, что Слава видел и пережил там. Каждую тему и каждый диалог сопровождает мысль о том, что всё это — невозможный пиздец, но они и нормальными никогда не были. Славе не кажется, что они чужие друг другу, даже несмотря на то, с какой опаской сейчас всё происходит, поэтому искренне старается вести себя, как обычно, а не так, будто несколько часов назад прошёл через измерения, и не так, будто неделями просто пытался вернуться к своей жизни. Он пытается шутить, откладывая эмоции. Говорит о невозможном с нарочитой лёгкостью, рассказывает, как ходил к Филе, какие круглые у Вани были глаза, когда он поделился с ним всеми догадками, а Мирон улыбается. Это кажется небольшой победой, а ещё большей победой ощущается, казалось бы, обыкновенное действие, — Мирон садится рядом на диван. Возможно, ему просто нужно время, чтобы убедить себя в том ощущении, которое с приходом Славы проскользнуло сразу, — это он. Вот это действительно он. Но окончательно убедиться в том, что это всё правда, можно только одним способом. К сожалению, оба знают, каким. — Нам нужно съездить домой, — погружает Слава эту фразу в тишину, которая вполне закономерно сопровождается потупленными взглядами. Потому что пусть даже они соберутся с мыслями и поедут, как действовать дальше, никто из них не знает. — И что будем делать? — Решим на месте. — Так нельзя. У него пистолет, ты это прекрасно знаешь. — А ещё у него моя жизнь. И ты был до недавнего времени. Мирон не особо находит, чем возразить, поэтому спустя несколько секунд молчания говорит просто-напросто: — Ты не полезешь на рожон. — А твои какие предложения? Полицию вызвать? Мирон не отвечает, потому что других предложений у него нет. Ни у кого из них нет. Как заставить человека, который проделал такой путь, чтобы забрать чужую жизнь, отдать её, никто из них не знает. — Критикуешь — предлагай, помнишь? — Нашёл время, — морщится он и резко поднимается. Слава хочет схватить его за руку и остановить, чтобы тот не сбегал ни от него, ни от разговора, но не успевает поймать, тяжело выдыхает и откидывается на спинку дивана, пока Мирон подходит к окну и вытаскивает уже хуй-его-знает-какую сигарету из пачки. — Просто сидеть здесь мы точно не будем. — У нас неплохо получается. — Мирон, — Мирон ничего не отвечает, даже не поворачивается от окна с тлеющей в зубах сигаретой. И Слава продолжает. — Разве три недели — это мало? Ты не хочешь, чтобы всё закончилось? — Расскажи мне, как это может, по-твоему, закончиться. — После того, как ты расскажешь, какой ещё у нас есть выбор, — Слава поднимается секунд через десять, и Мирон поворачивается только тогда. У Славы мелькает неприятная мысль, что всё дело в неуходящей настороженности. И это только больше убеждает его в том, что не действовать он не может, и заставляет проговорить увереннее: — Если ты не хочешь, чтобы это вообще как-то закончилось, окей. Я больше так не могу, это уже продолжается целую вечность. Мирон опускает глаза чуть ниже его, Славиного, лица, переставая спорить и будто впервые за это время всерьёз раздумывая, а не сразу отметая эту в край ебанутую идею. Славе почему-то на несколько секунд вспоминаются слова того Мирона, — Серьёзно? Босоёбили вместе? Очевидно, что сейчас ситуации отличаются. Они не просто лезут на дерево к белкам, не просто под дождём в настольный теннис играют, потому что «на желание», но действовать сейчас приходится точно также. Вместе. Мирон поворачивается к пепельнице, тушит сигарету и оставляет её там, даже забыв сделать последнюю затяжку, как обычно. Слава сразу же понимает, почему. — Пойдём, — не знал бы он Мирона, удивился бы наверняка, откуда в голосе столько уверенности, которой было не видать всего пару минут назад. Он подчиняется, не дожидаясь, пока Мирон натянет на себя толстовку. Казалось, что через столько за все эти недели прошёл, что теперь бросаться на амбразуру не кажется таким страшным и уж точно не кажется самым страшным, но тем не менее, когда слова перерастают в действия, желудок сводит и будто покрывается мурашками. Просто потому что всё закончится в ближайшее время, и никто из них не знает, как именно. Мирон вызывает такси ещё до выхода из дома, не роняя ни слова. Ни в подъезде, ни на улице, ни в момент, когда они садятся в машину. Слава знает, что Мирона эти отношения научили многому, и переступать через себя было одной из главных частей. Но почему-то Слава обычно не задумывался о том, чему эти отношения научили его. И приходит эта мысль ему только сейчас, когда он спустя несколько минут поездки в тишине поворачивается к Мирону. Они переживают оба. А у Славы не впервые с Мироном, но с первым человеком возникает потребность и мысль о том, что собственные переживания не просто не главное, а не единственно главное. Он бросает быстрый взгляд на водителя и аккуратно тянется к локтю Мирона, чтобы коснуться и привлечь к себе внимание. Это у него получается. Рука ложится на обивку заднего сиденья и раскрывается ладонью вверх, недвусмысленно намекая на дальнейшие действия. И Мирон спустя несколько секунд гипноза Славиной широкой ладони всё-таки тянет навстречу свою лапу, переплетая пальцы. Слава не думал, что это ощущение будет подобно объятиям после долгой разлуки, но волнение уступает место приятным ощущениям близости, которое заставляет посильнее сжать его руку. Возникает желание подмять под себя Мирона, укрыть в объятиях и дать понять, что переживать больше не о чем, но Слава ограничивается лёгким поглаживанием большим пальцем по его руке. Почему-то едва выдерживает его взгляд и опускает глаза через секунду после того, как отворачивается Мирон. Ощущение, что они со всем справятся, и что с ними совсем ничего плохого по-настоящему не случится. Слава так начал думать уже давно, и почему-то это казалось чуть ли не очевидным, но потом, — в такие моменты, как сейчас, — он ощущал себя загордившейся звездой, которая думала, что она всегда будет «на пике». Страшно подумать, что это может быть не так. И сейчас, выходя из машины, страшно тоже. Слава оглядывает родной дом, поднимая голову, и думает, — что, если в этот раз не так? Он оборачивается на Мирона, который, скрестив руки, замер там, где вылез из машины, даже после того, как эта машина уехала. С места приходится сорваться, потому что Слава кивает к подъезду и сам шагает, будто не хочется растянуть это время до хуй-пойми-какого исхода. Мирон открывает ключами, которые тогда забрал, подъездную дверь, они заходят внутрь, поднимаются на нужный этаж, и только тогда Мирон роняет первое за бесконечное по ощущениям время слово вполголоса: — Подожди. Слава останавливается, поворачиваясь к нему и слыша шумный выдох, замечает поднятые к потолку глаза, — кажется, что если бы прощупал пульс, ощутил бы, что сердце бьётся, пытаясь будто приблизиться к количеству взмахов крыльев колибри. — Что? — Просто… Дай мне минуту, окей? Слава поджимает губы, — сам бы от этой минуты не отказался, потому что чем дальше — тем страшнее. Взгляд скользит к окну в подъезде, и в голове снова проносится та сцена, которая всплыла в этом же, но в то же время в совершенно другом месте. — Слушай, мы справились друг с другом. А это уже как бы нихуя себе. Думаешь, с ним не справимся? — Думаю, что это — самое тупое, что мы делали. — Но нам и не привыкать, да? Им не привыкать. Всё это время они будто шли к тому, чтобы оказаться здесь и иметь возможность переступить порог этой чёртовой квартиры. Мирону всё это не нравится, и это видно в каждом взгляде и движении. Но Мирон подходит, суёт ключ почему-то чересчур осторожно, будто надеясь и желая пробраться в квартиру незаметно, поворачивает так, как поворачивал, когда с утра ему надо было по делам, а Славу будить он не хотел, передвигаясь по квартире маленькой серой мышкой. И Слава понимает, что сердце бешено колотится не у одного Мирона. Они осторожно проходят внутрь, в квартиру, где тихо так, как иногда не бывало даже глубокой ночью. На всякий случай Слава быстро скользит взглядом по коридору, во-первых убеждаясь, что это — его обои и его квартира, а во-вторых, подыскивая что-нибудь тяжёлое. Но тишина заставляет усомниться в наличии здесь человека, и они с Мироном переглядываются. Мирон жмёт плечами. Не его Слава пропадал днями, так что отсутствие его в квартире его бы не удивило. Будь он здесь, наверняка бы прилетел, услышав звук открывающейся дверь. Мирон уже немного более уверенно кладёт ключи на тумбочку, — те гремят, распространяя по коридору хоть какой-то звук. Слава выдыхает, — оттягивание неизбежного его выведет похлеще собственного двойника напротив. Он стягивает с ног обувь, следом это делает Мирон, и оба плетутся по коридору в гробовом молчании. Слава заглядывает в зал, Мирон шагает дальше. Быстрый взгляд по общей комнате позволяет убедиться в чьём-либо отсутствии, но глаза очевидно застревают на тех вещах и той обстановке, по которой Слава успел соскучиться пиздец. Он любил дом. Путешествовать ему тоже нравилось, с Мироном это — сплошное приключение, но и дом, родные стены он тоже любил. Когда он поворачивает голову в сторону Мирона, брови лишь на мгновение хмурятся, и он лишь на мгновение замирает, замечая то, как замер Мирон, глядя в глубину спальни. Стук сердца разгоняется обратно за те пару секунд, за которые он делает несколько шагов к нему, тут же обращая своё внимание туда, куда так настойчиво смотрит Мирон. Он сразу же понимает, почему, замечая его, — себя, — на полу. — Твою мать, — Мирон срывается с места так резко, что Слава успевает лишь бросить: — Мирон. И рвануть за ним так, будто от лежащего на полу человека может передаться что-то воздушно-капельным. Он не успевает, да и останавливает себя от того, чтобы схватить Мирона за руку и оттащить на пару метров, поэтому тот падает рядом и берёт безвольную руку за запястье, пытаясь прощупать пульс. На шприц, валяющийся рядом, он не обращает никакого внимания. — Скорую вызови. — Мирон, — Слава опускается рядом, почти завороженно разглядывая собственное лицо, закрытые глаза и черты, так похожие на его. — Вызови ёбаную скорую, Слава. Вызови. Руки Мирона дрожат, дрожат сильно, и, вероятно, поэтому он тянется к шее, — там проще прощупать пульс. Славина же рука практически не дрожит, когда он тянется к лицу этого лежащего на полу человека и подставляет пальцы под нос. Грудь не поднимается, дыхание на пальцах он не чувствует, да и холодная, каменная кожа, которой Слава касается, сейчас выстраивает для него очевидную картину. На удивление, — внешне он почти спокоен. Пусть даже внутренне ебашит как-то по-особенному. — Хули ты сидишь? — Он мёртв, Мирон. Слава касается безжизненной ладони, пальцы которой даже не сгибаются. Знакомые, идентичные татуировки на несколько мгновений приковывают взгляд, после чего он снова возвращается к Мирону, который всё ещё пытается нащупать пульс, касается холодных щёк и лба. Слава смотрит на него и думает, — так и ебануться недалеко. По-настоящему. — Мирон. И до Мирона будто доходит, что это действительно всё. Что перед ним лежит тело мёртвое тело, до ужаса напоминающее ему того, кого он любит, и это заставляет отпрянуть, оперевшись ладонями о пол. Мимо ушей пролетает даже Славин голос. Кажется, что ничто в эти секунды не способно заставить его оторваться от мёртвого тела, даже несмотря на ощущение тошноты и слабости в собственном. В себя кое-как приводит только ладонь Славы, которая аккуратно ложится на его плечо, заставляя резко к нему повернуться. Только вот Слава сам слова всё никак подобрать не может, поэтому просто смотрит в Мироновские тёмные глаза, пока тот не поднимается с пола, игнорируя слабость в теле. Всё закончилось, — возможно, не так, как кто-либо из них ожидал, но закончилось. И Слава сам не понимает, хорошо ли это, Слава даже не понимает, что чувствует, — странные нотки облегчения смешиваются с нарастающей тяжестью, будто он находится в мультфильме, где на него упала наковальня. Он только сейчас понимает, когда Мирон уходит, что в ушах отражается стук сердца. — Подожди, — Слава заставляет себя подняться на ноги и спешит за Мироном, потому что всё остальное подождёт. Он находит его на кухне. Ладони сцеплены на затылке, глаза прикрыты, а с губ срывается тяжёлое дыхание. И кажется, что только в этот момент Слава понимает, что нужно делать. Он отбрасывает какие-либо мысли, сомнения и всё остальное прочее, подходит и сгребает Мирона в охапку, крепко прижимая к себе. Будто не позволит отстраниться, даже если тот захочет. — Я здесь. Я здесь, Мирон. И сейчас ему даже не нужно, чтобы Мирон отвечал взаимностью, не нужно, чтобы он сам решил сцепить руки на Славиной спине, обняв в ответ. Но через несколько секунд Мирон всё равно это делает.

***

В сумку летит последняя вещь из гардероба. Мирон никогда бы не подумал, что перетащил к Славе так много вещей, если бы не начал собирать их обратно. В районе живота что-то тянет, и он думает о том, что это такое банальное и знакомое человеческое ощущение перед какими-то переменами, когда ты сомневаешься в их правильности, но понимаешь, что как раньше тоже больше не можешь. Опустившись на кровать, он пытается вспомнить, когда в последний раз ночевал в этой квартире. Следом понимает, что это — не самая лучшая идея. Кажется, он пока так и не научился вспоминать обо всём этом с таким спокойствием, с которым ему хотелось бы. Даже несмотря на то, что время кое-как примириться с произошедшим было. Но сидя в тишине комнаты, он понимает, что действительно будет скучать. Это остаётся только принять и двигаться дальше. Тем более что ему есть, с кем. Он поворачивает голову в сторону проёма, когда слышит звук открывающейся входной в квартиру двери. Будто прислушивается к шагам и успевает отвернуться, чтобы глядеть прямо в момент, когда Слава покажется в проходе. — Ты всё? Андрей там в магазин выскочил, так что можно не торопиться. — Я правильно понимаю, что наши сумки и чемоданы никто не сторожит? — Их сторожит закрытая машина, — с мягкой улыбкой жмёт Слава плечами, заходит в комнату и опускается рядом с Мироном на кровать. Как и тогда, в подъезде, — им нужна минута. Может быть, совсем немного больше. — Мы поступаем правильно? — Мы поступаем так, как можем. — Ты так долго тут прожил. — Да и хуй с ним. После всей этой хуйни это не самая великая потеря, которая могла бы быть. Мирон пару раз кивает, опуская голову. Слава чуть выдыхает, бегло бегая глазами по стенам такой знакомой квартиры, которую, даже несмотря на всё произошедшее, сложно назвать чужой. За эти недели они были тут нечасто, но, несмотря на это, некоторые немаловажные вещи всё равно успели в ней произойти. Компьютерный блок осторожно, но тем не менее всё равно шумно опускается на пол коридора. Слава тут же распрямляется, и Ваня следует его примеру, шумно выдыхая и упираясь руками в бока. — Рано ты отпустил грузчиков, чувак, — выдыхает Светло и шагает в комнату, где оставил кружку с водой. Слава следует за ним. — Ты чё, комп — это святое, такое я бы грузчикам не доверил. — А мне почему выпала такая честь? Мне это дохуякилограммовое нечто ты доверяешь? Слава не стал говорить, что Ване он доверил бы намного больше, чем этот компьютер. Ваня делает несколько жадных глотков, а Слава остаётся стоять, сделав пару шагов вглубь комнаты. Будто неприкаянный, не знающий, куда себя деть, будто левый чувак, который пришёл на вечеринку, где никого не знает. Но ощущения совершенно другие, когда он смотрит на Светло, и в памяти всплывает то, что кажется слишком реалистичным, чтобы быть сном, но в то же время слишком безумным, чтобы быть реальностью. Если бы об этом помнил не он один, пизда была бы его голове и попыткам не свихнуться. — Ты так смотришь на меня в последнее время… почему? — вдруг почти настороженно спрашивает Ваня, уловив Славин долгий взгляд. В ответ на это он лишь поджимает губы и совершенно невозмутимо жмёт плечами. — Просто так. Просто… вообще-то я рад, что у меня есть такой друг, — улыбается и говорит так легко, будто подобные признания с друзьями — совершенно в порядке вещей. Но это — не совсем так, обычно с ними Слава свои чувства выражал иными способами. Поцелуями в щёчку, в общем-то, в том числе. Это не было в порядке вещей, и поэтому Ваня ставит кружку на стол, упирается руками в бока и выдыхает, почти смиренным, но задумчивым голосом повторяя: — Ты рад, что у тебя есть такой друг… Будто анализируя сказанное Славой. — Старик, слушай. А ты не болен, случаем? Слава тихонько усмехается, опуская голову. После всего, что случилось, его действительно сложно назвать полностью здоровым. — Ты спрашиваешь, потому что думаешь, что я ёбнулся, или считаешь, что это откровения смертельно больного человека? — И то, и другое, если честно, — с мягкой улыбкой отвечает Ваня. Слава подходит к нему и приобнимает его одной рукой за плечи, больше будто бы облокачиваясь. — Не. Просто вдруг осознал, что ты бы мне помог, если бы у меня случилась какая-то хуйня в жизни. Даже если бы мы перестали общаться. — Ну, конечно я бы помог. Слава решает не говорить, что думать об этом и убедиться в этом — не одно и то же. Он каждый раз задумывался, — какая бы ебатория в жизни ни происходила, на людей ему везло. — Вот и супер, — Слава легонько бьёт его по плечу и отстраняется. — Ладно, — по взгляду ясно, что Ваня не перестал считать его поведение странным, не перестал подозревать в так называемой в воображении «болезни», но тактично решает на этом внимание не заострять. — Пойдём продолжим. Тебе ещё на съёмки к шести. Они шагают к выходу из комнаты, и Слава, кое-что вспомнив, переводит тему с лёгкой усмешкой на губах. — Слушай. А ты не думал сменить стиль в музле? Я кое-что услышал недавно, и мне кажется, я даже знаю, что тебе могло бы подойти… Постепенно Слава себе всё вернул. На самом деле он нередко думал о том, что никогда нельзя быть уверенным в том, что то, что ты имеешь, действительно твоё. Это касается людей, это касается вещей, которые можно легко отобрать, это касается работы, даже дела всей жизни. У него этого не стало за каких-то несколько минут, но он легко мог бы привести в пример кучу менее ебанутых ситуаций, когда всего этого у человека могло не стать. И, по-правде, это удручало. Он не из тех, кто может перестать об этом задумываться. Он не из тех, кто без задней мысли любил подписки на музыкальные сервисы или прочий контент. Просто потому что это закончится, — в следующим месяце или в следующем году, но это не будет целиком и полностью его. Мысль эта уже давно отдавала смирением, но окончательно не затихала. Возможно, именно эта мысль порождает в его голове следующую, когда он поворачивается к Мирону, — ебать, у него сейчас в самом деле всё это есть. Он то, что имел, всегда ценил и никогда не разбрасывался, но к этой тихой, спокойной жизни к тому, что у него есть, начал по-хорошему привыкать. И только в эти последние недели понял, что привычки в его жизни больше не будет. Возможно, это даже хорошо. Слово привычка всегда отдавало чем-то серым и не приводящим ни к чему хорошему. Он улыбается, глядя на Мирона. Улыбается и спрашивает почти хитрым голосом: — Как думаешь, мы должны были сказать риэлтору, что в этой квартире умер человек? Не по-христиански как-то умалчивать. — Про карму надо было думать раньше. — В момент, когда мы его хоронили? Или ещё раньше? Поморщившись, но не без улыбки Мирон поднимает на Славу голову, заставляя прочитать во взгляде что-то похожее на шуточное ты отвратителен. — А что? Мы с тобой связаны теперь больше, чем когда-либо могли подумать. — Откровенно говоря, не очень мне хотелось быть связанным с тобой так. — Ничего, у всех свои недостатки. Мирон мотает головой, но ничего ему на это не отвечает. В последние недели граница между «защитной реакцией» и «шутить, чтобы не ёбнуться» окончательно стёрлась. Но Славе так было проще, А Мирон не признавал, что и ему тоже. — Подожди-подожди-подожди… — с лёгким надрывом лепечет Слава, и Мирон тут же опускает тело обратно на пол. Слава делает то же самое, шумно и резко выдыхая. — Ебать я тяжёлый, конечно. Это пиздец, — сидя на корточках, он зачёсывает в сторону чёлку и непроизвольно усмехается. Абсурд ситуации, по правде, чем-то даже веселит. Как раз своей абсурдностью. Голова вдруг начинает подкидывать одну за другой шутку, и он не отказывает себе в том, чтобы начать произносить их вслух. — Блять, при таком раскладе я могу даже не рассчитывать на то, что ты будешь таскать меня на руках после свадьбы. Слава слышит напротив тихое «блять» с лёгким смешком, видит, как Мирон закрывает ладонью лицо, усмехается сам, обнажая котячьи зубы, и продолжает накидывать. Вполне заурядным и закономерным образом защитная реакция даёт о себе знать. — А чё ты смеёшься? Нормально тебе с кабаном жить? Всё-таки в зал чаще ходить надо, бля. Мирон мотает головой, не отнимая ладонь от лица. Плечи слегка подрагивают от почти истерического смеха, который по вайбу вполне мог бы перерасти в такие же истеричные рыдания, и Славе лишь остаётся надеяться, что этого не будет. Но глядя на него, Слава и сам начинает смеяться, опуская голову. Волосы спадают на лоб, но он даже не торопится их поправлять. — Ёбный рот, сука-а, — тянет Слава, хватаясь пальцами за переносицу. — Какой пиздец. Я-то надеялся, что у меня будет не такое томное ебало после смерти. Тебе придётся пообещать, что не будешь также ржать на моих похоронах. — Блять, Слава. — Вот и я об этом же. Мирон издаёт ещё несколько смешков, в какой-то момент затихая, но не убирая руку от лица. И тогда Слава поднимается на ноги, подходит к Мирону и приобнимает его, не позволяя скатиться морально ни в какие крайности. Пусть даже в последующие дни крыша подтекать будет у двоих. — Нормально всё будет. Даже если будешь ржать, тебе я прощу. — Ага, — усмехается Мирон, всё-таки опуская ладонь, но поднимая глаза к потолку. — Честно. Мирон поворачивается к нему и на небольшом расстоянии смотрит в Славины глаза так, что у Славы подобно падающей звезде внутри что-то мгновенно проносится. — Ну, нет. На этот раз я первый. Второго такого я не переживу. — Значит, я буду недолго ждать, — жмёт Слава плечами и тянет Мирона к себе в объятия. — Тебе не бывает теперь стрёмно из-за меня? — прерывает Слава недолгое молчание, обращая на себя внимание из-за неожиданной серьёзности. — В плане? — Ну… Ты увидел другого меня. И я всё думаю, не стрёмно ли тебе из-за того, что я могу быть таким. — Ты не можешь. — Но… — А это был не ты. Ты был только в одном мире, а в каком-нибудь другом и я могу быть гондоном. И что это меняет? — Для меня ничего. — И для меня ничего. Я не отождествляю тебя с ним, если вопрос в этом. Слава думает о том, что Мирон всё-таки немного, но лукавит, пусть даже неосознанно. Конечно, спустя несколько недель воспоминания о том дне, о дне, когда он вернулся, не прекращают всплывать. Поэтому в голове не перестаёт появляться образ Мирона, который бросается вглубь комнаты, потому что видит лежащего на полу человека, который так напоминает ему его партнёра. В тот момент у Мирона не было ни шанса не отождествлять их, потому что эмоции играют в игру зачастую быстрее, чем вовлекается логика. Слава считает, что по большей части, — не на сто процентов, но по большей части, — это было из-за него. Но ему это даже не льстит. Ему хотелось бы, чтобы Мирон этого никогда не видел, больше, чем хотелось бы не видеть это самому. Ему хотелось бы, чтобы Мирон не думал о том, что эта смерть, вполне возможно, произошла из-за его отказа по телефону возвращаться домой, — случайно или намеренно. В любом случае, они об этом теперь не узнают. — Ты о нём думаешь? Мирон отворачивается и шумно выдыхает. Все эти шутки и попытки сгладить произошедшее не исключают того, что просто так забыть об этом произошедшем не так-то просто. — Я думаю о том, что мне жаль, что у него не получилось найти покой. — Думаешь, ему это нужно было? — Думаю, да. Всё же один раз он был со мной откровенен. По иронии, именно в тот момент он напомнил мне тебя больше всего. Я себя ненавижу. Ненавижу, блять. Эта ёбаная бесконечная ненависть ко всему нахуй. — Но, наверное, не все истории заканчиваются хорошо. Видимо, даже не все наши. Мирон и сам не понимает, какие конкретно чувства смешиваются внутри, когда он более агрессивно начинает водить тряпкой по полу, доходя до того места, где ещё совсем недавно лежал труп. Возможно, имело смысл оттянуть этот момент на потом, когда всё внутри и в голове более-менее уляжется, но будто наперекор Мирон решил этим заняться, когда не прошло ещё и недели. Слава, который занимался тем, что выкидывал мусор, замечает Мироновский настрой и присаживается рядом, мягко роняя: — Давай я. — Я сам. — Мирон. — Я сам, сказал. Слава поджимает губы и поднимается на ноги, пока Мирон спустя несколько секунд всё-таки бросает тряпку обтянутыми перчатками пальцами. Бросает и шумно, раздражённо выдыхает, опуская голову. — Иногда я его просто ненавижу. Каждый блядский день с мыслями об этой хуйне, каждый ёбаный сон… Слава, было, раскрывает рот, глядя на Мирона сверху вниз, но тут же на несколько мгновений закрывает. Он его прекрасно понимает. — Я тоже его ненавижу. После всего, что ты мне рассказал, особенно. Слава думает, что об этом важно говорить. Вообще обо всём. В одиночку с этими мыслями свихнуться в разы легче. — Каждый день жалею, что меня здесь не было, и я нихуя не мог сделать. Слава подходит к кровати и садится. Мирон приподнимает голову, поворачивает её в сторону Славы, но не сразу решается поднять на него глаза. В голове формируется мысль, которую почему-то ему хочется обозначить. Которую ему кажется неожиданно важным обозначить. Почему-то она у него сейчас всплывает, и он решается, путь даже в голосе сквозит неуверенность в правильности выбранной темы. — У нас ничего не было. Если что. И только теперь поднимает на Славу взгляд, потому что ему важно проследить за его реакцией, которую он понимает не сразу. Слава на мгновение сводит брови к переносице, глядя Мирону в глаза, и говорит: — К чему это ты? — Просто. Подумал, вдруг тебе это важно. Мирон жмёт плечами. Он не сказал бы, что у них со Славой сейчас всё гладко. Едва ли это «гладко» может наступить так быстро после всего, но он не хотел, чтобы это даже отдалённо мешало всё вернуться на круги своя. Он не знает, имеет ли это для Славы значение. Просто на всякий случай. — Для меня это важно, но не по той причине, о которой ты думаешь. Моё отношение к тебе это не поменяло бы. — Но ты, очевидно, не хотел бы, чтобы это было, так ведь? Я просто говорю, что этого не было. Слава не отрывает от Мирона внимательного взгляда, вскоре заторможено кивая. — Раз ты об этом заговорил, у меня тоже. Ни с кем. — Окей. Круто. — Только поцелуй. С тобой. Мирон понимающе поджимает губы и кивает, — после того, сколько раз целовался с тем Славой, думая, что это его, об этом даже почти смешно говорить. — Окей. Ты не знал, что это не я. — Один раз знал, — признаётся Слава. Мирон поднимает глаза, не поднимаясь с корточек, будучи в любой момент готовым вернуться к половой тряпке. Но этот странный, ниоткуда взявшийся разговор затягивает. Он не сразу находит, что ответить, и не сразу понимает, как реагировать. Лишь отвечает: — Ладно. И всё-таки тянется к тряпке так, будто всё действительно нормально. Будто выбирает никак не реагировать. — Ты не злишься? — Я просто предлагаю не судить ничего из того, что происходило в эти три недели, — говорит он, проводя по полу тряпкой, пока Слава не присаживается на корточки рядом, заставляя обратить на себя внимание. — Всё равно прости. Ладно? — Ладно. Слава тихонько улыбается. Мирон выдыхает, легонько бьёт Славу по колену и поднимается, подхватывая с пола сумку с вещами. Собирается уже выйти из комнаты, когда Слава его останавливает. — А наша с тобой? — Что? — Наша с тобой история. Хорошо закончится? — Мирон на несколько мгновений отводит глаза, хлопая ресницами, и возвращается взглядом к Славе, приподнимая брови. — Предпочитаю думать, что наша с тобой не закончится. После чего выходит в коридор под расползающуюся Славину улыбку. — Вау, да ты можешь быть романтичным? — хочется даже сказать почти настолько, насколько был Замай, делая своей предложение. Но на самом деле лично для Славы Мирон в этой битве уже давно победил. — К чёрту иди, Слава, — протяжно кричит ему Мирон в ответ из коридора. — Знаешь, в переезде есть большой плюс, — игнорируя чужой укор, поднимается он с кровати и спешит следом. — Это какой? — Теперь мы официально будем подыскивать квартиру, чтобы жить вместе, и ты не сможешь спихивать всё на то, что просто ночуешь у меня семь дней в неделю. — Во-первых, шесть дней в неделю. — А во-вторых, иди к чёрту? — А во-вторых, иди к чёрту, — соглашается Мирон с улыбкой. — Проверь, может я что-то забыл, — кивает он в сторону комнаты, чтобы Слава бегло прошелся по ящикам, комодам и столам. — Кое-что забыл. Мирон вопросительно приподнимает брови, но всё встаёт на свои места, когда Слава уверенно подходит, подхватывает его под щеки и, наклонившись, целует. Мирону продолжать выебываться сейчас не к времени и не к месту, и это оказывается нахер не нужно сейчас. Сумка с вещами падает на пол, пока он обхватывает длинную шею, уже даже не кляня их разницу в росте. Славины пальцы пробираются под футболку, и Мирон поясницей чувствует металл кольца на пальце. А сердцем он чувствует кое-что другое. — Пойдём уже. Чудак, — с усмешкой отстраняется Мирон и уже думает, было, повернуться ко входной двери, как замечает сморщенное выражение Славиного лица. — Что? — Давай ты оставишь это только для Фили. Мирон спустя пару мгновений, поджав губы, одобряюще жмет плечами. Это прозвище они оставят только для Фили. Кофемашину они оставят подарком для будущих владельцев этой квартиры. Все-таки купленную Славой ортопедическую подушку они оставят для Мирона. Секрет о произошедшем они оставят лишь друг для друга. Как и многое, в общем-то, другое.