О бедном Раббане замолвите слово

«Я смотрю в темноту, я вижу огни, Это значит, где-то здесь скрывается зверь» (с) Nautilus Pompilius, «Зверь»       На поверхности Гьеди Прайм простирались безмерные просторы, покрытые толстым слоем мёртвой породы. Километры песка и суглинка всех оттенков грязно-коричневого тянулись до самого горизонта. Каждый валун, каждый камень кажется здесь забытой звездой, упавшей с небес и оставленной навечно в этом безжизненном мире. Ветра, глухо подражавшие звукам расстроенной кифары, беспардонно раскидывая песчинки, несут с собой горечь и пустоту, закованную в каждую кочку и бугор этой планеты, оставившей давным-давно свое прошлое. И это вы называете весной?       Где-то вдалеке расположился десяток наспех сделанных низких сборных домиков с небольшими участками под огород возле каждого. Колонка с водой, несколько дорожек. Вероятно, это какой-то посёлок.       На самой верхушке сопки виднеется брезентовая палатка, практически сливающаяся с окружающей средой. Есфирь Хисминай, мученик науки двадцати восьми лет от роду, упорно расставляла сигнальные ловушки в надежде поймать следы жизнедеятельности кенгуровой мыши, предмета исследования многострадальной диссертации. Тот самый важный в жизни период, когда под влиянием первых столкновений с людьми и природой слагается характер, она прожила вне семьи. Никто больше не следил за ней, ничья рука не гнула её, а потому душа женщины сложилась свободно и своеобразно, как дерево в поле. «Ну и погодка же здесь. Удивительно, что в низине живут хоть какие-то люди.»       Браслет на руке завибрировал – кажется, ловушка опознала неподалёку мочу нужного млекопитающего, самый верный признак его существования. Отвлечься, встать, отряхнуться от грязи, достать фотоаппарат, а затем медленно, едва дыша, чтобы не спугнуть мышь, приблизиться к ловушке. Тихо-тихо. Контролируя каждую мышцу тела. Каждое движение век. Каждый вдох и выдох. Как учили из года в год всё новые и новые группы полевых биологов.       Подготовка экспедиций выпускников космических биологических и геологических институтов напоминала обучение скорее имперских силовиков, чем будущих докторов наук. Основы выживания в жару, стужу и тропический ливень. Самооборона, добыча пищи, бесконечное заучивание съедобных и несъедобных растений и животных, способов простой и экстренной посадки летательных средств… Сложно. Чрезвычайно сложно. Но, тем не менее, желающих связать свою жизнь с наукой хватало во все времена. Алчность, гордыня, желание пощекотать себе нервы рука об руку шли с человеком вот уже десяток тысяч лет.       В сбежавших от ханжеского декорума и уроков этикета инфантах тоже недостатка не было.       Внизу, у нескольких домиков, началось оживленное шевеление. Послышался звук приближающихся орнитоптеров. За ним последовал разочарованный вздох Есфири – эх, всё не слава богу. Теперь эту мышь точно не поймать. — А ну стоять! – послышалось за спиной, после чего последовал удар чем-то тяжелым по затылку.       Голова закружилась, и женщина упала, не успев даже подстраховаться. И какой смысл был учиться рукопашному бою, обращению с холодным оружием столько лет, если тебя могут вот так спокойно ударить с тыла. — Имя, происхождение, род деятельности?       Есфирь, приподнявшись на локте, представилась по Уставу, и протянула какую-то бумажку. Криуби повертел в руках документ о проведении исследовательских работ. Голограмма, переливающаяся лицом Есфири в профиль и анфас, совпадала с оригиналом, в шапке красовался герб Императорского Биологического общества, а внизу были поставлены два факсимиле. От лица Императора с одной стороны, и Барона с другой. Хорошая бумажка. Не подкопаешься.       Как правило, подобный документ позволял беспрепятственно добраться до большого города, и получить билет на ближайший рейс кайтайнского лайнера. Не защищал он, впрочем, в пути от бродяг, воров и контрабандистов. И от Харконненов. — Шпионка, получается. Ты хоть знаешь, что это за деревня? – криво ухмыляется начальник. Ответом ему было неопределённое покачивание головой. — А говоришь, учёный.       И действительно, в жесте Есфири не было ни капли лжи. При себе у неё имелась топографическая карта с перепадами высот (секретная, между прочим, вещь, выдаваемая после долгой бумажной волокиты непосредственно перед экспедицией), карта предполагаемых ареалов обитания изучаемого зверька, а вот простой физической карты с указанием поселков, увы, ей не выдали. Причины у Императорского Биологического общества на это были вполне логичные. Мало того, что с местными жителями служителям науки общаться не то, чтобы буквально запрещалось, но, скажем так, крайне не поощрялось, так еще и поселки на многих планетах были временным и кочевым явлением, зависящим от миграции зверя, лова рыбы или, например, истощения почвы. — Как мне к вам обращаться? – вежливость уж точно не помешает. — Можешь звать меня хозяином, девочка Есфирь усмехнулась. Как скажете. — Смотри, какая красота! А ведь их трижды просили повиноваться       Под «красотой» подразумевалась некая разновидность пытки или казни, – скорее, казни, трудно представить, что кто-то после такого мог выжить. Для начала пленника накачивали наркотиками и подвешивали за руки. Пока несчастный находился в бессознательном состоянии, в нижней части живота производился надрез, который шел вкруговую до подмышек. Затем кожу задирали вверх и привязывали к голове, отчего макушка жертвы и становилась похожа на бутон тюльпана. Сцены жестокой свирепости мелькали перед её глазами, как лепестки ужасного цветка.       Жужжали мясные мухи, слетевшись на запах липкой крови. Когда наркотический дурман ослабевал, приходила жуткая боль, а дальше – два пути: либо человек умирал от болевого шока, либо бился в агонии на радость зрителям.       Боже. Как по-харконненовски.       На Гьеди Прайм патрульные и крестьяне оказались вовлечены в извращенную логику. Солдаты для собственного развлечения использовали имена и поведение хищных птиц и зверей, а также методы, стратегии и жаргон, используемые для охоты на животных. В свою очередь, крестьяне заняли позицию добычи: покорные, пассивные и запуганные.       Почему-то наиболее изобретательными в деле издевательств над более слабым и беспомощным оказывались именно те, кто буквально недавно из этой «беспомощности» вышел. Каждый из них был готов на всё, лишь бы не вернуться в деревню. Невольно хотелось процитировать классика:       «Тот человек, вся жизнь которого уходит на выполнение нескольких простых операций, последствия которых, возможно, всегда одинаковы или почти одинаковы и который не имеет возможности проявить свое понимание или использовать свою изобретательность, чтобы найти способы устранения трудностей, которые никогда не возникают, естественно, теряет привычку к таким нагрузкам и, как правило, становится настолько глупым и невежественным, насколько это возможно для человеческого существа»       Отряд погрузился в орнитоптеры. Смена подходила к концу, и можно было, наконец, расслабиться. Один из патрульных, пристегнувшись, наигрывал какую-то хулиганскую мелодию на невесть откуда взявшемся балисете. Сослуживцы хором подпевали ему, задорно смеясь. «…бензовоз догорает в кювете…» — Прокатимся с ветерком. Если тебя вырвет, я разобью тебе голову вон тем ломом, – Криуби надёжно связал руки пленницы за сидением машины. Будто и в самом деле эта мелкая, хилая женщина сможет что-то сделать с харконненовским патрулём. — А если не вырвет, то чем? – нервно вырвалось у Есфири.       Что ж, пусть, по крайней мере, он знает, что правила игры понятны. Зная, что, по местным обычаям, женщинам-рабыням зачастую вырезают гортань, лишая возможности говорить, хотелось быть услышанным хотя бы ещё раз напоследок. Впрочем, вопрос, слишком дерзкий для человека со связанными конечностями, остался без ответа. — О нет, только не это, – воскликнул (правильнее сказать, «воскрикнул») его напарник. – Он желает превратить эту чёртову машину в блевотрон. Я этого не выдержу!       Криуби недовольно поморщился. Хоть бы в присутствии начальства терпели и не матерились, идиоты. Всё, что интересует молодняк – разграбить, да набить пузо. Далеко ли они уйдут с такими потребностями? Тот, кто живет за счет отбросов, сам становится отбросами. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке.       Машина летела вертикально вниз, стремясь носом к земле. Одного из солдат неконтролируемо рвало, что вызвало цепную реакцию у всего небольшого отряда. Почувствовав, что капли брызнули на приборную панель, капитан выругался – патрульным явно не хватало натренированности и жизненного опыта для работы. Это было мало удивительно, поскольку в рекруты набирали простых деревенских ребят, большинству из которых звание выше имменбреха едва ли когда-либо светило.       К чести женщины, она держалась достойнее харконненовского патруля, выдавая себя разве что только чрезмерно покрасневшим лицом. Криуби проникся к пленнице некоторым уважением, что не ускользнуло от её внимания. — Каталась на такой машине? — Не то, чтобы топтеры на разных планетах сильно отличаются. Ну разве что, например, на Арракисе, – она задумалась, поджав губу, и посмотрела куда-то вдаль, пытаясь вспомнить параграф из учебника. – Топтеры на Арракисе оснащены хорошим воздушным фильтром ввиду специфики ландшафта планеты, плюс они не имеют щитов из-за проблем с местной фауной.       Командир недоверчиво покачал головой. Это место было неофициально закрыто для исследований последние несколько десятков лет. — Ты и на Арракисе бывала? Интересно. — Не бывала. Подавала, конечно, заявки в разные места, но запрос на конкретно эту планету был довольно быстро отклонён. Мотивировали тем, что я не смогу адаптироваться к перепадам температур, но, видимо, на самом деле туда отправили «кого надо» для «чего надо». — Контрабандистов, например. Много ж мы таких переловили, упокойте боги их души, – он изобразил ухмылку. – Всё, приехали. Поговорили, и хватит. — И что теперь? — Я не знаю. Убивать тебя не положено по одному закону, оставлять в живых запрещено по другому. Лучше бы тебе как-нибудь незаметно удавиться печенькой по дороге. Скорее всего, это будет не так больно, как то, на что способны наши умельцы в попытках обойти эту коллизию. «Я не буду ждать утра, чтоб не видеть, как он, Пробудившись ото сна, станет другим»       Выкинув женщину из машины, солдаты прижали к спине пленницы палку, привязали к ней руки и схватили за локти, потащив в другой орнитоптер, тюремный фургон. Привезли в грузовом отсеке к какому-то подвалу и втолкнули в небольшую комнатушку, радостно сообщив, что это камера смертников. Страшное место. Сквозь острый запах разлагающейся плоти пробивались чьи-то слёзы и полные боли вздохи. На полу лежало несколько человек – непонятно, они еще умирали или были уже мертвы. Судя по всему, кого-то объедала крыса. Вот и всё. Отсюда только один известный всем путь.       Вначале показалось странным, что никому из лежащих не затыкали ртов. У озлобленной, вечно пьяной охраны были лишь экраны от плевков, дабы предотвратить заражение, и инструкции уровня «если кто-то слишком раздражает, просто бейте его по голове, пока громкость не упадет».       Есфирь сжалась в комок и тихонько заплакала. Превращение из подающего надежды кандидата наук, блудной дочери захудалого, но всё же Малого дома, успевшей повидать роскошные балы, работали многочисленные слуги и кухарки, в грязного перепуганного смертника, посреди камеры, покрытой кровью, гноем и дерьмом, заняло буквально пару часов. Всё вокруг казалось нереальным, до мозга отказалось доходить, что жить оставалось не больше суток. — Завтра меня расстреляют! – думала женщина, острыми блестящими глазами глядя в холодный мрак. – Завтра меня расстреляют…       Это была не мысль, потому что нельзя было думать о том, что через несколько недолгих часов придут люди, которых она никогда в жизни даже не видала, и убьют её, страдающего, живого человека, как старую, запаршивевшую собаку. Это было просто какое-то тяжелое и холодное давление на мозг, какое на человека, не верящего в сверхъестественное, производит появление страшного, необъяснимого призрака.       Иногда хотелось пожать плечами и усмехнуться этой забавной несообразности, но вместо того лицо её в темноте кривилось дикой и болезненной гримасой, принимая выражение зловеще искаженной маски сходящего с ума.       В голову предательски лезли странные мысли. Что такое боль? Для большинства людей боль равна страху. Ты готов сделать или, по крайней мере, пообещать многое, лишь бы избавиться от неё. Для воинов и путешественников боль есть смирение. Ритуалы и приметы, молитвы и моральная надстройка здесь особенно сильны. Ты должен быть готов встретиться со смертью лицом к лицу, с неким умиротворением проходя свой путь. Готовясь возродиться в ком-то или чём-то ином. А для кого-то, вроде младшего Раббана, например, боль – удовольствие. Он любит испытывать боль и причинять её другим.       В ту ночь она так и не заснула, ожидая своей участи. «Славлю Котовского разум, который за час перед казнью Тело свое граненое японской гимнастикой мучил»       На следующий день на рассвете пришли солдаты и вывели Есфирь на улицу. Казалось, что пришло время для исполнения приговора, но вместо этого её отвязали и надели на голову мешок. Через непродолжительный путь, наконец, послышался скрип петель, женщину втолкнули в комнату, и громко захлопнули за ней дверь, включив силовое поле. Наконец, можно было снять мешок.       Холодная серая камера, по крайней мере, довольно чистая – ни крыс на полу, ни крови на стенах. Из мебели только койка да стол. На столе стопка сублиматов, бутылка воды, что-то, похожее на НЗ в походах – безвкусно, но питательно. В «ногах» койки – канализационная дыра в полу, из которой доносились «ароматы ванили», как любили шутить аспиранты в экспедициях. Приемлемо. Жить можно. На фоне камеры смертников так и вовсе – вопиющая роскошь.       Каждый день маленькое отверстие внизу массивной двери открывалось, и через него чья-то рука пропихивала внутрь порцию сублиматов. Что ж, еще и кормят. Вообще чудесно. Есфирь, однако, по старой привычке запасала под матрацем белковые порошки, в страхе, что однажды положенный обед, он же завтрак и ужин, не принесут.       Лампочка едва горела, а отсутствие смены дня и ночи деморализовало. Всех людей здесь, в этих многочисленных комнатках-одиночках, ожидала или верная смерть, или же страдания, сравнимые только с муками ада. А до этого тянулись ничем не заполненные дни, похожие один на другой. Заключённые томились от вынужденного безделья. Ни общения, ни работы, только койка и плесневеющий потолок.       Есфири приходилось и раньше подолгу находиться в отдалении от социума целыми вахтами, но там хотя бы нужно было постоянно трудиться, добывая пищу, растапливая «буржуйку» или подыскивая необходимый материал для исследования. Когда социальные потребности прорезались, женщина «говорила» с природой, или пела песни, представляя себя с компанией друзей. Наверное, другим заключённым с непривычки приходилось куда хуже.       Подленькая мысль билась в каких-то спутанных сетях, рвалась в тисках и падала бессильно и тоскливо. Каждый дворянин втайне ото всех боится, что однажды закончатся сытые, счастливые времена, и придётся спать в обносках и есть крыс.       Через несколько бесконечных дней за дверью послышались оживлённые разговоры, а силовое поле погасло, вспыхнув напоследок оранжевым цветом. Есфирь насторожилась. Едва ли за дверью сейчас покажется отец, который приехал вызволить её из заключения. Дверь открылась, и в неё вошёл богато одетый гвардеец с лазерной винтовкой, сделав шаг к стене, словно кого-то пропуская. И действительно, следом за ним в дверном проёме показался ещё один воин, рослый и широкоплечий. Судя по всему, именно он был вынужден стать представителем столь щекотливой дипмиссии.  «Твою ж…» — Лучше не дёргайся, я всё равно сильнее тебя, – это вместо приветствия. – И, скорее всего, в случае сопротивления могу ненароком перебить тебе позвоночник. Нам оно не нужно, верно? Знаешь, кто я?       Пленница кивнула. Трудно поверить, что этого измученного многочисленными битвами, бледного, практически лысого мужчину можно с кем-нибудь спутать. — Страшно? – самодовольно посмотрел он на пленницу. — Очень… — Это правильно, – широко улыбнувшись, кивнул мужчина. – А это Кассиодор Вагнер, и сегодня он вынесет тебе смертный приговор. Что скажешь?       «Итак, пришло время применить на деле уроки, которые преподают гувернеры лет этак в десять. Если ты – дипломатический заключённый, удостоившийся аудиенции высокопоставленного лица, ты должен… должен, для начала, вспомнить какие-нибудь факты из жизни данного лица, чтобы наладить контакт и выработать стратегию коммуникации.       В голове некстати всплыла сплетня о том, что граф не так давно снёс кувалдой одному из «операторов пульта» верхнюю часть черепа. Что ж, полезная информация, рады и этому. Какой из восемнадцати видов поклонов стоит применять в подобных ситуациях? И вот тогда я понимаю, что единственное, что поможет мне выжить, это юмор и откровенность…» — Мой отсроченный смертный приговор был подписан еще после окончания космобиологического института. Смертность во всех этих поездках составляет 75%, понимаете? Примерно три из четырех учёных умирают в своей экспедиции. Кто-то от болезней, кто-то от когтей тигра, кто-то от другого... хм, зверя, – она отвела взгляд от изучения крепко зашнурованных армейских ботинок графа.       Раббан удовлетворённо засмеялся в ответ на невольный каламбур, и ненадолго задумался. Барон, повесивший на него головную боль с произошедшим недоразумением, не одобрит простой ликвидации потомка дворянской крови. наклонился к лицу Есфири.       Странный он, конечно, человек. Имя его внушало страх сильнее, чем поступки – например, ходили слухи, что по вкусу крови из раны он мог сам определять тяжесть ранения, а, значит, судить о дальнейшей пригодности своих воинов. Слуги подпрыгивали от ужаса всякий раз, когда Зверь повышал голос, хотя большинство из них никогда не видело, чтобы он применял к кому-либо из них насилие. — Все мы однажды умрём. – сказал он, ухватив женщину двумя пальцами за подбородок. – Двум смертям не быть, одной – не миновать. Но вот то, какой она будет, зависит от тебя. Будешь помогать нам, умрёшь от старости. Не будешь…       Пальцы отдернулись от подбородка, и гвардейцы покинули комнату, так и не закончив фразы.