Лето, когда погас свет

      Хикару рухнул на сырой мох, и сразу же в нос ударил терпкий запах хвои и прелой листвы. Его тело провалилось в холодную подушку изо мха, будто лес сам подхватил его, не давая окончательно распасться на части. Живот горел огнём — кровавая лужа медленно растекалась по рваной футболке, пропитывая ткань липкой теплотой. Над ним качались сосновые ветви, пропуская сквозь иглы последние лучи заката — оранжевые, почти кровавые. "Я не хочу умирать", — пронеслось в голове.       Но страх уже растворялся, уступая место странному спокойствию. Боль притупилась, тело стало лёгким, будто его по кусочкам уносит ветром. Осталась лишь одна мысль, ясная и острая, как лезвие: "Ёшики останется один".       Перед глазами всплыло его лицо — смеющиеся глаза, тень морщинок у переносицы, когда он хмурился, яростное выражение, с которым он бился в играх, и глупое, счастливое — когда побеждал.       Хикару никогда не молился. Но сейчас, с кровью на губах, он прошептал в пустоту: — Если кто-то есть… пусть Ёшики живёт дальше. Пусть он будет счастлив.       Голос сорвался, слова утонули в шорохе листьев. Ветер подхватил их, закрутил в вихре, будто унося куда-то вглубь леса. И вдруг…       Тишина.       Запах земли, хвои, собственной крови — всё смешалось.       А потом — голос.       Не звук, не шёпот, а что-то внутри, будто сама тьма заговорила у него в черепе. — На что ты готов, чтобы остаться в живых?       Хикару даже не задумался. — На что угодно!       И тогда его тело вздрогнуло.       Кровь, что уже сочилась из раны, замерла, а потом — тонкими алыми нитями — потянулась обратно, вливаясь в тело. Мышцы сжались, кожа затягивалась, будто невидимые пальцы сшивали его изнутри. Хикару почувствовал, как что-то наполняет его — не просто жизнь, а другое присутствие, тяжёлое, древнее, будто в каждую клетку вливается расплавленный свинец.       Он всплыл в воздух, на мгновение завис над землёй, а потом мягко опустился обратно.       Дыхание. Глубокое, резкое, настоящее.       Хикару открыл глаза.       Одежда была изорвана, но крови — ни капли. Он рванул ткань на животе — под ней гладкая кожа, лишь бледный шрам, будто рана зажила годами за секунды.       Взгляд метнулся вверх — обрыв, с которого он упал, был нереально высоким. Выжить здесь было невозможно. — Ты… здесь? — прошептал он, прижимая руку к груди. — Да.       Голос. Хриплый, низкий, чужой.       Хикару рухнул на колени. Это был бред. Галлюцинация. Или… — Это не чистилище, — отозвался голос, будто прочитав его мысли. — Откуда ты знаешь?! — Я знаю всё, что ты думаешь. Я теперь в тебе.       Хикару сглотнул. — Спасибо, что вылечил меня. Я… я благодарен. Но теперь ты можешь уйти. Я принесу подношения в твой храм, я—       Голос рассмеялся — звук, похожий на скрип старых деревьев. — Нет, Хикару. Ты сказал: "На что угодно". Теперь я буду с тобой.       В глазах потемнело. — Может, я могу что-то сделать? И ты… отпустишь меня? — Твои лёгкие пробиты. Печень разорвана. Сердце еле бьётся. Если я уйду — ты умрёшь за минуту. Так что выбирай. Остаться мне или уйти. — Останься! — вырвалось у Хикару. — Я ещё не видел Ёшики!       Голос протяжно повторил: — Ёшики… — Кто ты вообще? Как тебя звать? — Ооямацуми. Божество великих гор. — Можно… я буду звать тебя Оя? — мысленно спросил Хикару. Говорить внутри было странно, но удобно. — Можешь.       Тишина. — Я прожил твою жизнь за мгновение. Теперь мы одно целое. — И… как долго ты будешь во мне? — Пока не надоест. — голос усмехнулся. — Я бессмертен. — Тогда… обещай, что когда надоест — предупредишь заранее. Чтобы я… успел попрощаться. — Договорились.       Ветер стих. Лес замер. — Нам пора. Я… голоден.       Хикару моргнул. — Ты… ешь? — В твоём теле — да. Это… ново для меня.       Солнце уже скрылось. Тьма сгущалась между деревьями, но Оя вёл его — будто знал тропу.       И вдруг — голоса. — ХИКАРУУУУ!       Люди. Фонари.       И он — Ёшики, с растрёпанными волосами, в грязной куртке, с глазами, полными слёз. — ТЫ ЖИВ!       Он врезался в Хикару с такой силой, что тот едва устоял. Пальцы впились в спину, дрожали. — Я думал… я думал самое страшное…       Ёшики отстранился, схватил его за лицо, вглядываясь, проверяя.       Хикару улыбнулся. — Я жив. Я не оставлю тебя.       И снова обнял его, крепко, чувствуя, как дрожит Ёшики.       А внутри, в глубине, Оя молча наблюдал и чувствовал.Тепло. Дрожь. Глухое биение сердца.       Это было… интересно.