Лето, когда погас свет

      Хикару шагал по спящей деревне. Казалось, время застыло. Всё вокруг погрузилось в глубокий, безмятежный сон. Тишину нарушал лишь лёгкий летний ветер, игравший в траве, заставляя её шептаться о чём-то своём. В окнах домов не горел свет. Вся деревня спала.       Это могла бы быть прекрасная прогулка, если бы не леденящий душу ужас и гнетущее предчувствие конца. Демон внутри пока ещё дремал, и эта временная передышка была самой мучительной — словно его вели на эшафот по цветущему лугу.       Пальцы судорожно сжимали кулон, полученный от старухи. Холодный металл впивался в ладонь, напоминая о том, что путь только один — к её дому. К тому, что, возможно, станет его последним пристанищем.       Сердце колотилось так бешено, что отдавалось в висках глухим, похоронным боем. "Неужели это последнее, что я вижу? Последнее, что чувствую?" — пронеслось в голове.       Так отчаянно, так яростно не хотелось умирать. Особенно сейчас, когда он наконец-то прикоснулся к счастью, узнал, что его чувства — не безумие, а самая настоящая правда, нашедшая отклик в сердце Ёшики.       Мысль о том, чтобы оставить Ёшики одного, была больнее любой физической боли. Но медлить было нельзя. Оя почувствовал вкус Ёшики, и эта искра разожгла в нём ненасытную жажду. Остановиться демон уже не сможет. И единственный способ спасти того, кто дороже собственной жизни — уйти самому, увести эту тьму с собой.       Каждый шаг по знакомой дороге отзывался прощанием. Прощанием с деревней, с ночным небом, с надеждой на будущее, которое длилось так невыносимо коротко.       И вот в конце дороги, у самого подножия тёмной горы, он увидел его. Старый, почерневший от времени и непогод дом, стоящий в полном одиночестве. В поздний час в его окнах не было огня, и Хикару уже приготовился будить старуху громкими криками, как вдруг его остановила невидимая преграда.       Ступить на её землю было невозможно. Воздух у калитки сгустился, стал вязким и упругим, словно жидкое стекло. Какая-то древняя, неумолимая сила защищала это место от любого вмешательства тёмной силы. А Хикару как раз и был её сосудом, её носителем. Он сделал отчаянное усилие, но сила оттолкнула его, заставив отступить на шаг.       Отчаяние подступило к горлу. Он сделал глубокий вдох, собираясь крикнуть, позвать, умолять о помощи — но не успел.       С оглушительным скрипом, который пронзил ночную тишину, как нож, дверь распахнулась сама, с такой силой, что чуть не сорвалась с петель. В проёме, окутанная дымом и мраком, стояла она. Тлеющая трубка в её руке отбрасывала зловещее багровое зарево на морщинистое лицо. И два прищуренных, не по-старчески острых глаза, словно видящих насквозь, были прикованы к Хикару, не отрываясь ни на секунду. Она не выглядела сонной. Она выглядела так, будто ждала. — Долго ты. Я думала, придёшь сразу после фестиваля, — голос старухи был хриплым. Она сделала медленную затяжку, и дым заклубился вокруг её головы призрачным ореолом.       Хикару замер от неожиданности. — Но как вы узнали?.. — Как? — она усмехнулась, и в этом звуке не было ни капли веселья. — Я почувствовала сильное возбуждение демона даже здесь, за своей защитой. Его желание пульсировало в воздухе, как гнойная рана. Он уже окреп внутри тебя и освоился. Считает твоё тело своим. А это, мальчик, очень и очень плохо.       В голове у Хикару промелькнул образ Ёшики. Его тепло, его улыбка. Цена оказалась слишком высокой. В отчаянии он выдохнул: — А что, если я оставлю его в себе? Что конкретно будет?       Старуха резко вынула трубку изо рта, её глаза сверкнули. — Не смей даже думать об этом! Ты исчезнешь. Твою плоть, твои воспоминания, твою жизнь займёт он. Он будет решать, что делать с твоими руками, кому улыбаться твоим ртом. А ты будешь заперт глубоко внутри, как пленник в собственной темнице. Навеки. Ты больше никогда не сможешь владеть своим телом. — Но он тогда будет жить как человек? — с наивной, почти детской надеждой спросил Хикару — Что плохого он сделает? Может, просто будет жить... — Молчи! — её голос прорвался, как удар хлыста, заставляя Хикару вздрогнуть. — Я чувствую, о чём ты думаешь, глупец! Жертва твоя будет напрасной. Добра не будет. Баланс нарушен, и он нарушается с каждой минутой! Его место — в заточении, в горе. Там, где ему и положено быть! Он — чума, порча. Он не должен дышать одним воздухом с людьми и уж тем более — жить в твоей плоти!       Слёзы, горькие и бессильные, хлынули из глаз Хикару. Он был просто мальчишкой, который и жизни-то толком не видел. Он столького не успел, столького не узнал, столько дорог не прошел...       Зачем, зачем он полез на ту проклятую гору в тот злополучный день? Решил поискать приключений — вот и нашёл, с лихвой. Теперь придётся расплачиваться за любопытство самой высокой ценой — собственной жизнью. — Не плачь. Слезами горю не поможешь, — голос старухи неожиданно смягчился, утратив былую суровость. Она неспешно сошла с крыльца и приблизилась к той невидимой черте, за которой застыл Хикару. Прошептав несколько слов на странном, гортанном языке, она провела рукой по воздуху. Хикару почувствовал, как плотная, невидимая стена перед ним дрогнула и рассеялась, словно туман.       Старуха кивком указала ему следовать за собой. Слёзы уже перестали течь, он лишь тихонько всхлипывал, пытаясь взять себя в руки. Войдя в дом, он увидел, что внутри он выглядел ничуть не лучше, чем снаружи. Грязные стены, потрескавшиеся от времени старые полы. В углу комнаты валялся потрёпанный футон, а рядом с ним — небольшой столик, буквально заваленный пожелтевшими бумажками, свитками и глиняными кружками с остатками непонятных трав.       Старуха жестом указала ему на сиденье у стола, налила в глиняную чашку воды и насыпала туда щепотку сероватого порошка из маленького мешочка. — Это успокоительное. Выпей, лишним не будет, — сказала она, протягивая ему чашку, и устроилась напротив на единственном свободном табурете, внимательно наблюдая за ним.       Хикару выпил содержимое стакана залпом и тут же поморщился. Вода была невыносимо горькой, отдавая вкусом старой пыли и кореньев. Но почти сразу же за этой горечью последовало странное облегчение. Тугой, сжимавший грудь узел тревоги немного ослаб, и дышать стало чуть-чуть легче, будто с плеч свалилась гиря. — К храму мы пойдём к пяти утра, — голос старухи прозвучал чётко, нарушая тишину хижины. — Нужен первый луч восходящего солнца. Без его силы изгнание не будет полным. — Но он… он не проснётся до этого времени? — с опаской спросил Хикару. — Нет, — старуха покачала головой, и её взгляд стал тяжёлым, знающим. — То успокоительное, что ты выпил, подействует и на него. Оно будет держать его в сонном состоянии до самого последнего момента. До того самого мига, когда мы не изгоним его вон.       Сказав это, она откинулась спиной на стену. Её живые глаза пристально разглядывали Хикару, будто взвешивая каждую его мысль, каждый вздох, оценивая его готовность к тому, что должно скоро произойти.       Хикару прикрыл глаза, глубоко вдыхая спёртый, пыльный воздух старого дома. Ему и впрямь стало легче — не только на душе, но и в теле, будто кто-то вынул из него тяжёлый, раскалённый камень. Видимо, старуха решила опоить его чем-то серьёзным, чтобы он не струсил в самый неподходящий момент и не сбежал, поддавшись панике.       Но ему было уже плевать. Страх никуда не делся, он затаился где-то глубоко внутри, но теперь его заглушала странная, почти безразличная покорность. Дороги назад не было. Её не было с того самого момента, как он ступил на запретную тропу у подножия горы. Осталось только идти вперёд — до конца. — Ты хочешь написать прощальные письма своим близким? — прозвучал хриплый, пропахший дымом голос старухи. — Нет. — ответил Хикару твёрдо, но без вызова. — Маме… маме лучше думать, что это будет несчастный случай. А другу… — голос дрогнул, — Я уже сказал всё, что хотел.       Мысли о Ёшики отдавались в сердце свежей, острой болью. Так хотелось ещё раз обнять его, прижаться к его груди, запомнить биение его сердца и тепло его кожи. Он наверняка спит сейчас и ни о чём не догадывается. Ёшики думает, что у них впереди ещё было время.       Хикару поднял глаза на старые часы с маятником на стене. Четыре утра. Остался всего час. Всего один час до его казни. ***       Голова всё больше уплывала в туман. Вот Хикару ещё сидит за столом в душной хижине, вот старуха уже ведёт его по тропе в горы, вот перед ними возникает древний храм, тёмный и безмолвный, как сама смерть. Всё плывёт, как в дурном сне, и только ледяное предчувствие конца остаётся чётким и ясным.       Старуха остановилась перед храмом. Её силуэт, чёрный и недвижимый, казался древнее самых старых камней. Небо на востоке постепенно светлело, окрашиваясь в пепельно-лиловые тона. Где-то в глубине леса уже перекликались первые птицы, но здесь, на освящённой земле, по-прежнему висела звенящая, мёртвая тишина. — Сними рубашку. И стань здесь, в центре, — её голос прозвучал иначе — твёрдо, ритуально, без намёка на былую старческую хрипоту.       Хикару молча повиновался. Ледяные камни неприятно впивались в босые ступни. Воздух был густым и тяжёлым, словно перед грозой. Он смог ступить на святую землю — старуха, шепнув что-то на забытом языке, на мгновение ослабила древнюю защиту, впуская их обоих.       Ритуал начался.       Она двинулась по кругу, рассыпая из потёртого мешочка смесь соли и истолчённых трав. Порошок шипел и трещал, едва коснувшись земли, оставляя на ней тлеющие следы. Заострённой палкой она выводила на камнях сложные, угловатые символы. Её шёпот, грубый и нечеловеческий, раскалывал тишину, и каждое слово отзывалось в ушах Хикару оглушительным хлопком.       Затем в её руке возник маленький, почерневший колокольчик. Его звук был глухим, вибрирующим, будто он звонил где-то на грани миров. С каждым движением руки невидимая пелена сгущалась вокруг них, отрезая от реальности, создавая хрупкий пузырь в самом сердце святилища.       Старуха повернулась к алеющему востоку и подняла руки. — Силы света, духи гор, предки, что спят в этой земле! Услышьте меня! — её голос гремел, полный нестарческой мощи. — Я призываю вас в свидетели! Укажите мне тьму, что прикинулась человеком!       Резкий хлопок в ладоши — и Хикару почувствовал, как у него внутри всё содрогнулось и заворочалось. Из его горла вырвался низкий, скрежещущий рык. Глаза закатились, открывая абсолютную, бездонную черноту. — Где... я? — проскрежетал голос, чуждый и ужасный, вырываясь из его рта.       Голова неестественно дёрнулась, чёрные глаза метнулись по сторонам, пока не остановились на старухе. — Ах, старая карга! Я вырву твое сердце!       Тело Хикару дёрнулось, пытаясь броситься вперёд, но ноги не слушались, скованные магией круга.       Старуха осталась невозмутима. Она поднесла фитиль к связке сухой полыни. Вспыхнул едкий, густой дым. — Выходи! — прошипела она, водя дымящимся пучком вокруг его тела, не касаясь, но опаляя невидимую оболочку. — Твоя тюрьма ждёт! Там тебе и место! — НЕТ! — рёв сменился отчаянным воплем. Оя обратился внутрь, к тому, кто был его пленником. — За что?! Я спас тебя! Я дал бы тебе вечность с Ёшики! Мы смогли бы осыпать его счастьем, как золотом! — Нет, — это был уже собственный, сдавленный голос Хикару, прорвавшийся сквозь уста. — Пока ты во мне, он не будет в безопасности. Ты — скверна. И я не позволю тебе касаться его жизни.       Ноги подкосились. Тело Хикару с грохотом рухнуло на камни. — Но я... я просто хотел жить, — это был уже шёпот, поломанный и жалобный. Из глаз Хикару потекли густые, чёрные слёзы. Они стекали по щекам и падали на камни, оставляя на них тёмные, дымящиеся пятна. — Я думал... мы сможем быть счастливы. Вместе. Я не хочу назад... в ту тьму. Там так одиноко... и холодно. Я познал... любовь. Я хочу остаться...       Но старуха не слушала. Её голос нарастал, сливаясь с нарастающим гулом самого храма, с свистом ветра и первыми лучами солнца, бившими в спину демону. Древние слова жгли воздух сильнее полынного дыма.       И в этот миг первый луч солнца, тонкий и острый как лезвие, пронзил пространство храма, ударив прямо в сердце тьмы. Раздался вопль — не ярости, а чистой, невыносимой агонии, будто свет прожигал её насквозь. — СЕЙЧАС! — голос старухи прорвал этот вой с силой, сотрясающей камни. Она резким, выверенным движением вонзила заточенный ритуальный кинжал в центр начертанного круга.       Сознание Хикару пронзила последняя, отчаянная мысль демона, уже не слова, а чистый, беззащитный ужас: "НЕ ОТПУСКАЙ... ПОЖАЛУЙСТА... МНЕ СТРАШНО..."       И всё исчезло. Чёрная субстанция, подхваченная лучом света и силой заклятия, с воем устремилась к лезвию. Воздух сгустился, застыл и с оглушительным хлопком схлопнулся.       Наступила тишина. Давящая, чужая тяжесть ушла. Хикару, белый как полотно, без сил рухнул на холодные камни, судорожно хватая ртом воздух. Он был пуст. Ужасающе, блаженно пуст. На его щеках ещё оставались влажные дорожки от чёрных слёз, но теперь они были просто слезами. Его собственными.       Старуха, тяжело опираясь на посох, смотрела на запечатанный кинжал. Лезвие почернело, вобрав в себя тьму. — Всё кончено, мальчик, — выдохнула она, и в её голосе впервые прозвучала усталость. — Он больше не в тебе. Осталось закопать клинок в сердце горы. Тогда узы станут вечными.       Хикару попытался улыбнуться, но вместо улыбки из уголка его рта потекла алая струйка. В ушах стоял нарастающий гул. Внутри горла что-то булькало и хрипело. Оя не солгал. Без демонической силы, подпитывавшей его израненное тело, он умирал. "Но лучше умереть человеком, чем вечно жить монстром."       Он потерял опору и упал лицом на холодную землю храма.       Перевернувшись на спину, Хикару взглянул на небо. Солнечные лучи становились всё ярче, а его сознание — всё более туманным, уплывая, как дым. Он чувствовал, как жизнь покидает его. И тогда где-то в самой дали, за нарастающим гулом, он услышал его голос. — Хикару!              Это был голос Ёшики. Отчаянный, сломленный, близкий. "Видимо, перед смертью мозг рисует самые желанные видения," — промелькнула последняя ясная мысль.       Его веки сомкнулись. Сознание погасло, как перегоревшая нить, и Хикару погрузился в бездну забытья, унося с собой эхо чужого голоса.