Исключение в вечности

Белла училась в школе Феникса, штат Аризона. В городе, где летом воздух казался плотным, как вода, а тень — редкостью, что за неё готовы были платить. Где земля горела под ногами, а будущее оставалось таким же неопределённым, как облако над пустыней: вот оно, почти рядом, но стоит протянуть руку, как оно исчезает. Класс планировал поездку во Флоренцию на целых две недели летом. Все обсуждали, кто с кем будет жить в одной комнате, какую обувь взять, сколько денег взять на еду. Кто-то уже мечтал о романах под луной, о джелато, о старинных площадях, освещённых фонарями. Белла не собиралась ехать. Не потому, что не хотела. Просто билет, проживание, экскурсии — всё это было слишком дорого. Одна мысль об этом вызывала у неё тошнотворное чувство беспокойства. Но Лора настаивала. Точнее, настаивали родители Лоры. Они полностью оплатили поездку Беллы без лишних слов, без договора, без обещаний. Не попросив ничего взамен. Или, может быть, попросив — только Белла не знала, что именно. Это было невыносимо. Стыд прилипал к коже, как пот в этом жарком, сухом воздухе. Словно кто-то сшил ей новую одежду из унижения, а потом потребовал ходить в ней, улыбаясь. Она не просила их об этом. Не хотела быть обязанной. Но они сделали это легко, как будто просто помогли соседу перенести сумки. А для неё это был долг. Долг, который она никогда не сможет отдать. Но Рене была счастлива. Она улыбалась шире обычного, её глаза блестели. Так что Белла поехала. Не потому, что хотела. Не потому, что не могла отказаться. Просто потому, что мама смотрела на неё с надеждой, как будто эта поездка должна была стать поворотным моментом в жизни дочери. Как будто там, за океаном, в Европе, среди старых каменных стен и в атмосфере истории, должно было произойти что-то важное. Белла не знала, что это действительно произойдёт. Только совсем не так, как думала Рене. И не тем способом, который кто-либо мог предвидеть.

***

Они приземляются в Италии, и кажется, будто земля здесь дышит по-другому — глубже, медленнее, словно стараясь запомнить каждого путника. Всё вокруг: каменные дома, деревья, даже ветер, будто знают больше, чем люди. Только Белла, Лора, мистер Скотт решаются поехать на дополнительную экскурсию в Вольтерру. Город на холме, похожий на старую башню, которую построили не для защиты, а для наблюдения. День начинается ярко, почти радостно. Музеи, фрески, голос экскурсовода — женщины, красивой до боли, до той, когда боль становится красотой. Её слова текут мягко, она говорит об истории так, будто рассказывает о себе. Белла слушает не потому, что интересно. Просто ей приятно видеть, как кто-то любит своё дело. Это редкость. Но потом экскурсовод предлагает им обед. Где-то внутри себя Белла сжимается. У неё нет денег. Ни на воду, ни на булочку. Она уже готова отказаться, найти какой-нибудь предлог, но женщина смотрит на неё. И улыбается. — За счёт компании, — говорит она, и зубы у неё белые, острые, слишком правильные. Белла кивает, но внутри неё звучит тихий, но настойчивый голос: «Ты согласилась не на то, о чём думала». Они спускаются куда-то вниз. Не просто в ресторан. Куда-то глубже. По лестницам, что кажутся бесконечными. Картины на стенах темнеют. Цвета — кровь, пепел, тени. Фрески показывают сцены, где трудно сказать, кто жив, а кто мёртв. Люди с клыками, святые с ранами, ангелы с лицами палачей. Экскурсовод говорит о легендах. О тех, кто не умер, но и не жив. О тех, кто питается не едой, а страхом, памятью, теплом кожи. Беллу пробирает дрожь. И вдруг — двери распахиваются. Кто-то ахает. Все идут внутрь. А она стоит на месте. Потом к группе подходят новые люди. Высокие. Бледные. Словно сошедшие с картин. Кто-то кричит. Запах железа ударяет в нос. Белла замирает. А он уже рядом. Мужчина с красными глазами. Он скользит, почти бесшумно. Его движения — слишком гладкие, слишком уверенные. Его взгляд цепляет её, и в этот момент Белла чувствует, как будто её раздели догола. Не тело — мысли. Мысли, которые прячутся в самых тёмных уголках души. Он смотрит на неё, как будто читает книгу, которую давно прочитал, но всё равно перечитывает, потому что любит конец. Он протягивает руку. Его пальцы — слишком тонкие. Слишком бледные. — Какое неожиданное удовольствие, — говорит он. Голос мягкий, почти отеческий. Почти ласковый. Но в нём есть голод. Ненасытность. Та, что не может быть утолена. — Вы, должно быть, чувствуете себя немного потерянной, моя дорогая. Позвольте мне развеять ваши страхи. Его глаза блуждают по её лицу. Он смотрит так, как будто уже знает, как она будет кричать. Или молчать. Или просить. И это его забавляет. Крики раздаются со всех сторон. Где-то падают тела. Одно. Второе. Третье она уже не считает. Белла не смотрит. Не хочет видеть. Её тело само решает за неё. Пальцы тянутся вперёд, находят его ладонь. Это не приветствие. Скорее — испытание. Как если бы она хотела проверить, существует ли он на самом деле. Мужчина замирает. На одно мгновение, совсем недолгое, его уверенность даёт трещину. Его пальцы смыкаются вокруг её запястья чуть крепче. — О-о… — выдыхает он. В голосе — удивление. Почти восторг. А в глазах, в самой их глубине просыпается другой голод. Жадный. Древний. — Какое… редкое явление. Он наклоняется ближе. Его дыхание — не тёплое, не живое. Холод касается её кожи. — Кто ты, моя загадочная гостья? Губы у неё сухие. Голос вырывается хрипловатым, чужим: — Я Белла. Просто Белла. Она дрожит от нового крика. — А вы?.. Но он уже не слушает. Он поворачивает голову так легко, как будто только сейчас он вспомнил о происходящем вокруг. Где-то рядом раздается последний крик. Обрывается резко. Кто-то из её спутников больше не закричит никогда. — Ах, простите за этот… беспорядок, — говорит он мягким, почти домашним голосом, как будто извиняется за случайно разбитую чашку или неловко сказанное слово. Но за его спиной не осколки фарфора — это тела. Тела тех, кто ещё недавно дышал, думал, любил. Он делает жест — почти бытовой. И в этом движении нет жестокости. Скорее, это усталость: всё это уже было много раз. Пространство замирает. Всё становится каменным. Его внимание возвращается к ней. — Я — Аро. И, кажется, судьба преподнесла мне сегодня редчайший подарок. Его пальцы всё ещё сжимают её запястье. — Белла… просто Белла, — он произносит её имя так, будто пробует на вкус, выкатывая по языку каждую букву. — Красивое имя для девушки, которая не знает, как красиво она прячет свой страх. Она открывает рот, но голос звучит едва слышно: — Но… я боюсь. И это правда. Она действительно боится. Просто страх не доходит до тела. Он зависает где-то выше кожи. Аро замирает. Его алые глаза сужаются. — Боишься… но не испытываешь страха. Как странно… как восхитительно. Он проводит пальцем по её запястью. — Твоё сердце бьётся слишком ровно. Почему? За его спиной — тени статуй. Неподвижных, как надгробия. Они наблюдают, не моргая. И тогда Аро наклоняется чуть ближе, и в его голосе — едва уловимый вздох. — Или ты просто ещё не поняла… что должна была умереть вместе с ними? — Я… поняла это, когда увидела вас, мистер Аро, — её голос срывается, но не дрожит. Только губы слегка подрагивают. — Вы — вампиры? Как… Дракула? Аро издаёт тихий смешок. Почти музыкальный. — О, моя дорогая Белла… Он наклоняется ближе. — Дракула — всего лишь человеческая выдумка. Легенда, рождённая страхом и любопытством. А мы… Он разводит руки, и этот жест кажется почти театральным. Словно он представляет целую эпоху. Эпоху до людей. До света. — Мы — правда. Та, которую люди предпочитают забывать. Правда, которая страшнее любой легенды. Тени за его спиной смыкаются. Всё ближе. Их лица — белые маски, алые глаза — голод, который не знает слова «сытость». Его пальцы снова находят её руку. — Ты должна была умереть сегодня, — говорит он мягко. — Но… Он улыбается. — Ты исключение. А исключения… Он сжимает её запястье чуть сильнее, и в этом движении — окончательность. — …становятся моими. Белла кивает. — Ладно, но… Она сжимает его пальцы. — Я не смогу уйти, да? Вы убьёте меня, но… позже? Когда я перестану быть вашим исключением? Аро замирает. Его красные глаза расширяются. В них вспыхивает что-то неожиданное — удивление? Восхищение? Возможно, оба сразу. — О, моя проницательная Белла… Ты ошибаешься. Я не собираюсь убивать тебя… ни сейчас, ни позже. Его пальцы находят её ладонь, переплетаются с ней. — Ты — загадка. А я… коллекционер загадок. За его спиной тени переглядываются. — Ты не станешь бывшим «исключением». Аро произносит это медленно, почти торжественно. — Ты станешь… моей гостьей. И в этом слове — «гостьей» — скользит нечто, от чего по её позвоночнику пробегает холодок. — Надолго. Белла вздыхает. Глубоко. Она кивает. Потом хмурится. — Надолго? Это… значит навсегда? Её голос дрожит теперь. Только чуть-чуть. И этот первый трепет настоящего страха. — Вы сделаете меня… одной из вас? Только после этих слов она решается оглянуться. Комната кажется ещё темнее. Тела лежат в неестественных позах. Кто-то пытался ползти. Кто-то уже не дышит. Она не видит Лоры. И не хочет видеть. Что-то внутри неё сжимается при мысли, что эти тела могут встать. Не как зомби. Не как люди. А как вампиры. Её спутники. Её друзья. Превращённые в чудовищ этой самой ночью. Она делает невольный шаг вперёд — к Аро. Просто потому, что там, позади, — ад. А здесь, рядом с ним, — нечто, что ещё не имеет названия. Аро ловит её, прежде чем она успевает отступить или передумать. Его пальцы мгновенно смыкаются вокруг её другого запястья. — Навсегда? — повторяет он. В его голосе слышится тень древней усталости — усталости тех, кто слишком долго наблюдает за тем, как люди рождаются, любят, умирают и забываются. — О, нет, моя дорогая, — говорит он мягко, почти с сожалением. — Ты не станешь нами… пока не захочешь этого сама. Его взгляд скользит по её лицу, медленно. — Но ты станешь… моей… Моей гостьей. Моей загадкой. Моим исключением из всех правил. За его спиной один из вампиров хмурится. Другой же стоит чуть в стороне, его лицо всё так же безмятежно, но глаза блестят тусклым, но живым блеском. Будто впервые за столетия что-то напомнило ему, что он ещё способен замечать мир. — А насчёт них… — Аро делает ленивый жест рукой, указывая на распростёртые тела. — Они не восстанут. Они просто… исчезнут. Как все смертные. Белла хочет отвести взгляд, но не может. Он наклоняется ближе, и его шёпот звучит почти ласково: — Но ты… ты уже начала исчезать для их мира. Теперь ты принадлежишь мне. И в его глазах — обещание. Он не даст ей убежать. Не даст ей умереть. Потому что она — редкость. Потому что она — его. Белла дрожит от его шепота. Это страх? Или что-то другое? Что-то слишком сложное для названия. Она чувствует внезапную усталость — такую, будто несла свой мир на плечах всю жизнь, и только сейчас поняла, что может опустить его. Прямо в чьи-то руки. Кто-то возьмёт ответственность. За всё. За выбор. За ошибки. За мысли, которые она сама боится осознать. Эта ноша, которая давила на грудь с тех пор, как она себя помнила, теперь кажется ей чужой. Ненужной. Она зажмуривается, чтобы остановить слёзы. — Просто… заботьтесь обо мне хорошо, — шепчет она. И сразу же стыд окрашивает щёки в красный цвет. Как можно просить об этом? Как можно доверить себя кому-то, кто только что убил перед её глазами? Но Аро застывает. На мгновение он выглядит почти… удивлённым. Его алые глаза расширяются. Затем он медленно, почти нежно, прижимает её ладонь к своей груди. — О, моя потерянная девочка… Ты даже не представляешь, как я буду заботиться о тебе. Пальцы скользят по её щеке, стирают слёзу, но не отпускают. Они остаются там — холодные, уверенные, владеющие. — Я сохраню каждую твою мысль, которую не могу прочесть. Каждую эмоцию, которую ты скрываешь. Я соберу тебя, как редчайший экспонат… и помещу в золотую клетку, где ни одна опасность, ни одна обыденность не посмеют коснуться тебя. За его спиной кто-то хмыкает коротко, презрительно. Аро улыбается. Медленно. Безмятежно. — Ты хотела, чтобы кто-то нёс твою ношу? Поздравляю, Белла… ты только что отдала её мне. И в его глазах — обретение. Как будто он ждал её всю вечность. Как будто она — последний недостающий фрагмент в его коллекции. Фрагмент, без которого он был неполным. Рука Беллы на его груди сжимает ткань рубашки — удивительно обыденную для древнего существа. Никаких бархатов, никаких золотых вышивок. Просто чёрный шёлк. Она шмыгает носом. Глаза ещё влажные. — Простите, — бормочет она, но голос её уже не дрожит. Только усталость. Ирония. — И… вам всё равно как-то удаётся читать мои… «исключительные» мысли. Она вздыхает. Опускает взгляд с его лица на пол. Кровь растекается по мозаике — темная, почти черная. Капли стекаются к её белым кроссовкам, оставляя следы. — Расточительно, — говорит она, смотря на кровь. Потом снова на него. — Это было напрасно. Аро слегка наклоняет голову. В этом жесте — что-то от животного. Что-то от учёного. — Ты ошибаешься, моя дорогая, — его пальцы мягко приподнимают её подбородок. — Я не читаю твои мысли. Я предугадываю их. Его голос становится чуть ниже, почти интимным. — Ты… исключительно прозрачна в своей уникальности. Белла морщит нос. Прозрачна? Уникальна? Что хуже? Аро бросает взгляд на её испачканные кроссовки. Его губы искривляются в чём-то среднем между раздражением и восхищением. — Расточительно? — повторяет он. — Ах, да. Голос вдруг приобретает странную, почти человеческую нотку — раздражённую, усталую. — Совершенно согласен. Но иногда… аппетиты нашей семьи требуют определённой театральности. За его спиной кто-то снова фыркает коротко, презрительно. Вампир же, та самая, кто играла роль экскурсовода, ухмыляется. Но Аро больше не обращает на них внимания. Он внезапно подхватывает Беллу на руки. — Ты больше не будешь ходить по крови, — обещает он. — Ты будешь ходить по мрамору Вольтерры… И, возможно, однажды… по шёлку моих покоев. Его голос становится шёпотом. Интимным. Зловещим. Как будто он уже представляет, как она будет выглядеть среди его сокровищ. Самая ценная из всех.