Метка Спасения

      Звук собственного сердца заглушал всё — сверчков, шелест листьев, даже тяжёлое дыхание Рона. Гермиона стояла на коленях в холодной, примятой траве; её пальцы всё ещё ощущали слабый, едва уловимый пульс под ледяной кожей Драко Малфоя.       Мир сузился до этого места: тёмная гладь озера, чёрный бархат неба, усыпанный звёздами, и искажённое болью лицо человека, который был воплощением её школьных кошмаров.       Кровь. Так много крови.       Она пропитала дорогую, теперь изорванную в клочья ткань его мантии, блестела чернильным пятном в лунном свете на его бледной шее, сочилась из уголка рта.       — Малфой?! — голос Рона, хриплый от неверия и ярости, прорвал оцепенение. Он стоял, сжимая палочку так, что костяшки пальцев побелели; его лицо исказила гримаса отвращения. — Это же… чёрт возьми, Гарри! Это же Малфой! Что он тут делает? И в таком виде? Бросьте его! Пусть тут и сдохнет! Он этого заслуживает!       Слова Рона, такие жестокие и окончательные, как удар ножом, заставили Гермиону вздрогнуть всем телом. Она резко подняла голову. Шок, заставивший её глаза широко распахнуться лишь секунду назад, сменился яростным огнём. Но это был не только гнев — в глубине её взгляда, за возмущением, всё ещё пульсировал холодный, рациональный страх.       Опасность. Она чувствовала её всем нутром — этот жар, вибрацию, зловещее свечение метки. Каждый инстинкт кричал о том, что Малфой, опутанный этой адской лозой, был угрозой, непредсказуемой и пугающей. Страх сжимал ей горло ледяными пальцами.       Но мысль, предложенная Роном — бросить его здесь, сейчас, в таком состоянии — была словно плевок в лицо всему, во что она верила. Этот страх перед неизвестной магией не мог затмить другую, более жгучую правду. Она видела его рану — ужасающую метку-паразита, пожирающую его силу и, возможно, жизнь. Она видела его бледность, слышала слабые стоны.       Бросить человека, пусть даже этого человека, с такой раной, в глухом лесу?       «Это же верная смерть, Рон!» — пронеслось у неё в голове с такой ясностью, что казалось, она крикнула это вслух. Не просто гипотетическая опасность, а неизбежный, медленный конец от истощения, лихорадки или того, что выпустит наружу эта проклятая метка.       Оставить его умирать в одиночестве, как раненое животное, только потому, что он был их врагом? Даже мысль об этом вызывала у неё тошнотворный прилив стыда и негодования. Её рациональный ум, преодолевая дрожь страха, настаивал: опасность исходит от метки, а не обязательно от самого умирающего Малфоя. И позволить ему умереть, когда можно попытаться помочь, когда есть шанс понять и, возможно, обезвредить эту угрозу — было не просто жестоко.              Это перечёркивало бы ту грань, которая отделяла их от тех, кого они когда-то победили. Её возмущение вспыхнуло ярче страха, подпитываемое этим непреложным фактом: бросить его сейчас — значит подписать смертный приговор. И она, Гермиона Грейнджер, не могла на это пойти. Ни за что.       — Рональд! — её голос, обычно такой рассудительный, задрожал от гнева. — Посмотри на него! Он не просто ранен, он истекает кровью! Он умирает! Мы не можем просто… просто бросить человека умирать в грязи! Даже если это Драко Малфой!       — Человека?! — Рон фыркнул, его рыжие брови сошлись в одну линию. — Это же Малфой, Гермиона! Он называл тебя… помнишь? Грязнокровкой! Мудачкой! Он хотел отдать Дамблдора Пожирателям! Он годами делал нам пакости! Он и его семейка!       — Я помню, Рон! — Гермиона встала на ноги, её движения были резкими, но точными. Она не отрывала взгляда от раненого. — Я помню всё. Но я также помню, что в особняке Малфоев он не опознал Гарри. Помнишь? Он мог, но не стал. И помнишь Запретный Лес? Нарцисса Малфой солгала Волан-де-Морту в лицо. Она сказала, что Гарри мёртв. Она спасла ему жизнь, Рон! Если бы не она… — Гермиона сделала шаг к Рону, её голос стал тише, но не менее страстным. — …Гарри был бы мёртв, Волан-де-Морт победил бы, и мы, возможно, тоже были бы мертвы. Мы обязаны ей. Хотя бы попытаться помочь её сыну! Он не атакует нас. Он лежит здесь, разбитый. Посмотри!       Её последние слова заставили Рона замолчать, но не успокоили. Он бубнил что-то неразборчивое про «гадов» и «предателей», отворачиваясь. Гарри, стоявший рядом, молча наблюдал. Его палочка была всё ещё наготове, но опущена. Зелёные глаза, такие же острые, как в бою, сканировали Драко, затем — тёмные заросли вокруг, искали засаду. Его лицо было напряжённой маской бдительности.       — Ловушка? — тихо спросил он, больше думая вслух. — Может, его подбросили? Чтобы мы подошли?       — Возможно. — Гермиона уже снова склонилась над Драко, её пальцы осторожно раздвигали клочья разорванной ткани на его груди. Вид обнажившихся ран заставил девушку сдержать вскрик. Это были не просто порезы или ушибы — кожа была покрыта глубокими, рваными ранами, похожими на следы когтей или… или заклятий, оставляющих ожоги.       Края ран были неестественно чёрными, будто обугленными, и от них исходил едва уловимый, но отчётливый запах серы и гнили — верный признак Тёмной магии. На его руке, там, где когда-то была Тёмная метка, виднелись странные, грязно-красные отметины, но она отогнала это наблюдение — сначала стабилизировать! — Гермиона выхватила свою палочку.        — Эпискей! — прошептала она, направляя кончик на самое страшное кровотечение на боку. Золотистый свет окутал рану, шипение крови замедлилось.        — Фибрулатио! — ещё один жест, на сей раз на переломанную, неестественно вывернутую руку. Кости с хрустом встали на место под кожей. Движения девушки были быстрыми, уверенными, отработанными за месяцы лечения драконов и штудирования медицинских трактатов.       Она перешла к другой ране на плече, её пальцы скользили по холодной коже, оценивая глубину повреждений. Возможно, следы пыток… методичные, злобные порезы. Кто-то явно наслаждался причинением боли. Вдруг под её прикосновением, тело Драко напряглось. Его веки дрогнули. Мутные, серые глаза приоткрылись — стеклянные, невидящие. Они метались, цепляясь за тени, за лунный свет, пока не остановились на её лице, склонившемся над ним. Взгляд был пустым, лишённым осознания, но он видел её. Его губы, покрытые запёкшейся кровью, дрогнули. Из горла вырвался хрип — кровавый пузырь лопнул на его губах.       И тогда — звук. Слово. Выдох, едва слышный, разорванный болью, но невероятно отчётливый в звенящей тишине:       — Гер… мио… на…       Он выдохнул это имя.       Её имя.       Не «Грязнокровка». Не «Грейнджер». «Гермиона». И сознание покинуло его снова — тело обмякло, став ещё тяжелее и безжизненнее.       Воздух над поляной застыл. Слово повисло между ними, тяжёлое, непонятное, тревожное. Гермиона замерла, её рука с палочкой опустилась. Она чувствовала, как кровь отхлынула от лица. Почему? Почему её имя?       — Ты слышал? — прошептал Рон, но шёпот быстро сорвался на хриплый выкрик. Его ярость, на мгновение отступившая перед шоком, вспыхнула с новой, ослепляющей силой. — Он… он назвал тебя? ТЕБЯ?! Что за чертовщина?!       Он сделал шаг вперёд, кулаки сжаты так, что костяшки побелели. Лицо Рона, только что бледное от напряжения, теперь пылало гневом, смешанным с чем-то диким и неконтролируемым — с ревностью. Грубой, неоправданной, но жгучей, как удар кнута.       — Малфой еле дышит, весь в крови, проклят не знаю чем, а первое, что выдаёт его гнилое нутро — твоё имя?! — Рон почти рычал, его голос дрожал от накала эмоций. — «Гермиона»? Как он смеет?! Как он смеет вообще рот открывать, а тем более… это?! После всего, что он сделал? После «грязнокровок» и смеха над нами?! Это какой-то больной трюк! Насмешка! Он в сознании? Нет! Но даже в бреду… даже умирая… он… он… — Рон не нашел слов, его дыхание стало прерывистым, а взгляд, устремлённый на бледное лицо Малфоя, был полон чистой, всепоглощающей ненависти. — Не оправдывай его, Гермиона! Не смей!       — Слышал, — глухо ответил Гарри. Он не отводил взгляда от Драко, его поза оставалась собранной, палочка всё ещё наготове. Но в его зелёных глазах, обычно таких ясных и решительных в бою, теперь плавала глубокая тень сомнения и замешательства. Поттер перевёл взгляд с бледного, изможденного лица Малфоя на Гермиону, потом снова на Драко.       — Он знал, к кому обращается. Или… думал, что знает. — Голос Гарри был низким, аналитичным, лишённым истерики Рона. В нём не было обвинений, лишь попытка понять невероятный факт. Он видел ужасное состояние Малфоя, следы пыток, эту мёртвенную бледность — и это вызывало в нём холодную волну сочувствия, несмотря на всю их историю.       — Но, — его взгляд сузился, сканируя метку, раны, — это не значит, что здесь нет подвоха, что это не часть чего-то большего.       Он помнил всё: презрение Драко, его жестокость, службу Пожирателям… Но он помнил и другое: дрожащую руку Нарциссы Малфой, солгавшей Волдеморту ради спасения сына… и, косвенно, — его самого. Эта мысль, как заноза, не давала покоя. Благодарность была тяжёлым, неудобным камнем на душе.       — Это ничего не меняет! — закричал Рон, но в его голосе уже не было прежней оглушительной уверенности. Злость кипела в нём, смешиваясь с ревностью и страхом. — Это уловка! Он всё подстроил! Чтобы мы его пожалели! — Рон тряхнул головой, отгоняя саму эту мысль. — Бросьте его и пойдёмте! Прямо сейчас! Пусть авроры разбираются с этим… с этим уродством! Он того стоит! — Его слова были резкими, как удары топора, но в них слышалась истерическая нота — он требовал действия, любого действия, лишь бы уйти от этой невыносимой ситуации, от вида раненого врага, произнесшего имя его девушки.       Гарри медленно покачал головой, его взгляд всё ещё был прикован к Драко.       — Он не выживет до приезда авроров, Рон, — сказал он тихо, но твёрдо. — Посмотри на него. И… — Гарри сделал короткую паузу, его челюсть напряглась. — Не бросишь же ты умирающего, даже если это… он? — В этих словах не было ни малейшего оправдания поступкам Малфоя. Была лишь холодная констатация факта и тяжёлый, неизбежный выбор, продиктованный чем-то более глубоким, чем симпатия. Палочка в его руке не опустилась ни на миллиметр.       — Нет, Рон! — Гермиона встала во весь рост, её голос звенел холодной, закалённой сталью, заглушая его истерику. Она резко указала на бледное, искажённое болью лицо Драко, на ужасающую бордовую метку, пульсирующую зловещим светом под кожей, на глубокие, методичные порезы. — Он не подстроил эти раны! Он не инсценировал этот… этот адский взрыв в небе! — Её глаза горели рациональным огнём, смешанным с непоколебимой решимостью.       — Он умирает, Рон. Прямо здесь. И мы не можем его бросить. Просто уйти и оставить его гнить с этим… этим на руке? — Её палец снова ткнул в сторону мерцающей лозы. — Он назвал меня. Не оскорбление. Моё имя. Здесь что-то не так. Что-то глубоко неправильное, важное, и я не позволю ему умереть здесь, когда я могу попытаться помочь. Когда я обязана попытаться. — Её взгляд, твёрдый и требовательный, переключился на Гарри, ища не столько одобрения, сколько подтверждения логики. — Гарри? Ты же понимаешь? Ради Нарциссы, если не ради него самого.       Гарри закрыл глаза на долгое, тягостное мгновение. Перед ним всплыли образы, острые, как осколки: Особняк Малфоев, зеркало Еиналеж, животный страх в глазах Драко, когда тот не смог убить Дамблдора. Комната в мэноре, пламя, пронзительный крик Гермионы. И затем — лес. Тёмный. Тихий голос Нарциссы Малфой, лгущий Тёмному лорду прямо в лицо. Её отчаянный, едва слышный шёпот: «Жив ли… Драко?» Он открыл глаза. Его зелёный взгляд был тяжёлым, усталым, но ясным.       — Он — гад, — сказал Гарри тихо, без злобы, но с ледяной, неоспоримой твёрдостью факта. — И я не доверяю ему ни на кнат. Ни сейчас, ни когда он очнётся, если очнётся. — Его палочка оставалась направленной на Драко, рука не дрогнула. — Но… — он перевёл взгляд на Гермиону, — …она права. Посмотри на него, Рон. Он не агрессор. Он — жертва. Чьих-то пыток. Чьего-то проклятия. — Голос Гарри стал жёстче, более практичным. — И если Пожиратели вернулись… если они напали на Малфоев… это не семейный скандал. Это угроза для всех. Мы не можем этого игнорировать. И да… — Гарри тяжело вздохнул, как будто поднимая груз. — Мы обязаны Нарциссе Малфой. Лично. Её ложь спасла мне жизнь в лесу. Это долг. — Он кивнул Гермионе; его решение было принято. — Поможем ему добраться до целителей. Но осторожно. Очень. Осторожно. Каждую секунду.       — Вы оба… вы оба СОВСЕМ СОШЛИ С УМА?! — Рон взорвался. Его лицо пылало багровым румянцем гнева и горькой обиды. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. — Он — МАЛФОЙ! — имя прозвучало как проклятие. — Он презирает нас! Презирает тебя, Гермиона! Твою грязную кровь! Твои идеи! Всё, что ты есть! — Он шагнул к девушке, его голос сорвался на визгливую ноту ревности. — А ты что? Забыла всё, что было в школе? Забыла, как он звал тебя «грязнокровкой»? Теперь ты его личная нянька?! — Его взгляд метнулся к неподвижному телу Драко, потом обратно к Гермионе, полный непонимания и ощущения предательства. — Ты слишком много времени провела с этими чёртовыми драконами, Грейнджер! У тебя мозги от их жара запеклись! Он тебя купил! Купил одним своим подлым, умирающим видом и этим… этим именем!       Гермиона вздрогнула от его слов, но не отступила. В её глазах мелькнула боль — не из-за Малфоя, а из-за этой несправедливой атаки Рона, из-за его неспособности понять её чувства долга и сострадания.       — Я помню всё, Рон, — сказала Гермиона холодно. — Но я также помню, что значит быть человеком. И врачом. Теперь помоги или отойди. Гарри, нам нужно доставить его в дом. Тайно. Миссис Уизли не должна знать.       Рон фыркнул и отступил на шаг, скрестив руки на груди. Его молчание было громче крика. Он не помогал, но и не уходил. Гермиона и Гарри обменялись красноречивым взглядом. Работа предстояла тяжёлая.       — Мантия? — предложил Гарри, уже доставая из кармана шелковистую ткань.       — Не хватит на троих. Лучше маскировочные чары. Я наложу на него и на нас, пока мы несём. — Гермиона быстро взмахнула палочкой. — Фраудис визус! — Невидимое поле сгустилось вокруг них и неподвижного тела Драко, искажая очертания и сливая их с тенями.       Взять Драко оказалось мучительно сложно. Он был высоким, и хотя теперь явно истощённым до костей, его мантия и мёртвая тяжесть собственного тела превращали его в неподъёмную ношу.       Гермиона, взяв его под плечи, вблизи разглядела глубокие, фиолетово-сизые синяки под глазами, резко контрастирующие с мертвенной бледностью кожи. Они лежали как кровавые подтёки, свидетельствуя о хроническом недосыпе или мучительном истощении за долгие месяцы. Его лицо, когда-то надменное и гладкое, казалось впалым; скулы резко выпирали под тонкой, почти пергаментной кожей, прорезанной сеточкой мелких сосудов у висков. Раньше такого не было.       Гарри, взявший его за ноги, тоже не мог не заметить, как неестественно лёгкими казались конечности сквозь плотную ткань мантии — словно кости были полыми. Каждый шаг по знакомой тропинке к дому Уизли казался вечностью. Каждый шорох в кустах заставлял сердце замирать. Гермиона сосредоточилась на поддержании стабилизирующих чар и на слабом, прерывистом дыхании Драко, которое становилось всё более поверхностным, едва уловимым. Она чувствовала липкую, запёкшуюся кровь на своих руках, ледяной холод его кожи сквозь тонкую ткань изорванной рубашки — и этот контраст с адским жаром проклятой метки на его предплечье был почти невыносим. Рон шёл сзади, ворча сквозь зубы и нервно озираясь по сторонам; его палочка наготове, но направлена не только в сторону возможных угроз из леса, но и на фигуру в руках друзей.       Они крались, как воры, к задней двери Норы, их тени сливались с ночью. Свет в кухне погас, только приглушённое жёлтое пятно света пробивалось из-под двери гостиной — Артур, должно быть, всё ещё возился с часами. Почти не дыша, они пронесли свою ношу через кухню, миновали горку грязных тарелок с ужина, и начали подниматься по узкой, скрипучей лестнице. Драко безвольно болтался; голова запрокинулась на руку Гермионы, открывая бледную шею и те самые сизо-фиолетовые синяки под глазами, которые теперь казались ещё глубже в полумраке. Рон шёпотом ругался, когда острое плечо Драко задело косяк двери с глухим стуком.       Гарри тяжело дышал не столько от веса, сколько от нервного напряжения: Драко был пугающе лёгким, как мешок с костями. Гермиона вела их, чувствуя под пальцами рёбра сквозь тонкую рубашку, липкую кровь на его плече и ледяной холод кожи, который заставлял её внутренне сжиматься. Сердце девушки колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди — не только от усилий, но и от парализующего страха. Риск быть обнаруженными миссис Уизли или кем-то ещё, висел в воздухе плотной, удушающей завесой.       Комната Перси — пустая, аккуратная, законсервированная в своей строгости. Пыль серебрится на полках с наградами за безупречное поведение и учебниками. Воздух спёртый, холодный, с ощущением временного пристанища, мёртвой точки. Поразительный контраст с хаотичным, живым теплом остального дома. Они уложили Драко на узкую, жёсткую кровать. Тело бесформенно расползлось по простыни, подчёркивая неестественную худобу и впалость щёк. Гермиона сбросила чары маскировки, её пальцы мгновенно нашли тонкое, как бумага, запястье: пульс ещё слабее, нитевидным, едва ощутимым под холодной кожей.       — Воды, Гарри, — скомандовала она, уже роясь в своей бездонной сумочке. — Тёплой. И чистых тряпок. Рон… — она обернулась, но Рон стоял в дверях, спиной к комнате, его плечи были напряжены. Он не собирался помогать. Гермиона сжала губы и отвернулась. — Ладно. Гарри, воды!       Пока Гарри исчез в ванной, Гермиона достала небольшую, но толстую книгу в потёртом кожаном переплёте — «Основы Колдомедицины: Экстренные Процедуры». Она быстро пролистала страницы, находя раздел о стабилизации при тяжелых травмах и отравлениях Тёмной магией.       Одновременно она работала палочкой: Тергео! — чтобы очистить самые грязные раны от земли и запёкшейся крови. Вулнера Санентур! — для ускорения заживления менее критичных порезов. Она наложила импровизированные шины на сломанные рёбра, которые прощупала под кожей.       Гарри вернулся с тазом воды и кучей старых, но чистых полотенец. Гермиона смочила тряпку и начала осторожно обтирать лицо и шею Драко, смывая кровь и грязь. Проступали черты, знакомые и чужие одновременно — острый подбородок, высокие скулы. Лицо взрослее, жёстче, но сейчас — беззащитное.       Именно тогда, при свете зажжённого Гарри Люмоса, она смогла разглядеть то, что мельком заметила раньше. На его левой руке, там, где когда-то была тёмная метка, остался лишь бледный, едва различимый шрам. Но от этого шрама, словно ядовитое растение, расходилась странная отметина. Она охватывала почти всю внутреннюю часть предплечья, от запястья почти до локтя.       — Бордовый… Глубокий, как запёкшаяся кровь, но живой под этим зловещим свечением. — Она прищурилась, следя за едва уловимым багровым мерцанием под кожей Драко. — Оно пульсирует… реагирует на мою палочку, на его боль. Это не просто шрам, это что-то активное. Живое и… больное, — Гермиона тихо рассуждала.       Её взгляд скользнул по сложному узору. — Форма… Боже. В центре — резкие, гневные зигзаги, всё ещё повторяющие контуры старой тёмной метки, того самого чёрного черепа, что когда-то клеймил его.       Но теперь этот череп… опутан. Более тонкие, извилистые линии лозы обвивали его со всех сторон, как цепкие побеги ядовитого плюща, душащего дерево. Он не просто рядом — она его охватила. Подавляет? Или… питается им? Лоза смягчала острые углы молний, но создавала жуткое ощущение медленного, неотвратимого захвата.       Кончиком пальца она осторожно коснулась рельефной кожи.       — Зигзаги вдавлены, словно шрам. А лоза… приподнята, горячая. Неестественно горячая. По сравнению с ледяным холодом его тела этот жар был как раскалённый металл. Или это энергия? Грязная, перегретая? Под пальцем ощущалась слабая, но отчётливая вибрация — крошечный, больной моторчик, работающий где-то в глубине. Границы размытые, дымчатые. Значит, корни этой лозы уходят глубоко. Не просто в кожу. В мышцы? В кость? В… магическое ядро? Как щупальца тех проклятых артефактов из легенд, что врастают в носителя, высасывая силу и жизнь, — продолжала говорить она скорее себе, нежели Гарри и Рону.       — Это не шрам, — поднявшись на ноги, она сделала вывод, — Это активный гибрид. Столкновение двух сил: старая, злая мощь тёмной метки — эта чёрная ветвь — и новая, инвазивная сущность лозы, что буквально оплетает её, как паразит. Подавляет ли лоза разрушительную силу знака? Или использует её как источник? Так или иначе, эта метка живёт, она развивается и она питается Драко. Нужно понять природу лозы… и найти способ остановить этот симбиоз, эту болезнь, пока она не поглотила его целиком… или не разорвала на части.       Это было не просто ранение. Это было что-то иное. Ритуальное? След артефакта? Побочный эффект того чудовищного способа телепортации? Любопытство учёного в Гермионе, заглушённое шоком и необходимостью действовать, вспыхнуло с новой силой, смешавшись с леденящим страхом. Что они принесли в дом?       Час спустя Драко лежал всё ещё без сознания, но дышал ровнее. Гермиона сменила ему окровавленную одежду на старую просторную пижаму Билла, которую Гарри раздобыл из комода. Самые страшные кровотечения были остановлены, открытые раны очищены и перевязаны чистыми бинтами. Отметина на руке пульсировала чуть слабее, но всё ещё была зловещим напоминанием о произошедшем.       Гермиона сидела на стуле рядом, её глаза были прикованы к бледному лицу пациента, ум лихорадочно работал.       В дверь тихо постучали. Гарри просунул голову — усталый и озабоченный. Рон стоял за ним в тёмном коридоре, лицо скрыто тенью. Усталость Гарри была глубже физической: бесконечная война, новые загадки, падающих буквально с неба. Его озабоченность — не просто тревога за врага, а инстинктивное понимание: если Малфой здесь, значит, во тьме произошло что-то страшное, что может снова угрожать всем.       — Как он? — шёпотом спросил Гарри, его взгляд скользнул мимо Гермионы к неподвижной фигуре Драко. В голове пронеслись обрывки воспоминаний: заносчивый мальчишка в поезде, соперник в Квиддич, враг в Запретной секции. А теперь — жертва. Ирония судьбы была горькой, но не отменяла вопроса: кто и за что?       — Стабилен, но слаб, — ответила Гермиона, не отрывая взгляда от Драко. — Тёмная магия в ранах ядовита. Нужны специфические антидоты. И эта отметина… Гарри, я никогда не видела ничего подобного. — Её голос дрожал не только от усталости, но и от подавленного ужаса перед методичностью пытки.       — Поговорим? — Гарри кивнул на коридор. — На кухне. Все спят.              Ему нужно было пространство, воздух, чтобы осмыслить хаос мыслей. Малфой… Пожиратели… Месть. Картина складывалась слишком чётко, чтобы быть случайностью.       Гермиона кивнула, бросив последний взгляд на Драко, и последовала за Гарри.       Рон неохотно поплёлся следом. Кухня Норы была погружена в темноту, пахло остатками ужина и корицей. Гарри зажёг одну свечу на столе, отбрасывавшую гигантские, пляшущие тени.       — Итак, — начал Гарри, опускаясь на стул, его пальцы нервно постукивали по дереву стола, — Что мы имеем? Малфой, избитый до полусмерти, падает с неба прямо к нашим ногам. Кто его атаковал? Кто из тех, кого мы не видели мёртвыми в Хогвартсе, способен на такое? Кто достаточно зол и силён?       В его голове мелькали образы уцелевших Пожирателей: Гойл-старший? Может быть… но он слишком груб для подобного. Макнейр? Тоже вряд ли — скорее приспешник. А что насчёт Яксли? Он исчез после битвы. Или Руквуд? Он знает тёмные артефакты… Или те, чьи имена он даже не знает. Крысы, вовремя сбежавшие с тонущего корабля?       — Следы на ранах… — Гермиона тоже села, её пальцы нервно перебирали край скатерти, — Тёмная магия. Сильная, злобная. Ощущение, что это пытка, не убийство. Наказание за предательство, за позор. За то, что Нарцисса солгала Тёмному Лорду.       При упоминании Нарциссы в голосе Гермионы прозвучала неожиданная нота… не теплоты, но признания. Она вспомнила, как Нарцисса, рискуя всем, солгала Волан-де-Морту о смерти Гарри в Запретном лесу. «Она была матерью, — подумала Гермиона. — До конца. Как Лили. Ради сына она пошла на всё». Мысль о том, что эта гордая чистокровка могла стать жертвой такой жестокости, вызывала сжимающую сердце жалость. Кто, как не оставшиеся Пожиратели, могли так ненавидеть Малфоев? Они предали Волан-де-Морта. Месть — самый очевидный мотив.       — Люциус? — спросил Гарри, его брови сдвинулись в попытке представить некогда гордого, надменного Люциуса Малфоя в роли жертвы. — Он был главной мишенью? Или Нарцисса? Где они? Почему мы нашли только Драко?        Вопрос висел в воздухе тяжёлым камнем. Почему Люциуса не было рядом — яростного защитника семьи? Мысли Гарри метались: «Сбежал? Трус! Бросил жену и сына, чтобы спасти свою шкуру? Или… пытался защитить их и пал первым?» Последнее казалось маловероятным — образ Люциуса после Азкабана, после унижений, был образом сломленного человека, чья магия и воля были подорваны. Но разве отчаянная любовь отца не могла дать ему последние силы? Или его просто убрали первым, как ненужный балласт?       — Скорее всего, тоже в беде, — предположила Гермиона, улавливая направление мыслей Гарри. — Возможно, захвачены. Или… — она не договорила, не решаясь выговорить очевидное вслух, особенно после своих мыслей о Нарциссе. Судя по состоянию Драко, исход для его родителей мог быть печальным. — Люциус мог пытаться защитить семью. Но после Азкабана у него не осталось ни сил, ни воли… — она покачала головой. В этом движении смешались и презрение к его прежней трусости, и горькое понимание его слабости, и страх: а вдруг он не смог — или не захотел — защитить Нарциссу и Драко в тот решающий миг? Где же ты, Люциус Малфой? И почему твоё отсутствие так пугающе красноречиво?       — А почему Малфой упал здесь? — вклинился Рон. Он стоял в стороне, прислонившись к кухонному шкафу, его руки были скрещены. — Почему именно у нашего озера? Совпадение? Или он целился сюда?       — Сбой телепортации, — ответила Гермиона. — Тот взрыв, тот грязно-лиловый свет… это что-то насильственное. Не аппарация, не портал. Его просто вырвало откуда-то и выбросило сюда. Но… — она замолчала.       — Но он позвал тебя, — закончил за неё Гарри. Его зелёные глаза изучали Гермиону. — «Гермиона». Он знал, что ты здесь? Или это была его последняя мысль? Последняя надежда? Это меняет всё.       — Это ничего не меняет! — Рон оттолкнулся от шкафа, его голос был резким, но сдавленным, чтобы не разбудить дом. — Это всё равно Малфой! Он мог кричать что угодно в бреду! Может, он хотел тебя проклясть! А мы его прячем как героя — в доме моих родителей! После всего, что они сделали! После Фреда! — Голос Рона сорвался на последнем слове.       — Рон, — начала Гермиона, её сердце сжалось от боли за него и от раздражения его упертостью. — Я не забыла Фреда. Никто не забыл. Но смотри правде в глаза: он не выглядит как агрессор. Он выглядит как жертва— избитая, истерзанная жертва. Мы обязаны хотябы выяснить, что случилось. Если Пожиратели снова активны…       — «Если»?! — Рон фыркнул. — Кто ещё мог так изуродовать этого серебряного принца? Его же дружки-пожиратели! И нам теперь из-за него рисковать? Гермиона, ты слишком увлеклась! Ты смотришь на него как на новый исследовательский проект! А он — змея. Укусит, как только оправится!       Его слова, полные ревности и недоверия, ранили. Гермиона почувствовала злые слёзы. Она слишком увлеклась? Возможно. Но бросить умирающего? Нет.       — Я делаю то, что считаю правильным, гуманным и необходимым, Рон — сказала она тихо, но четко. — И если это риск — я готова на него пойти. Чтобы узнать правду и, возможно, предотвратить худшее.       — Гермиона права, Рон, — тихо сказал Гарри. Он смотрел на пламя свечи. — Он — гад. Но они были на нашей стороне в конце. Нарцисса заслужила шанс. И если Пожиратели вернулись — нам нужно знать. Драко — ключ. Мы должны помочь ему выжить и выяснить, что произошло. Ради всех.       Рон молчал. Его лицо в полумраке было нечитаемо. Гнев? Обида? Предательство? Он смотрел то на Гермиону, поглощённую мыслями о пациенте и загадке, то на Гарри, поддерживающего её. Наконец, он резко выпрямился.       — Ладно, — прошипел он. Голос был ледяным. — Делайте что хотите. Помогайте своему драгоценному Малфою, но я в этом не участвую. Предупреждаю: если он тронет хоть волос на чьей-то голове в этом доме или принесёт хоть малейшую неприятность… — Он не договорил, но угроза висела в воздухе. — Я не буду мешать… пока. Но я за ним присмотрю. Очень внимательно.       Он резко развернулся и вышел из кухни: его шаги гулко отдавались по деревянным ступеням. Трещина в трио стала почти осязаемой.       Гарри вздохнул, проводя рукой по лицу.       — Я пойду проверю периметр, — сказал он устало. — На всякий случай. Ты… ты справишься?       Гермиона кивнула, не в силах говорить. Она чувствовала опустошение после ссоры с Роном и тяжесть ответственности. Гарри встал и вышел через заднюю дверь, растворившись в ночи.       Девушка тихо вернулась в комнату Перси. Драко лежал неподвижно, лишь слабое движение груди выдавало жизнь. Лунный свет, пробивавшийся сквозь занавеску, падал на его лицо и на ту самую руку. Гермиона села на стул рядом. Она смотрела на бледное, изможденное лицо, лишённое привычной надменности. На бордовую, пульсирующую лозу, оплетавшую его руку. Её пальцы сжали палочку.       Почему он назвал её имя? Что случилось в поместье Малфоев? Где Люциус и Нарцисса? И что за страшная сила оставила этот след?       Её ум лихорадочно искал ответы, анализируя каждую деталь, каждый оттенок тёмной энергии в ранах. Но сквозь рациональность пробивалось другое чувство — невольное сочувствие к сломанному и одинокому врагу. Жертва своей фамилии и истории, как и они — жертвы войны, только по-другому.       Она протянула руку, не касаясь, над пульсирующей отметиной. Тепло, исходившее от неё, было почти осязаемым. «Что ты такое? И что нам с тобой делать?» — подумала она.       За дверью, в темноте коридора, притаившись в тени, стоял Рон. Он не ушёл далеко. Его глаза, узкие щёлочки, смотрели на полоску света под дверью в комнату Перси и тень сидящей внутри Гермионы. Его лицо было каменным, но в глазах горел холодный, решительный огонь. Он что-то задумал. Что-то, что не сулило ничего хорошего.