Метка Спасения

      Пыль чердака, казалось, въелась в них навсегда. Они спустились вниз, в гостиную, заваленные своими находками — пачкой старых фолиантов, дневниками Нарциссы и Беллатрисы, и самым ценным трофеем, который Гермиона сжимала в руке так крепко, будто от этого зависела чья-то жизнь. Что, в общем-то, так и было.       Драко шел следом, явно истощенный, но в его уставших глазах теплилась какая-то новая, натянутая живость. Он нес несколько тяжелых книг, и его пальцы побелели от натуги, но он, запинаясь на ступеньках, все же нашел в себе силы бросить ей вызов. — Знаешь, Грейнджер, — его голос был хриплым, но в нем пробивалась знакомая игривая нотка, — если бы мне в прошлом году сказали, что я буду добровольно таскать библиотечный хлам по дому своих злейших врагов, я бы посоветовал проверить того пророка на вшивость. Гермиона, сосредоточенно прокладывая путь к гостиной, бросила на него искоса взгляд, но ответила в том же ключе, без привычной колкости. — Сохрани эту мысль. Возможно, это пригодится для твоих будущих мемуаров «Как я перестал бояться и полюбил грязнокровок». Уголки его губ дрогнули в слабой, но искренней улыбке. — «Грязнокровки и где они обитают: практическое руководство по выживанию в гостиной Уизли». Звучит многообещающе. Они вошли в гостиную. Гарри сидел в кресле у камина, с недоумением разглядывая какую-то карту, а Рон стоял у окна, спиной к комнате, его поза была напряженной, как натянутая тетива. Гермиона аккуратно разложила свои находки на низком столе. — Мы кое-что нашли. Драко, с облегчением сгрузив свою ношу на свободный диван, тяжело опустился рядом. Он провел рукой по лицу, смахивая пыль и усталость, и его взгляд на мгновение встретился с взглядом Гермионы. В этом молчаливом обмене было что-то новое — не союзничество по необходимости, а некое робкое взаимопонимание. Рон резко обернулся. Его глаза, острые и подозрительные, скользнули по разложенным книгам, по Гермионе, и наконец остановились на Драко. Он видел их уставшие, но оживленные лица, уловил остатки той странной легкости, что витала между ними. — Весело порылись? — прошипел он, и его голос прозвучал как удар хлыста. — Нашли много интересного? Может, уже и в поцелуи играли, пока мы тут за вас волновались? Гермиона резко выпрямилась, ее глаза сверкнули. — Рон, прекрати! Драко закрыл глаза на секунду, с силой сжав веки. Он помнил свое обещание. Он вдохнул, выдохнул, стараясь игнорировать колкость, как досадный шум за окном. Он даже потянулся к ближайшему дневнику Нарциссы, делая вид, что погружен в изучение. Но Рон не унимался. Ядовитый ком ревности и злости, копившийся все это время, рвался наружу. Он сделал шаг вперед, его палец был направлен прямо на Драко. — Что, Малфой, язык проглотил? Или твоя мамочка в детстве не научила, как разговаривать с нормальными людьми? А, ну да, — он ядовито усмехнулся, и кинул в Драко один из дневников Нарциссы — твоя мамочка сейчас сама, наверное, где-нибудь в подземелье Пожирателей молится, чтобы ее сыночек-предатель не слишком запачкался, общаясь с такими, как мы,— произнес Рон и кинул один из дневников на пол. Воздух в комнате застыл. Слово «мамочка», сказанное с таким презрением, прозвучало громче любого заклинания. Драко замер. Затем, с неестественной, почти механической медлительностью, он поднялся. Каждый мускул на его теле был напряжен до предела. Усталость как рукой сняло, сменившись леденящей, абсолютной яростью. Его лицо стало абсолютно бесстрастным и бледным, как мрамор. И в этот момент метка на его предплечье вспыхнула. Это не та хаотичная пульсация, что была утром. Это был яростный, багровый взрыв, который на мгновение осветил ткань рубашки изнутри зловещим заревом. По руке, от запястья до локтя, пробежала судорога, и Драко непроизвольно сжал кулак, пытаясь подавить боль, но это только подлило масла в огонь. Он чувствовал, как под кожей что-то шевелится — не искры, а нечто большее, живое и злое. Фиолетовые прожилки, словно ядовитые корни, поползли вверх, к бицепсу, и вниз, к кисти, обжигая плоть изнутри ледяным жаром. Боль была острой, выматывающей, но сейчас он приветствовал ее — она сливалась с его яростью, подпитывала ее, делая ее осязаемой. Блондин не сказал ни слова. Он просто достал свою палочку. Плавно, без лишних движений, превозмогая предательскую дрожь в руке, которую вызывала разбушевавшаяся метка. И нацелил ее прямо в лицо Рону — Подними. — Голос Драко был не громким, а тонким, как лезвие бритвы, и от этого еще более страшным. Он не сводил с Рона ледяного взгляда. — Подними и извинись. Рон, сначала опешивший от такой мгновенной и яростной реакции, теперь заерзал. Его собственная ярость, подпитанная страхом и неловкостью, вспыхнула с новой силой. — Иди к черту, Малфой! — выпалил он, но в его голосе уже слышалась неуверенность. — Я не стану извиняться перед тобой! — Не передо мной, — прошипел Драко, и его губы искривились в безжизненной ухмылке. — Перед памятью женщины, которая, в отличие от твоей мамаши, не отсиживалась за спинами других, пытаясь накормить свое неисчислимое потомство, а рисковала всем, чтобы спасти единственного сына. Подними книгу и извинись. Или, клянусь Салазаром, я выжгу тебе этим словом на лбу, чтобы ты всегда помнил, кому обязан своим убогим существованием. Воздух в комнате начал меняться. От кончика палочки Драко потянулись тонкие, почти невидимые фиолетовые нити статического электричества. Они шипели и потрескивали, и запах озона смешался с пылью и запахом старых книг. Пылинки на столе и полу начали вздрагивать и подпрыгивать, словно на них лил невидимый дождь. — Драко, не надо! — резко сказала Гермиона, делая шаг вперед, но застывая на полпути, боясь спровоцировать заклинание. — Рон, заткнись, ради всего святого! — крикнул Гарри, наконец сорвавшись с места. Он встал между ними, но оказался в центре магического напряжения, ощущая, как волосы на его руках встают дыбом. Рон с ненавистью вытащил свою палочку. — Хочешь дуэль, слизняк? Думаешь, я тебя боюсь? После всего, что ты сделал? После того, как Дамблдор... после того, как столько людей погибло из-за таких, как ты! — О, Уизли, — Драко закинул голову, и его взгляд скользнул по Рону с таким высокомерием, что тому стало физически жарко. — Ты всегда был мастером упрощений. Свести всю войну к личной обиде — это по-твоему. Дамблдор был стариком, который сам напросился. А люди гибли, потому что были идиотами, которые лезли не в свое дело. Как, например, ты сейчас. Искры от палочки Драко стали ярче, превратившись в короткие, фиолетовые молнии, с треском разряжавшиеся в воздухе. Одна из них чиркнула по ножке стола, оставив на дереве черный опаленный след. — Он был величайшим волшебником! — взревел Рон, и его палочка тоже вспыхнула алым светом. От нее повалил едкий дымок, и в воздухе запахло гарью. Две энергетические ауры — алая и фиолетовая — столкнулись в центре комнаты, создавая невидимый барьер, о который бились разряды магии. — А ты... ты всего лишь трус и подонок, который теперь прикидывается милашкой, чтобы Гермиона тебя пожалела! — Пожалела? — Драко фальшиво рассмеялся, и этот звук был леденящим душу. — Мне не нужно ее жалкое сочувствие, Уизли. В отличие от тебя. Ты ведь только и умеешь, что ныть и требовать жалости? «Ах, у меня форма старая! Ах, у меня братьев много! Ах, Гермиона со мной не разговаривает!» Ты — ходячая жалость. И именно поэтому она в итоге предпочтет любого, даже «подонка», как ты меня назвал, вечному нытику в дешевой мантии. Это попало в самую точку. Рон взвыл от ярости и, оттолкнув Гарри, послал в Драко ослепительную красную искру. Это было не полноценное заклинание, а сгусток чистой магической ярости. Драко не стал уворачиваться. Он взмахнул палочкой, и фиолетовый щит, похожий на расплавленное стекло, возник перед ним, поглотив атаку с громким шипением. Комната озарилась на мгновение алыми и лиловыми всполохами. — Прекратите! Немедленно! — закричала Гермиона, и ее голос, наконец, прозвучал с той леденящей авторитетностью, которая заставила обоих на секунду замолчать. — Вы разрушите дом! Вы убьете друг друга! — Может, так и надо! — крикнул Рон, его лицо было искажено гримасой ненависти. — Чтобы этот гад наконец перестал ползать под ногами! — О, как поэтично, — язвительно заметил Драко, но его глаза горели холодным адским огнем. — Уизли изрек. Может, споешь еще? О своем невыносимом существовании? Или о том, как твой отец вечно лижет туфли в Министерстве, пытаясь хоть как-то подняться с самого дна? — ЗАТКНИСЬ О МОЕМ ОТЦЕ! РАЗБЕРИСЬ СО СВОЕЙ ЧЕРТОВОЙ МАМАШЕЙ!! — НЕ СМЕЙ ГОВОРИТЬ О МОЕЙ МАТЕРИ! Они стояли, тяжело дыша, их палочки дрожали от напряжения, готовые в любую секунду изрыгнуть смертоносные заклинания. Воздух трещал и гудел, наполненный невысказанными оскорблениями и годами накопленной вражды. Гарри стоял, сжав кулаки, понимая, что никакие слова уже не помогут. Гермиона смотрела на Драко, и впервые за сегодняшний день видела в его глазах не усталость, не насмешку и не зарождающуюся теплоту, а чистую, бездонную тьму, готовую поглотить все вокруг. И это было страшнее любой вспышки гнева. Но слово «мать», выкрикнутое Роном с такой ядовитой яростью, стало последней каплей. Не для Драко — для нее. Воспоминание ударило с физической силой: пустой, залитый солнцем дом в Австралии. Самая страшная жертва, принесенная во имя этой войны. И теперь этот человек, которого она когда-то считала возлюбленным, использовал материнскую любовь — пусть и Малфоя, пусть искаженную и ядовитую — как самое грязное оружие в самой грязной ссоре. Собственная, незаживающая рана вспыхнула ослепительной болью, и эта боль в один миг кристаллизовалась в действие Ее палочка была в руке мгновенно. — Флипендо! Золотистый поток ударил в пол между ними, создав магическую взрывную волну. Драко, и так едва стоявший, грузно рухнул на диван. Рона отбросило к камину, и он с трудом удержался на ногах. — Рон, прекрати! Ты что, совсем спятил? — Гарри шагнул вперед, его лицо исказилось от гнева и непонимания. Он встал лицом к лицу с лучшим другом, блокируя ему путь к Драко. — Она же его мать! Ты перешел все границы! — Границы? — фыркнул Рон, потирая ушибленный бок. Его глаза, полые от ярости, сверлили Гермиону. — А он? Он что, святой теперь? Он, который... — Мне все равно, что он! — перебил Гарри, хватая его за руку. — Ты сейчас ведешь себя как последнее дерьмо, и ты это знаешь! Успокойся! Но Рон был глух. Он видел только одно: Гермиона, защищающая Малфоя. Ее палочка, наведенная на него. Ее глаза, полные не просто гнева, а чего-то большего — разочарования, от которого сжималось сердце. — И ты с ними? — его голос дрогнул, но не от раскаяния, а от новой волны обиды. Он тряхнул головой, сбрасывая руку Гарри. — Ты тоже на его стороне, Гарри? Забыл, что он для нас сделал? — Я не на его стороне, я на стороне здравого смысла! — крикнул Гарри в ответ, теряя терпение. — Мы пытаемся помочь человеку найти его родителей, а ты тут устроил цирк из-за своей ревности! — Ревности? — взвыл Рон, и его палочка, дрожа, снова навелась на Драко, поверх плеча Гарри. — Это не ревность! Это... это предательство! Она нас предает! Стоило этому слизню появиться... Он не закончил. Гермиона не кричала. Ее голос был тихим, но он прорезал гул в комнате с такой отчетливостью, что у Гарри похолодела кровь. — Рон, — произнесла она, и в этом одном слове прозвучал приговор. — Убери палочку. Сейчас же. Он не послушался. Его рука, зажавшая палочку, была белой от напряжения. Взгляд, полный слепой, неистовой ярости, метнулся с Драко на нее. И в этом хаосе чувств, в ослепляющей его боли, его рука дернулась — непроизвольно, отчаянно. И кончик палочки описал короткую, роковую дугу, остановившись не на Драко, а прямо на Гермионе. На ее сердце. Воздух застыл, стал густым и тяжелым, как свинец. Гарри замер, его собственное дыхание застряло в горле. Он видел, как медленно, почти невероятно медленно, расширяются зрачки Гермионы. Драко резко рванулся с дивана, его лицо исказилось не яростью, а чем-то другим — шоком, — но он был слишком далеко, и его тело отказалось слушаться.       Гермиона не отпрянула. Не вскрикнула. Она просто посмотрела на тонкий кусочек дерева, нацеленный в ее грудь. И в ее карих глазах, всегда таких живых, умных и полных огня, что-то окончательно погасло. Потухло. Словно кто-то выключил в них свет. Исчезла последняя тень той девочки с пушистыми волосами, которая когда-то, в далеком третьем курсе, прятала слезы из-за его жестоких слов. Она медленно, почти неотвратимо, как лавина, сделала шаг вперед. Навстречу палочке. Ее собственная палочка висела в расслабленной руке, будто забытая. — Гермиона... — голос Гарри сорвался на шепот, полный ужаса. Она подняла руку, веля ему молчать, не отводя пустого, выгоревшего взгляда от Рона. — Ты поднял на меня палочку, — произнесла она ровно, без интонации, констатируя факт, страшнее любого обвинения. Ее голос был холодным и плоским, как поверхность мертвого озера. — Ты. На меня. Рон замер. Осознание того, что он только что сделал, наконец пробилось сквозь пелену его гнева, и отступило, обнажив леденящий душу ужас. Не перед заклинанием, а перед бездной, которая внезапно разверзлась между ним и Гермионой. Его пальцы разжались, и палочка с глухим стуком упала на ковер. Он смотрел на нее, на ее спину, и видел не просто обиду, а нечто окончательное и бесповоротное — застывшую лаву после извержения, холодную и бесплодную. — Я... я не хотел... — его голос был слабым и разбитым, голосом маленького мальчика, который только что сломал самую дорогую игрушку и понял, что склеить ее невозможно. Гермиона не обернулась. Ее плечи были прямыми и неподвижными. — Выйди, — повторила она, и в этом слове не было ни крика, ни упрека. Только усталая, безоговорочная констатация факта. — Просто выйди. Рон постоял еще мгновение, его могучее тело вдруг показалось беспомощным и постаревшим. Он бросил последний, отчаянный взгляд на Гарри, ища хоть крупицу поддержки, но нашел лишь отчуждение и тяжелое разочарование. Затем, не сказав больше ни слова, он подобрал палочку и побрел к двери. Его шаги были неуверенными, словно он забыл, как ходить, а плечи сгорбились под невидимым грузом. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. В гостиной воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Гарри тяжело вздохнул и провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него маску усталости и горя. — Черт возьми, Гермиона... — его голос сорвался. — Я не знаю, что на него нашло. Она не ответила, лишь подошла к дивану, где сидел Драко. Его лицо было бледным, как полотно, но взгляд — ясным и очень серьезным. Он смотрел на нее, и в его глазах не было и тени торжества, только глубокое, безмолвное понимание того ценности того жеста, который она только что совершила, и той цены, которую она за него заплатила. Гермиона молча наклонилась, подняла с пола упавший дневник Нарциссы, аккуратно стряхнула с него пыль и положила обратно на стол с той бережностью, которой требовала любая память о матери. — Никто не имеет права говорить такое о твоей матери, — сказала она ему тихо, и ее голос снова обрел теплоту, обращенную только к нему. — Абсолютно никто. Драко медленно кивнул. Он больше не шутил. Он не ухмылялся. Он просто смотрел на нее, и в тишине комнаты его молчание было красноречивее любых слов. Это было признание. Признание ее поступка, ее боли и той новой, хрупкой реальности, что родилась в этой комнате. Гарри стоял посреди комнаты, и тишина после бури давила на уши тяжелее, чем любой грохот. Он чувствовал себя не просто свидетелем, а соучастником этого краха. Видел, как треснула их троица, и был слишком медлителен, чтобы подставить руки и удержать обломки. Поттер медленно подошел к Гермионе. Она стояла, опершись ладонями о стол, и смотрела в его деревянную поверхность, словно пыталась прочесть в текстуре древесины ответ на вопрос, как все зашло так далеко. Ее спина, всегда такая прямая и неуступчивая, сейчас была неестественно напряжена, и это крошечное проявление слабости било сильнее любой истерики. — Гермиона... — его голос прозвучал приглушенно, словно в этой комнате, наполненной призраками ссоры, нельзя было говорить громко. Она медленно, почти нехотя, обернулась. И Гарри увидел в ее глазах не гнев, не слезы, а пустыню. Бесконечную, выжженную солнцем усталость. Гнев можно было оспорить, слезы — утешить. Но от этой тихой, бездонной усталости не было лекарства. — Нет, — ответила она, и ее голос был тихим и хрупким, как высохший лист. — Нет, Гарри. Я не в порядке. И, кажется, уже очень давно не была в порядке. Он не нашел слов. Никакие «все наладится» или «он не думал» не могли залатать ту пропасть, что только что разверзлась. Вместо этого он шагнул вперед и просто обнял ее. Обнял так, как обнимают после похорон — не пытаясь вернуть прошлое, а лишь констатируя необратимую потерю. Она на мгновение застыла, а затем ее тело дрогнуло, и она позволила своей голове упасть ему на плечо, найдя на несколько секунд опору в этом рушащемся мире. — Прости, — прошептал он, и его слова были обращены не только к сегодняшнему дню, а ко всему, что к нему привело. К его слепоте, к его надеждам, что все само рассосется. — Я должен был это остановить. Я должен был увидеть. Затем Гарри отпустил ее, повернулся и посмотрел на Драко. Тот сидел на диване, наблюдая за ними с нечитаемым выражением на бледном лице. — Малфой, — Гарри произнес его имя без привычной вражды, скорее как констатацию факта. — То, что он сказал... это было отвратительно. Я... я приношу свои извинения. От его имени. И от своего. Мы не... мы не должны так опускаться. Драко медленно кивнул, один раз. Он не стал язвить, не стал отмахиваться. Он просто принял эти извинения как нечто должное, и в его молчаливом кивке было больше достоинства, чем в любом колком ответе. — Мне нужно найти его, — Гарри с обреченностью посмотрел на дверь. — Пока он не натворил чего-нибудь еще более идиотского. Вы... вы разберитесь с этим. — Он жестом указал на разложенные на столе находки. — Позовите, если что. С этими словами он вышел, оставив их вдвоем в тихой, наполненной тревожным смыслом гостиной. Дверь закрылась. Гермиона тяжело вздохнула и наконец опустилась в кресло напротив дивана, на котором сидел Драко. Она провела руками по лицу, смахивая невидимые следы усталости и напряжения. — Ну что ж, — тихо произнесла она, глядя куда-то в пространство между ними. — Вот и дожили. Драко наблюдал за ней. Его собственная ярость улеглась, оставив после себя странную, щемящую пустоту и острое, почти болезненное чувство признательности. — Грейнджер, — его голос был тихим и хриплым. Он откашлялся. — Гермиона. Она подняла на него глаза. — Спасибо, — сказал он просто. И в этом слове не было ни сарказма, ни высокомерия. Была лишь голая, неприкрытая искренность. — Никто... никто никогда... — он замолчал, не в силах подобрать слова, чтобы описать, что значит, когда кто-то встает на твою сторону в таком споре. Особенно когда этот кто-то — она. Она слабо улыбнулась, уголки ее губ дрогнули. — Не за что. Некоторые вещи... они просто недопустимы. Вне зависимости от того, кто их говорит. Он кивнул, его взгляд упал на ее руки, сжимавшие подлокотники кресла. — То, что он... — Драко запнулся, не решаясь даже повторить тот жест. — Твой парень навел на тебя палочку, это … — Бывший парень, — поправила она его, и в ее голосе снова зазвучала сталь. — В тот момент он перестал им быть. Есть вещи, которые не прощаются. Они сидели в тишине, и это молчание было уже не неловким, а общим, почти интимным. Они были двумя островами, затерянными в одном бушующем море, и впервые за долгое время ощущали не враждебность друг к другу, а родство изгнанников. — Эта схема, — наконец сказал Драко, указывая подбородком на пергамент, лежавший на столе. — Ты действительно думаешь, это может помочь? Гермиона посмотрела на желтоватый листок, и в ее глазах снова вспыхнул знакомый огонек — огонек исследователя, целителя, того, кто видит решение там, где другие видят лишь проблему. — Да, — сказала она уверенно. — Я думаю, да. Андромеда была гением. И она оставила нам карту. Осталось лишь понять, как ею пользоваться. Она встретилась с ним взглядом, и в этот момент все — и ссора, и ушедшие друзья, и горечь — отошло на второй план перед лицом общей цели. — Мы найдем их, Драко, — тихо, но с непоколебимой верой сказала она. — Мы найдем твоих родителей. Он смотрел на нее, на эту упрямую, несгибаемую девушку, которая только что сражалась за честь его семьи с большей яростью, чем он сам иногда мог собрать. И в его уставшем сердце что-то болезненно и безвозвратно сдвинулось. — Я знаю, — просто ответил он. И впервые за многие дни это не была пустая бравада или надежда отчаяния. Это была вера. В нее. Гермиона сидела в кресле, все еще ощущая на плечах призрачное тепло дружеского объятия, которое на мгновение вернуло ей ощущение почвы под ногами. Она смотрела на Драко, видела, как он неподвижно сидит на диване, его взгляд опущен, а пальцы бесцельно теребят край подушки. Он видел это. Видел, как Поттер обнял ее. Видел, как она на мгновение расслабилась, как нашла в этом жесте хоть каплю опоры в этом хаосе. И в его собственном израненном, одиноком нутре что-то сжалось от острой, почти физической жажды такого же прикосновения. Не страсти, не собственничества — просто человеческого тепла. Подтверждения, что он не один. Мысль была настолько чудовищной, настолько противной всему, чему его учили, что он попытался ее задавить. Но она оказалась сильнее. Она пустила корни в той самой пустоте, что зияла внутри него с тех пор, как рухнул его мир. Он поднял на нее глаза. Гермиона смотрела на него с тихим, усталым вопросом. — Грейнджер, — его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине комнаты. Он замолчал, сглотнул, чувствуя, как горит лицо. — Что, Драко? Он отвел взгляд, уставившись на узор ковра, собираясь с духом. Стыд и страх жгли его изнутри. Это было хуже, чем стоять перед Темным Лордом. — Я... — он снова замолчал, сжав кулаки. Просто скажи. Худшее, что она может сделать — это отказать. Смеяться. Посмотреть с презрением,-вертелось у него в голове. И даже эта мысль была невыносима. — Драко? — в ее голосе послышалась легкая тревога. Он зажмурился, и слова вырвались наружу одним сдавленным, постыдным выдохом: — Можно я... Можно я тебя тоже обниму? В комнате снова повисла тишина, но на этот раз — ошеломленная. Гермиона замерла, ее глаза широко распахнулись. Она смотрела на него, на его напряженную, отведенную в сторону фигуру, на побелевшие костяшки его сжатых пальцев. Она видела не насмешливого Малфоя, а потерянного, напуганного мальчика, который только что пережил одно унижение и теперь добровольно идет на риск другого, самого страшного — риска быть отвергнутым. Ее сердце сжалось. Гнев на Рона, усталость, вся горечь — все это отступило перед этой оголенной, неловкой просьбой. Она медленно поднялась с кресла. Он не двигался, словно застыв в ожидании приговора. Гермиона сделала несколько шагов и остановилась перед ним. Она видела, как он напрягся, готовый к отпору, к насмешке. — Встань, — тихо сказала она. Он послушно, почти машинально, поднялся. Он был выше ее, но сейчас казался удивительно маленьким и беззащитным. И тогда она обняла его. Сначала он застыл, его тело стало жестким, как камень, под ее прикосновением. Он не дышал. Затем, медленно, неловко, его руки поднялись и осторожно, почти с благоговением, обняли ее в ответ. Сначала он просто касался ее спины кончиками пальцев, будто боясь обжечься или сломать. Потом, когда она не оттолкнула его, его объятие стало крепче. Он не прижимал ее к себе, просто... держал. Его лицо уткнулось в ее волосы, и он глубоко, с видимым усилием выдохнул. Все его тело дрогнуло в этом выдохе, выпуская месяцы, а может, и годы невысказанного напряжения, страха и одиночества. Гермиона стояла, позволяя ему держаться за нее, чувствуя, как дрожь проходит по его рукам. Она гладила его по спине через тонкую ткань рубашки, легкими, успокаивающими движениями, как когда-то делала это для Гарри после очередного кошмара. Они простояли так, может, минуту, а может, вечность. Никто не произнес ни слова. В этом молчаливом объятии не было страсти. В нем было нечто большее — прощение, принятие и хрупкий, едва родившийся мост через пропасть, разделявшую их всю жизнь. Наконец он ослабил хватку. Она почувствовала, как он выпрямляется, и сама отступила на шаг. Его лицо было бледным, но уши горели ярким румянцем. Он не смотрел ей в глаза. — Спасибо, — снова прошептал он, и на этот раз в его голосе слышалась не только благодарность, но и стыд, и облегчение. — Все в порядке, — так же тихо ответила она. И улыбнулась. Слабо, но искренне. — Все в порядке, Драко. Малфой кивнул, снова не в силах вымолвить ни слова, и опустился на диван, словно все силы покинули его. Но теперь в его позе не было прежней отчаянной усталости. Было что-то новое — тихое, хрупкое спокойствие. Гермиона вернулась в свое кресло. Воздух между ними больше не был наполнен невысказанными оскорблениями и старыми обидами. Теперь в нем висело новое, общее понимание. И оно было крепче любой клятвы или договора. Они погрузились в работу, как в спасительное убежище от бурных эмоций. Разложив на столе дневники, фолианты и бесценную схему, Гермиона и Драко пытались найти хоть какую-то зацепку, хоть намек на то, где могла скрываться Андромеда после своего побега. Тишину нарушал лишь шелест страниц и скрип пера Гермионы, делавшей пометки в своем дневнике. Драко сидел напротив, формально погруженный в изучение артефактов, но его мысли были далеко. Он краем глаза наблюдал за Гермионой: за тем, как она хмурила брови, вникая в сложный текст, как она покусывала кончик пера в задумчивости, как ее пальцы аккуратно перелистывали хрупкие страницы. И этот образ накладывался на другой — на то, как она стояла между ним и Роном, как ее голос, холодный и стальной, защищал честь его матери. Как она, не колеблясь, обняла его, дав ему ту самую опору, в которой он так отчаянно нуждался. И тогда это начало доходить до него. Медленно, как восход солнца после самой темной ночи. Все эти годы... эта навязчивая потребность ее дразнить, выводить из себя. Эта ярость, когда она оказывалась лучше него в учебе. Это странное, притягательное чувство, которое он когда-то счел ненавистью, потому что его мир не допускал иных вариантов. Ненависть не заставляет запоминать каждую ее ухмылку, каждый вздох. Ненависть не заставляет сердце сжиматься от боли за другого человека. Ненависть не заставляет чувствовать такое всепоглощающее облегчение и тепло от простого прикосновения. Это было нечто иное. Нечто гораздо более глубокое, страшное и... прекрасное. Он не собирался ничего говорить. Признаваться сейчас было бы верхом идиотизма. Это было бы неблагодарно, нелепо и разрушительно для того хрупкого моста, что они только что построили. Но осознание, тяжелое и ясное, поселилось в нем, изменив все. Драко смотрел на нее, и видел уже не Грейнджер-зубрилу, не грязнокровку, не врага. Он видел Гермиону. Самую умную, самую храбрую и самую добрую волшебницу, которую он когда-либо знал. И он понимал, что те странные, запутанные чувства, что он носил в себе все эти годы, наконец обрели имя. Очень тихое, очень личное, и только для него одного. Дверь тихо скрипнула, и в гостиную вошел Гарри. Он молча подошел к креслу Гермионы и опустился на его подлокотник, как делал это бесчисленное количество раз в Хогвартсе. Поттер нежно положил руку ей на голову, его пальцы на мгновение запутались в ее непослушных волосах в успокаивающем, братском жесте. — Он в своей комнате, — тихо сказал Гарри. — Заперся. Не отвечает. — вздохнул и снова посмотрел на Гермиону, его взгляд был полон беспокойства. — Как ты? Гермиона на секунду закрыла глаза, прикосновение и забота Гарри были бальзамом на рану. Она положила свою руку поверх его. — Я... — она искала слова, глядя на разложенные перед ней свидетельства чужих судеб. — Я поняла. Что между мной и Роном... все кончено. Окончательно. То, что случилось сегодня... это не ссора. Это финальная черта. Гарри с болью сжал ее пальцы. — Гермиона, он остынет, он просто не понимал... — Он прекрасно понимал, Гарри! — ее голос дрогнул, но не от слез, а от горечи. — Он понимал, что делает, когда навел на меня палочку. Некоторые вещи нельзя забыть. Нельзя простить. Мы... мы можем остаться друзьями. Когда-нибудь. Если он изменится. Но больше никогда... никогда не будет того, что было. Она сказала это с такой окончательностью, что у Гарри не нашлось возражений. Он просто молча кивнул, сжимая ее плечо в знак поддержки. Драко сидел, делая вид, что изучает книгу, но каждое ее слово отзывалось в нем эхом, слышал не только боль от потери друга, но и силу, с которой она отсекала от себя токсичное и разрушительное. Он видел, как Гарри поддерживает ее, и впервые в жизни не чувствовал к Поттеру ни капли неприязни. Только благодарность. Потому что она была не одна. И это новое, тихое знание внутри него — знание о том, что он ее любит, — заставляло его хотеть для нее только одного: счастья. Даже если он никогда не будет его причиной. Даже если его роль — просто сидеть напротив и молча любить, наблюдая, как она освещает мир вокруг себя. Он поднял взгляд и встретился с ее глазами. Она смотрела на него через стол, и в ее взгляде не было ни сожалений, ни сомнений. Была лишь решимость идти дальше. И Драко Малфой, ослепленный этим взглядом и ошеломленный собственным открытием, молча кивнул, давая ей понять, что он — здесь. И он — на ее стороне. Всегда. Тяжелое признание Гермионы повисло в воздухе, но затягивать эту боль было нельзя. Слишком многое было на кону. Она глубоко вздохнула, словно сбрасывая с плеч груз принятого решения, и ее взгляд упал на разложенные на столе свидетельства. — Ладно, — сказала она, и ее голос вновь обрел деловитость, став своеобразным щитом от переживаний. Она аккуратно отодвинула дневник с заметками. — Хватит о Роне. У нас есть работа. Гарри, смотри, что мы нашли. Она взяла в руки серебряный медальон и развернула пожелтевший пергамент со схемой. — Это работа Андромеды. Она... она изучала нестабильную телепортационную магию. Ту самую, что использовала Нарцисса, чтобы спасти Драко. — Гермиона провела пальцем по сложным руническим узорам. — Это практическая схема подавления побочных эффектов. Стабилизатор. Она называла это «Развязкой». Гарри присвистнул, внимательно изучая чертеж. Его взгляд стал сосредоточенным, аналитическим — профессиональным взглядом , ищущего зацепку. — То есть, она не просто сбежала. Она готовилась к чему-то подобному? Или... изучала последствия? — Возможно, и то, и другое, — в разговор вступил Драко. Его голос был тихим, но твердым. Он отложил в сторону каталог и указал на дневники. — В ее записях... есть намеки. Она не просто хотела сбежать от семьи, она хотела понять механизмы их власти. Чтобы обезвредить их. Эта схема — часть чего-то большего. Он говорил, глядя на Гермиону, и в его глазах читалась не только благодарность, но и уважение к их общему делу. Это осознание — что его тетя могла быть не просто беглянкой, а тихим революционером в собственной семье — придавало ему сил. — Мы нашли ее дневники, — продолжила Гермиона, кивая на стопку тетрадей. — И дневники Нарциссы, и Беллатрисы. Это бесценно. Мы можем понять ход их мыслей, их страхи... Возможно, найти ключ к тому, где Андромеда могла скрываться. Гарри слушал, кивая, его первоначальная усталость постепенно сменялась интересом. Он провел рукой по волосам, размышляя. — Хорошо. Очень хорошо. Это... это больше, чем я мог надеяться. — Он посмотрел на них обоих, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде старой, боевой решимости. — А я, пока вы рылись в прошлом, пытался найти хоть что-то в настоящем. Он достал из внутреннего кармана мантии смятый листок бумаги — вырванную страницу из какого-то отчета или газеты. — Я обыскал кабинет Сириуса в поисках чего угодно. И нашел это. — Он положил листок на стол поверх схемы Андромеды. — Это старый список адресов, которые Пожиратели прослушивали или держали на карандаше сразу после первой войны. Большинство вычеркнуты. Но один... один адрес просто помечен вопросительным знаком. С пометкой на полях: «А.Т.?» Гермиона резко выпрямилась, ее глаза загорелись. — Андромеда Тонкс? — прошептала она. — Гарри, это же… — Поместье Тонксов... — еще раз повторила Гермиона, вставая и начиная расхаживать по комнате. — Это имеет смысл. Если Андромеда изучала телепортацию, если она создавала стабилизатор... ей нужно было безопасное место для экспериментов. Место, которое не связано с Блэками. — И которое Пожиратели лишь подозревали, но не смогли найти, — добавил Гарри. — Отсюда и вопросительный знак. Драко молча сидел, его взгляд блуждал между схемой и дневниками. Что-то не сходилось. Ключевой элемент пазла упрямо не находил своего места. — Почему? — тихо произнес он. — Почему она все это делала? Изучала именно нестабильную телепортацию? Это слишком... специфично. Как будто она знала, что именно такой магией кому-то придется воспользоваться. Гермиона замерла. Ее аналитический ум наткнулся на ту же преграду. Она медленно вернулась к столу и снова взяла в руки пергамент. — Ты прав, — прошептала она. — Здесь есть пробел. Она не просто так выбрала этот узкий сегмент магии. Ее пальцы скользнули по полям схемы, по руническим формулам, которые описывали не столько сам телепортационный импульс, сколько... его природу. Его источник. Она вглядывалась в пометки Андромеды о «векторе намерения» и «эмоциональном резонансе». И вдруг ее взгляд упал на крошечный, едва заметный символ, нарисованный в самом углу пергамента. Он был похож на переплетенные нити, ведущие к единому сердцевинному узлу. Гермиона резко ахнула, отшатнувшись от стола. Ее глаза были полны ошеломляющего прозрения. — Я поняла... — выдохнула она. — Артефакт... который использовала твоя мать.. Гарри и Драко смотрели на нее, затаив дыхание. — Он не просто телепортирует, — продолжала Гермиона, ее голос дрожал от волнения. — Он не отправляет в случайное место. Его механизм... он основан на связи. На самой сильной, самой прочной эмоциональной связи, которую жертва артефакта чувствует к другому человеку. Это не магия места... это магия привязанности. Артефакт находит твой самый прочный эмоциональный якорь в мире и отправляет тебя к нему. Тишина в гостиной повисла густая, пока Гарри и Гермиона обдумывали шокирующее открытие. — Эмоциональный якорь... — медленно проговорил Гарри, вглядываясь в схему. — Значит, Нарцисса, активируя артефакт, буквально ввела в него параметр «найти самого важного для Драко человека»? Но кто... — Он запнулся, не решаясь озвучить очевидный, но немыслимый вопрос. И тут его лицо озарила догадка, рожденная суровой практичностью. — Стойте, — он поднял руку. — А если артефакт был поврежден? Что, если он сработал не на «самого важного», а просто на... самую сильную связь? Неважно, положительную или отрицательную? Он посмотрел на Драко. — Мы с тобой, Малфой, семь лет потратили на то, чтобы ненавидеть друг друга. Довольно сильно и последовательно. Если механизм был сломан и хватал первую попавшуюся мощную эмоциональную связь... Ну, наша с тобой взаимная неприязнь была бы неплохим кандидатом. Просто телепортовало тебя ко мне. Внутри Драко все оборвалось. Версия Гарри была настолько логичной, настолько удобной и безопасной для всех, что ею нельзя было не воспользоваться. Это был спасительный люк, выброшенный прямо к его ногам. Он видел, как Гермиона, до этого смотревшая на него с затаенным вопросом, буквально физически расслабилась, ухватившись за это простое объяснение. Пусть так и думают. Пусть думают, что это была ненависть. Сломанный артефакт. Ошибка. Все что угодно, только не... это. Он заставил себя издать короткий, хриплый звук, похожий на смешок, и даже позволил себе покачать головой с видом мрачной иронии. — Блестяще, Поттер, — его голос прозвучал на удивление ровно, с привычной долей высокомерия, которое теперь служило ему щитом. — Просто великолепно. Значит, я чуть не отдал концы, потому что капризная магия решила, что моя застарелая неприязнь к тебе — это и есть моя главная жизненная опора. — Он бросил взгляд на Гермиону, стараясь, чтобы в нем читалась лишь сухая насмешка над абсурдностью ситуации. — Утешительная мысль. Прямо согревает душу. Внутри же все кричало. Потому что он-то знал. Он знал, что артефакт сработал безупречно. Что он, окровавленный и отчаявшийся, был притянут не силой детской вражды, а чем-то гораздо более глубоким, сложным и непреодолимым. И этим чем-то была она. Всегда она. Гермиона, кажется, полностью приняла эту версию. Ее аналитический ум уже обрабатывал новые данные. — Это... действительно возможно, — сказала она, снова глядя на схему, но теперь уже с чисто научным интересом. — Андромеда как раз и пыталась устранить такие ошибки, стабилизировать вектор. Если артефакт хватается за любую сильную эмоцию, это делает его непредсказуемым. «Развязка» могла быть фильтром. Она вздохнула, и Драко почувствовал, как с его плеч спала тонна веса. Угроза разоблачения миновала. — Значит, нам все еще нужна Андромеда, — подвела она итог, возвращаясь к первоначальной цели. — Чтобы понять, как работает артефакт на самом деле, и найти твоих родителей. Поместье Тонксов — наш единственный шанс. Драко молча кивнул, глядя в окно. Его сердце все еще бешено колотилось, но теперь это был не только шок, но и странное, щемящее чувство обладания великой тайной. Он знал нечто, чего не знал никто. И пока он будет хранить эту тайну, он сможет оставаться рядом с ней. Даже если это «рядом» было всего лишь тенью того, о чем он теперь знал Напряжение в комнате, хоть и смягченное логичным объяснением Гарри, все еще витало в воздухе, смешиваясь с пылью старых книг и запахом озона от недавних магических всплесков. Гарри тяжело вздохнул, провел рукой по волосам и с таким видом, будто только что вышел из очередной схватки с Пожирателями, обвел взглядом комнату. — Знаете что? — его голос прозвучал устало, но твердо. — Я голоден. У меня в горле першит от всей этой магии, пыли и... всего этого. Я пойду на кухню, сделаю еще чаю и найду что-нибудь, что еще не успело испортиться в нашем скудном запасе. Идете? Это было так по-гарриевски — грубо, просто и до смешного практично, что Гермиона невольно улыбнулась, чувствуя, как узлы в ее плечах начинают понемногу расслабляться. — Да, — сказала она, с облегчением отрываясь от схемы, которая вдруг стала казаться ей менее загадочной, но оттого не менее важной. — Да, пожалуй, чай был бы прекрасен. Драко молча кивнул, поднимаясь с дивана. Он чувствовал себя истощенным, но по другой причине — внутренняя буря, которую он только что пережил, вымотала его куда сильнее, чем любое физическое напряжение. Они потянулись на кухню, и Драко невольно оказался позади Гермионы. И теперь, с новым, оглушительным знанием в груди, он смотрел на нее иначе.        Он видел не просто Гермиону Грейнджер — он видел каждое ее движение, каждую перемену в настроении, как будто изучал самый сложный и прекрасный манускрипт.       Он заметил, как она, проходя через дверной проем, бессознательно поправила прядь волос, выбившуюся из ее вечно неаккуратного пучка.       Увидел , как ее плечи, недавно напряженные до предела, теперь слегка опустились, выдавая усталость.       Уловил легкую тень под ее глазами, которую раньше приписывал обычному для нее недосыпу, а теперь видел в этом отголосок той же боли и ответственности, что грызла и его.       Следил за тем, как ее пальцы скользнули по косяку двери, и ему вдруг дико захотелось коснуться ее руки, просто чтобы убедиться, что она реальна. Что все это реально. На кухне Гарри принялся греть чайник и рыться в буфете, доставая хлеб, масло и банку с остатками малинового варенья. Он расставил все на столе с той простой бесцеремонностью, которая была ему свойственна. — Присаживайтесь, не стойте как привидения, — бросил он им, разливая закипающую воду по трем большим кружкам. Гермиона опустилась на стул, снова уставившись в пространство перед собой, ее мысли явно были еще с дневниками и схемами. Драко сел напротив. Его взгляд упал на банку с вареньем, стоявшую ближе к нему и дальше от нее. Импульс был быстрым и тихим. Прежде чем он успел обдумать его, его рука уже протянулась, взяла банку и поставила ее прямо перед ней, рядом с ее тарелкой. Простой, почти незаметный жест. Гермиона оторвалась от своих мыслей и посмотрела то на варенье, то на него с легким удивлением. — Ты... кажется, предпочитаешь сладкое, — пробормотал он, чувствуя, как по его шее снова разливается предательский жар. Ему нужно было отшутиться. Сейчас же. Он резко перевел взгляд на Гарри, и на его лице появилась привычная маска легкого презрения. — В отличие от Поттера, который, я уверен, даже чай заваривает с таким выражением лица, будто это зелье для отпугивания гномов. Не сомневаюсь, что он и бутерброды собирается складывать с той же грацией, что и свои мантии — криво и с торчащими во все стороны углами. Гарри, намазывая масло на хлеб, фыркнул, но беззлобно. — А ты, Малфой, видимо, собираешься критиковать мои кулинарные навыки, сидя за моим же столом и поедая мою еду? Классика. — Кто-то же должен поддерживать стандарты, Поттер, — парировал Драко, с наслаждением откусывая от своего куска хлеба. — Иначе ты скатишься до уровня Уизли и будешь есть жареную картошку пальцами. О, погоди, — он притворно-озадаченно приподнял бровь, — ты, кажется, уже этим занимаешься. Несмотря на усталость, Гермиона покачала головой, и на ее губах дрогнула слабая улыбка. Эта перепалка была на удивление... нормальной. Как странный, но живительный глоток воздуха после удушья. А Драко, отшучиваясь и язвя, украдкой следил, как ее пальцы потянулись к банке с вареньем, которое он ей подал. И когда она намазала его на хлеб и откусила, он почувствовал нелепое, глупое удовлетворение, согревшее его изнутри. Это было маленькое, тайное достижение в мире, который внезапно перевернулся с ног на голову. Гарри наблюдал за ними украдкой, пока они сидели за столом. Он видел, как Драко протянул Гермионе варенье — быстрый, почти незаметный жест, который, однако, прозвучал громче любого признания в тишине кухни. Он видел, как взгляд Драко задержался на ней на секунду дольше необходимого, и как тот затем резко перевел стрелки на него, начав свою привычную словесную дуэль. И Гарри Поттер, который провел полжизни, сражаясь с тьмой и читая по глазам людей куда более искусных лжецов, чем Драко Малфой, все понял. Он понял, что версия со «сломанным артефактом и ненавистью» была ширмой. Он увидел правду, спрятанную в этом простом жесте с вареньем, в новой, почти болезненной внимательности, с которой Драко следил за каждым движением Гермионы. И самое главное — он понял, что не собирается это обсуждать. Не сейчас. Возможно, никогда. Но он мог помочь. Он мог сделать то, что у него всегда получалось интуитивно — разрядить обстановку. Принять новые, странные правила игры и играть по ним. Поэтому, когда Драко язвительно заметил про его мантии, Гарри не просто фыркнул. Он поставил свою кружку с грохотом и посмотрел на Драко с преувеличенно серьезным выражением лица. — Знаешь, Малфой, — начал он, подбирая слова с игривой театральностью, — есть теория, что человек, который слишком много критикует еду других, на самом деле просто хочет, чтобы его накормили с ложечки. Может, тебе помочь с этим? — Он сделал паузу, и в его зеленых глазах блеснул озорной огонек. — Или, может, тебе просто нужно, чтобы кто-то погладил по головке и сказал, что твой бутерброд — самый лучший на свете? Драко замер с куском хлеба на полпути ко рту. На его лицо медленно наползла краска. Он был пойман, и он знал об этом. Но Гарри не атаковал. Он... подыгрывал. — Осторожнее, Поттер, — парировал Драко, стараясь, чтобы его голос звучал ядовито, но получилось скорее смущенно. — Такая забота с твоей стороны выглядит подозрительно. Уж не влюбился ли ты? Я, конечно, знаю о своем неотразимом влиянии на простонародье, но должен тебя разочаровать… — Успокойся, Малфой, твоя честь чистых кровей в безопасности, — Гарри отмахнулся, с наслаждением отпивая чай. — Просто констатирую факт. Ты сегодня какой-то... нервный. И неприлично внимательный. — Он перевел взгляд на Гермиону, которая смотрела на их перепалку с растущим недоумением. — Не находишь, Гермиона? Как будто он боится, что его хлеб внезапно оживет и начнет читать ему лекцию о правах домашних эльфов. Гермиона фыркнула, и из ее груди вырвался сдавленный смешок. Она провела рукой по глазам. — Прекратите вы, двое. Вы как два котенка, которые шипят друг на друга, но при этом оба жмутся к одной грелке. — Он начал! — почти одновременно выпалили Гарри и Драко, и от этого неожиданного совпадения они на секунду замолчали, а затем Гарри снова рассмеялся. Драко откашлялся, отводя взгляд, но уголки его губ непроизвольно дрогнули. Это было невыносимо и... странно приятно. Гарри не тыкал его носом в его открытие. Он не злорадствовал. Он просто... шутил. И в этих шутках была некая странная форма признания и принятия этой новой, сюрреалистичной реальности. — Ладно, ладно, — сдался Гарри, поднимая руки в знак мира. — Хватит с меня ваших вздохов и многозначительных взглядов. Давайте лучше планировать, как мы прокрадемся в разрушенное поместье, не напугав при этом местных призраков и, что более важно, не попав в лапы к оставшимся Пожирателям. Он посмотрел на них — на Гермиону, которая наконец-то расслабилась и улыбалась, и на Драко, который старался изо всех сил выглядеть невозмутимым, но в его глазах читалось облегчение.       И Гарри понял, что поступил правильно. Иногда лучшая поддержка — это не разговор по душам, а возможность просто посидеть за чаем и посмеяться над абсурдностью жизни, давая друг другу время прийти в себя. И, возможно, давая одному конкретному бывшему врагу время осознать свои чувства без лишнего давления. Слова Гарри о планировании визита в поместье Тонксов подействовали на Гермиону как красная тряпка на быка. Ее усталость будто испарилась, уступив место знакомому огню в глазах. Она чуть ли не вскочила со стула, ее палец принялся вырисовывать невидимые схемы в воздухе. — Прекрасно! — воскликнула она. — Нам нужно продумать все до мелочей. Защитные заклятья, которые могли остаться, возможные ловушки Пожирателей, маскировочные чары... И руны! — она устремила взгляд на Драко. — Те руны, что Андромеда использовала в схеме. Мы должны их протестировать, прежде чем идти. Они могут быть ключом к стабилизации твоего состояния на месте, если магия поместья будет влиять на Метку. Драко, все еще сидя с чашкой чая, наблюдал за ее внезапным преображением с нескрываемым восхищением. Он поднял бровь и бросил взгляд на Гарри. — Ну вот, Поттер, ты ее запустил, — сказал он с притворным вздохом. — Теперь мы получим десятистраничный план с цветными диаграммами и расписанием по минутам. У тебя есть хоть один пергамент, чтобы записывать? Или она будет использовать твою спину как черновик? Гарри фыркнул, откидываясь на спинку стула. — А ты что думал? Мы просто возьмем пару палочек и пойдем в лобовую? Нет, с нашей Гермионой так не пройдет. Я уже смирился с тем, что у меня будет отдельная папка с подразделом «Что делать, если мы случайно активируем портал в прошлое». — О, не сомневайся, Поттер, — его голос обрел знакомые бархатные нотки, но без привычной язвительности. — И будь уверен, в этом подразделе будет всего одна строчка: «Ни при каких обстоятельствах не позволять Грейнджер вступать в дискуссию с самим Мерлином. У нас нет на это еще одной тысячи лет». Гермиона закатила глаза, но улыбка не сходила с ее лица. — Если вы двое закончите комедийное шоу, я бы хотела услышать и ваши предложения. Если, конечно, они выходят за рамки сарказма. — Конечно, выходят, — немедленно отозвался Гарри, его выражение лица стало чуть более серьезным. — Первое: мы никуда не двинемся, пока Малфой тут не перестанет походить на призрака. Никаких геройств. — Он посмотрел на Драко, и в его взгляде не было места для споров. — Второе: мы используем эти одну-две недели, чтобы не только потренироваться с рунами, но и провести разведку. Я могу связаться с Кингсли. Не говорить всего, но узнать, не замечена ли активность вокруг тех развалин. — Разумно, — кивнул Драко, неожиданно поддерживая его. — А я тем временем переговорю с нашим домашним призраком, — он поморщился, — Кричер что-то знает о поместье Тонксов, я уверен. Он вечно ворчал о «предавшей кровь Андромеде». Может, удастся вытянуть из него какую-то полезную информацию, пока он будет плеваться ядом в мой адрес. — Отличная идея, — одобрила Гермиона, снова делая пометки в своем дневнике. — А еще мне нужно время, чтобы... поговорить с Роном. — Ее голос на мгновение дрогнул, но она выпрямилась. — Мы не можем оставить это так. И мы не можем идти туда, зная, что здесь остался человек, который... который не доверяет нам. Это опасно, для нас всех. Тишина снова на мгновение воцарилась за столом, но на этот раз она была не неловкой, а скорее решительной. — Значит, план таков, — подвела итог Гермиона, глядя на них обоих. — Две недели. За это время Драко набирается сил, мы тестируем руны Андромеды, Гарри проводит разведку через официальные каналы, а Драко — через неофициальные. Через неделю, независимо от результата, мы отправляемся в поместье Тонксов на разведку. Гарри протянул свою кружку. — За безумный план, — сказал он с усмешкой. Драко, после секундного колебания, чокнулся с ним своей. — За то, чтобы не получить по голове от призрака тети. Гермиона улыбнулась и присоединилась к их тосту. — За правду. Они отпили чай, и в этом жесте было что-то новое — не просто перемирие, а рождение странного, но прочного альянса. Предстоящая неделя сулила им не только магические изыскания, но и куда более сложные битвы — битвы за доверие, за исцеление старых ран и за понимание того, кем они стали друг для друга. Но впервые за долгое время у всех троих появилась четкая цель и, что важнее, надежда.