Замешательство

***

      Хван Ёнхи сидела в кабинете врача, нервно сжимая край своей футболки. Рядом, чуть позади, расположилась её мама — спина прямая, лицо напряжённое, пальцы то и дело теребили край шарфа. В воздухе витало ощущение тревоги, почти осязаемое, будто сгустившееся от невысказанных слов.       Ёнхи старалась не смотреть на врача — её взгляд блуждал по кабинету: стерильно‑белые стены, плакаты с анатомией человека, шкаф с медицинскими инструментами. Она избегала встречаться глазами даже с мамой — слишком хорошо знала, что увидит там: смесь беспокойства, вины и безмолвного вопроса.       — На прошлой неделе я заметила, что она хромает, — тихо, но твёрдо произнесла мама, нарушая затянувшуюся паузу. — Сначала думала, что просто подвернула ногу, но потом поняла: всё снова обострилось.       Ёнхи молчала. Она чувствовала на себе взгляд врача — внимательный, изучающий, будто он уже видел всю её историю в опущенных плечах и в том, как она невольно чуть смещала вес на здоровую ногу, даже сидя на стуле.       Врач откинулся на спинку кресла, сложил руки домиком и посмотрел сначала на маму, потом на саму Ёнхи. Он взял со стола снимки МРТ, внимательно их изучил, затем перевёл взгляд на пациентку.       — У вас разрыв передней крестообразной связки, и ситуация серьёзнее, чем кажется, — произнёс он размеренно. — Травма давняя, верно? Вы давно с ней живёте?       Ёнхи кивнула, по‑прежнему глядя в сторону. Её губы дрогнули, но она не произнесла ни слова.       — Понимаю, что вы старались не обращать внимания, — продолжил врач мягче. — Возможно, надеялись, что обойдётся. Но сейчас мы подошли к той черте, когда бездействие может привести к необратимым последствиям.       Он сделал небольшую паузу, давая словам осесть в сознании обеих женщин, и продолжил:       — Если вы не начнёте лечение прямо сейчас и не ограничите физическую активность, состояние будет ухудшаться. Сначала усилится хромота, затем появится постоянная боль даже в покое. В перспективе — деформация сустава и нарушение походки.       «Пиздец, — мысленно выругалась школьница.       Мама Ёнхи судорожно вздохнула, а врач, заметив это, поспешил добавить:       — И тогда, чтобы хоть как‑то передвигаться, вам придётся использовать костыли. Пока до этого не дошло, у нас есть шанс всё исправить. Ёнхи вздрогнула. Мысль о костылях ударила неожиданно — как холодная вода в лицо. Она представила, как идёт по школе с ними, как все смотрят на неё, как меняется её жизнь…       — Но это не неизбежность, — тут же подчеркнул врач, уловив её реакцию. — Пока мы можем обойтись без них. Для начала нужно полностью исключить нагрузки на ногу в ближайшие две недели: никакой физкультуры, бега, прыжков. Затем начнём курс физиотерапии и лечебной гимнастики. Это поможет укрепить мышцы и разгрузить сустав.       — А если она не будет следовать рекомендациям? — тихо спросила мама.       — Тогда прогноз неутешителен, — честно ответил врач. — Через несколько месяцев обычная ходьба станет для неё мучением. И единственным способом передвигаться без острой боли станут костыли. Сейчас выбор за вами, Ёнхи. Мы можем остановить развитие болезни сейчас — или бороться с её последствиями потом.       В кабинете повисла тяжёлая тишина. Ёнхи наконец подняла глаза на врача. В них всё ещё читался страх, но к нему теперь примешалось и что‑то новое — понимание серьёзности ситуации и робкая готовность действовать.

***

      На следующий день Ёнхи шла в школу без настроения. Шаги давались тяжелее обычного — нога ныла, а мазь, которую она начала использовать по рекомендации врача, вызывала противный зуд. Ёнхи то и дело незаметно потирала колено, стараясь не обращать внимания на дискомфорт.        В голове крутились слова врача:        «Если не ограничить нагрузку, придётся пользоваться костылями».       Она сглотнула — мысль об этом по‑прежнему пугала.       «Джихён сегодня не будет, — вспомнила она. — Уехала к дедушке». Джихён была из состоятельной семьи — они часто отправлялись в поездки, отдыхали за границей, а потом она возвращалась с кучей фотографий и сувениров. Обычно Ёнхи нравилось слушать её рассказы, но сегодня это лишь усилило чувство одиночества.       У школьных ворот она на мгновение остановилась, глубоко вздохнула и пошла к главному входу. В сумке лежал документ для классного руководителя — официальное освобождение от физических нагрузок на целый год. От одной мысли о том, как она будет объяснять это одноклассникам, настроение падало ещё сильнее. Раньше она обожала физкультуру, бег, игры в волейбол… А теперь всё это под запретом.       Ёнхи поднялась на второй этаж, прошла по пустому коридору и открыла дверь в класс. До урока оставалось десять минут — в помещении было тихо и почти пусто, лишь двое ребят что‑то обсуждали у окна.       Она медленно подошла к своей парте, положила рюкзак на пол и опустилась на стул, невольно поморщившись от очередного приступа зуда в ноге. Затем достала из рюкзака конверт с документом и на мгновение замялась, глядя на него. Бумага казалась тяжёлой, будто символизируя все ограничения, которые теперь ждали её впереди.       По привычке Ёнхи хотела откинуться на спинку стула и закинуть ногу на ногу, но вовремя остановилась — резкие движения были теперь под запретом. Вместо этого она осторожно вытянула ногу вперёд и прикрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями.       За окном шумели деревья, где‑то вдалеке слышались голоса других учеников. А Ёнхи сидела, вслушиваясь в собственное дыхание, и пыталась принять новую реальность — ту, где нужно беречь ногу, избегать нагрузок и учиться жить по‑другому.       — Эй, Хван Ёнхи! — внезапно ворвавшись в кабинет, девушку окликнули.       Ёнхи вздрогнула и подняла голову. В дверях стоял Минсок — её одноклассник и помощник классного руководителя. Он слегка запыхался, будто бежал по лестнице, а в руках держал стопку каких‑то бумаг.       — Профессор Кан тебя зовёт, — выпалил он. — Срочно, говорит. Ждёт в учительской.       Ёнхи удивлённо моргнула. Звонок уже прозвенел, урок должен был вот‑вот начаться, но перечить профессору Кану было бессмысленно — он не любил, когда его просьбы игнорировали.       — Хорошо, иду, — тихо ответила она, собирая вещи.       Минсок кивнул и поспешил к своему месту, а Ёнхи, стараясь не обращать внимания на зуд в ноге, осторожно поднялась. Она бросила взгляд на конверт с освобождением от физкультуры, который всё ещё лежал на парте, и решила забрать его с собой — раз уж идёт к профессору, заодно отдаст документ.       Коридор был почти пуст — все уже сидели на уроках. Ёнхи шла медленно, стараясь не делать резких движений. Каждый шаг отдавался лёгким покалыванием в колене, а мазь, которую она нанесла утром, снова начала невыносимо чесаться.       Она остановилась перед дверью учительской, глубоко вздохнула и постучала.       — Войдите, — раздался знакомый строгий голос профессора Кана.       Ёнхи толкнула дверь и вошла. В кабинете пахло кофе и старыми книгами. Профессор сидел за столом, перебирая какие‑то бумаги, а рядом, небрежно прислонившись к подоконнику, стоял…       «Дерьмо», — мысленно выругалась она.       Чхве Гису.       День еще больше испорчен.       Гису заметил её и слегка приподнял бровь, но ничего не сказал. Его поза была расслабленной, но в ней читалась привычная угроза — будто он в любой момент мог сорваться с места и сделать что‑то непредсказуемое.       Профессор Кан поднял глаза от бумаг, увидел Ёнхи и кивнул:       — А, вот и ты. Отлично. У меня к тебе просьба, — он отложил ручку и посмотрел на обоих по очереди. — Гису сегодня после уроков будет убирать третий этаж. Я хочу, чтобы ты проконтролировала процесс.       Ёнхи замерла.       — Я? — она невольно посмотрела на Гису, который теперь откровенно ухмылялся, но в его глазах мелькнуло что‑то вроде раздражения.       — Да-да, ты, — подтвердил профессор. — Ты ответственная, внимательная, да и с Гису вы вроде знакомы. Проследи, чтобы он всё сделал как надо, без халтуры. И чтобы никаких фокусов, Гису, — добавил он, строго глядя на старшеклассника.       Гису оттолкнулся от подоконника и выпрямился. Его голос прозвучал лениво, но с явной угрозой:       — Профессор, вы серьёзно? Хотите, чтобы я драил коридоры, да ещё и под надзором какой‑то девчонки из младшего класса?       — Это не просьба, а наказание, — отрезал профессор Кан. — Вчера ты разбил окно в спортзале и отказался возмещать ущерб. Либо убираешь этаж под присмотром Ёнхи, либо остаёшься на дополнительные занятия по дисциплине до конца месяца. Выбирай.       Гису сжал челюсти, бросил короткий взгляд на Ёнхи — в нём смешались раздражение и что‑то ещё, чего она не смогла разобрать, — и наконец кивнул:       — Ладно. Пусть будет так.       Профессор снова обратился к Ёнхи:       — И ещё, — он протянул руку. — Что у тебя там в руках? Документ?       Ёнхи вспомнила про конверт и протянула его профессору.       — Это освобождение, — тихо пояснила она.       Лицо профессора смягчилось.       — Понимаю. Спасибо, что предупредила заранее. Постарайся беречь ногу. И да, насчёт задания с этим гадом — если будут сложности, сразу сообщи мне.       — Хорошо, профессор, — кивнула Ёнхи.       Они вышли из учительской вместе. Как только дверь закрылась, Гису резко остановился и повернулся к ней. Его лицо больше не было насмешливым — оно стало серьёзным, почти жёстким.       — Слушай, — произнёс он негромко. — Я сделаю эту работу. Но только потому, что так надо. И не надо смотреть на меня так, будто я какой‑то монстр.       Ёнхи на мгновение растерялась, но потом кивнула:       — Я просто выполняю поручение. И буду следить, чтобы ты всё сделал правильно. Без обид.       Гису хмыкнул, но в этот раз без злости:       — Договорились. После уроков — второй этаж. Не опаздывай.       Он развернулся и пошёл по коридору, а Ёнхи осталась стоять, пытаясь осознать, что только что произошло. Почему профессор выбрал именно её? И почему Гису вдруг заговорил с ней почти по‑человечески?       Она тряхнула головой и поспешила в класс, стараясь не думать ни о предстоящей уборке, ни о загадочном поведении Чхве Гису. Но зуд в ноге и странное предчувствие не давали ей покоя.

***

      Уроки тянулись мучительно долго. Ёнхи то и дело отвлекалась: нога зудела, мысли крутились вокруг предстоящей уборки с Гису, а ещё — вокруг того, как теперь строить расписание без физкультуры. Она машинально потирала колено под партой и старалась сосредоточиться на объяснениях учителя, но получалось плохо.       На большой перемене Ёнхи не стала никуда идти — осталась сидеть за партой, уткнувшись в учебник. Обычно в такие моменты к ней подсаживались Джихён, но сегодня ее не было.       Ёнхи не любила шумных компаний. Она вообще не слишком любила людей: их громкие голоса, навязчивые вопросы, попытки вовлечь её в разговоры, которые ей были неинтересны. В школе её считали замкнутой, даже холодной — и она не пыталась это опровергнуть. Зачем? Ей хватало Джихён и Юнги. С ними можно было помолчать, и это молчание не казалось неловким.       Она закрыла учебник, достала из сумки бутылку воды и сделала глоток. В классе становилось всё тише — ученики расходились по коридорам, кто‑то шёл в столовую, кто‑то болтал у окон. Ёнхи бросила взгляд на часы: до конца перемены оставалось десять минут.       После последнего урока ученики начали расходиться. Кто‑то спешил на кружки, кто‑то — домой. Ёнхи медленно собрала вещи, стараясь не торопиться: нога всё ещё беспокоила. Она вышла в коридор и огляделась.       Гису уже был там. Он стоял у лестницы, прислонившись к стене, в руках — ведро с водой и тряпка. Его обычная вызывающая поза, но сегодня в ней не было привычной бравады. Он выглядел… усталым.       Заметив Ёнхи, он выпрямился.       — Ну что, надзиратель, — усмехнулся он, но без прежней злости, — начинаем наш великий подвиг?       Ёнхи подошла ближе, стараясь не показывать, что нервничает.       — Давай просто сделаем это быстро, — ответила она. — Чем раньше начнём, тем раньше закончим.       Они поднялись на третий этаж. Коридор был длинным, с рядами шкафчиков по бокам и окнами в конце. Пыль на подоконниках, следы грязи у входа — работа предстояла немалая. Гису поставил ведро на пол, взял тряпку и молча начал протирать подоконник. Ёнхи наблюдала за ним, не зная, что сказать.       — Можешь не стоять столбом, — бросил он через плечо. — Если хочешь, возьми швабру и протри пол у шкафчиков. Всё равно будешь тут торчать.       Она удивилась, но спорить не стала. Взяла швабру, намочила её в ведре и начала медленно водить по полу.       Некоторое время они работали молча. Звук трения тряпки о подоконник, шорох швабры по линолеуму — эти звуки заполняли тишину.       — Почему ты не отказался? — неожиданно спросила Ёнхи, не поднимая глаз от пола. — Ну, от уборки. Мог бы просто получить наказание.       Гису замер, потом повернулся к ней.       — Потому что дополнительные занятия — это месяц ада, — ответил он сухо. — А тут два часа работы — и свободен. К тому же… — он помедлил, — профессор Кан сказал, что если я справлюсь нормально, он не будет сообщать моим родокам. А это уже кое‑что.       Ёнхи подняла на него глаза. Теперь она поняла, почему он выглядел усталым. Проблемы в семье — Гису был заложником своего положения не меньше, чем хулиганом по натуре.       Вспомнился сон. Уже давно прошлом с того момента, когда ей приснился сон с Гису, с его отцом… Он многого натерпелся. Но это не повод, расставлять ноги перед ним.       — Понятно, — тихо сказала она. Он снова вернулся к подоконнику, а Ёнхи продолжила мыть пол. Молчание больше не казалось таким напряжённым.       Через полчаса коридор стал заметно чище. Гису отошёл к окну, выжал тряпку и вдруг спросил:       — А ты почему хромаешь?       Ёнхи замерла.       — Травма, — коротко ответила она. — Старая.       — Хреново?       Вопрос прозвучал неожиданно. Не насмешливо, не с издёвкой — просто по‑человечески. Странно.       — Сейчас терпимо, — она пожала плечами. — Но нагрузки запрещены на год.       Гису кивнул, будто это что‑то объясняло.       — Ладно, — он поставил ведро у стены. — Давай заканчивать. Я тут почти всё сделал, осталось только пол протереть. Ты лучше присядь пока, а то выглядишь так, будто вот‑вот помрешь тут, а мне за тебя отвечать.       Ёнхи хотела возразить, но вдруг поняла, что действительно устала. Она опустилась на ближайшую скамейку, наблюдая, как Гису быстро и ловко заканчивает уборку.       Когда всё было готово, он вытер руки о серые брюки и подошёл к ней.       — Ну что, надзиратель, — в его голосе снова появилась лёгкая насмешка, но теперь она не казалась обидной, — отчёт готов. Всё выполнено в лучшем виде.       Ёнхи слегка улыбнулась — впервые за день.       — Подтверждаю, — сказала она. — Задание выполнено.       Они стояли у окна, глядя, как за стеклом сгущаются сумерки. Где‑то внизу смеялись ученики, проезжали машины, жизнь шла своим чередом. А между Ёнхи и Гису, кажется, только что появилась тонкая нить понимания — не дружбы, пока нет, но чего‑то нового, чего раньше не было.       — Завтра опять будешь следить? — усмехнулся Гису.       — Только если профессор прикажет, — ответила Ёнхи.       Он кивнул, потом вдруг протянул:       — До завтра, хромоножка.

***

      Ёнхи лежала на кровати в своей комнате, уставившись в потолок. В голове снова и снова прокручивались события сегодняшнего дня — особенно момент прощания с Гису. Его «До завтра, хромоножка» звучало в ушах то ли как шутка, то ли почти как… дружеское поддразнивание.       Но она резко села, обхватив колени руками.       — Нельзя ему доверять, — прошептала она вслух, словно закрепляя эту мысль в сознании. — Ни на секунду.       Память тут же вытащила на поверхность то, что Ёнхи старалась не вспоминать, — историю с Юнги. Ещё в средней школе Гису методично, шаг за шагом, превратил жизнь её лучшего друга в ад.       Из‑за этого Юнги пришлось перейти в другую школу.       Ёнхи сжала кулаки.       — Вот кто он такой, — сказала она себе. — Он не меняется. Сегодня он вежливо протирает подоконник, завтра будет смеяться надо мной так же, как над Юнги. Его вежливость — просто маска. Его «заботливые» вопросы — часть игры.       Она встала и подошла к окну. За стеклом мерцали огни города, где‑то вдали сигналила машина, но Ёнхи ничего не замечала. Перед глазами всё ещё стоял Юнги — тот, каким он был до встречи с Гису: весёлый, открытый, готовый дружить со всем миром. И тот, каким стал после: замкнутый, настороженный, боящийся доверять людям.       — Я не повторю его ошибки, — твёрдо произнесла Ёнхи. — Я буду выполнять поручение профессора Кана, буду следить за уборкой. Но близко к себе его не подпущу. Никаких разговоров, никаких «дружеских» жестов. Гису нельзя доверять. Точка.       Она выключила лампу и легла, но долго ещё смотрела в темноту, повторяя про себя, как мантру:       «Гису нельзя доверять. Гису нельзя доверять».